Дети Равнин | Children of the Plains (джен)

После ночного пиршества деревенским пришлось встать с рассветом и вернуться к повседневным заботам. Скот нужно было накормить и напоить, огороды прополоть, а созревшие овощи собрать. Лето закончилось, пришла пора сажать капусту, лук и другие культуры, которым не страшна прохлада. Помимо этого, требовалось лепить горшки, заготавливать древесину и выделывать шкуры. С красными от недосыпа глазами, то и дело зевая, жители Яла-тене выбирались из постелей и молча принимались за работу.

Совсем иначе обстояли дела у кочевников. По обычаю они отсыпались после гулянок, пока жажда и голод не заставляли их подняться. Отпраздновав удачную охоту или победу в битве, они вставали, лишь когда переставала раскалываться голова, седлали лошадей и отправлялись дальше. Но теперь, после Встречи Лун, отряд Карады продолжал пировать каждую ночь. А единственная, кто мог бы положить этому конец, сама Карада, почему-то совсем перестала появляться среди гуляк.

Амеро, как и остальные жители деревни, был занят по горло. Прошло три дня, прежде чем он нашёл время навестить сестру. К тому времени лагерь кочевников напоминал место страшного бедствия. Гроза, разразившаяся в ночь праздника, повалила большинство кое-как поставленных шатров, а жители равнин были слишком пьяны, чтобы заняться их починкой. Самые отчаянные любители выпивки засыпали прямо там, где падали, проводя ночи под открытым небом.

Единственным кочевником в хорошем настроении оказался добродушный великан Пакито. Амеро увидел, как тот сидит возле покосившегося шатра, выливает дождевую воду из сапог и улыбается. Прошлой ночью над долиной прошла ещё одна гроза — не столь сильная, как предыдущая, но промочившая всё вокруг ничуть не хуже.

— Смотрю, настроение у тебя прекрасное, несмотря ни на что, — приветствовал его Амеро.

— А что такое? — удивился Пакито.

— Да хотя бы то, что твои сапоги ещё несколько дней не высохнут.

Пакито блаженно вздохнул.

— Да какая разница, мокрые у меня ноги или сухие, когда утро такое замечательное!

Амеро уже собирался спросить, чем именно оно так замечательно, но тут его перебила Самту. Темноволосая кочевница высунула голову из шатра, прищурилась от тусклого утреннего света и прохрипела:

— Ох, помогите! Воды есть? Клянусь всеми предками, я, кажется, умираю!

Не переставая улыбаться, Пакито протянул ей бурдюк. Самту тут же скрылась обратно в шатре. Амеро не удержался от смеха.

— Теперь понятно! Ты обзавёлся женщиной!

— Скорее уж она мной обзавелась. Я с женщинами всегда был неуклюж, как неповоротливый бык, зато Самту решила меня не отпускать!

От избытка счастья Пакито подбросил сапог высоко в воздух и радостно заорал. Сапог упал прямо на спавшего неподалёку кочевника. Тот подскочил, осыпая великана проклятиями. Из шатра донёсся стон Самту, велевшей Пакито заткнуться.

— По-моему, это и называется любовью, — заметил Амеро.

Помахав рукой, он направился к шатру Нианки.

Кочевники постепенно пробуждались после очередного пьяного забытья. В лагере слышались стоны, кашель и ругань. Со всех сторон требовали воды, но на этот раз её не хватало. Несколько жителей равнин, моргая и спотыкаясь, побрели к озеру, где повалились на животы и принялись жадно лакать холодную воду.

Добравшись до шатра сестры, Амеро окликнул её. Лежавшие поблизости кочевники ответили проклятиями, но он не обратил на них внимания.

— Нианки, ты здесь?

— Да, — тихо отозвалась она.

Он приподнял полог и присел, заглядывая внутрь. Нианки сидела спиной ко входу. На ней была лишь короткая рубаха из оленьей кожи, доходившая до середины бёдер. Длинные волосы спутались и сбились в колтуны.

— Нианки?

— Амеро.

Она даже не повернулась, чтобы поприветствовать брата.

— С тобой всё хорошо?

Нианки опустила голову.

— Мне приснился странный сон, — пробормотала она. — Я думала, что это сон. Но проснулась, а он всё никак не заканчивается.

Она оглянулась через плечо. Загорелое лицо выглядело непривычно бледным. Даже в полумраке шатра Амеро заметил тёмные круги под глазами сестры.

Он опустился на колени у входа, придерживая спиной полог, чтобы внутрь проникал дневной свет.

— Твои люди опять всю ночь гуляли, — заметил он. — Ты хорошо себя чувствуешь? Со дня праздника мы ни разу не виделись.

— Заходи, Амеро. И опусти полог.

Он вполз внутрь. В маленьком шатре было душно и влажно, почти ничего не видно. Лишь сквозь крошечные дырочки в шкурах пробивалось несколько тонких лучиков света.

— Со мной что-то случилось, — сказала Нианки, по-прежнему сидя к нему спиной.

— Что? Ты заболела?

— Не… не совсем обычной болезнью.

Она глубоко вдохнула, задержала дыхание, а затем медленно выдохнула.

— Амеро, ты веришь, что мы брат и сестра?

Вопрос был настолько странным и неожиданным, что Амеро растерялся.

— Конечно.

— А если наши воспоминания обманывают нас? Если на самом деле мы вовсе не родственники?

В её голосе звучало напряжение, почти отчаяние.

Амеро уселся на землю и уставился на сгорбленные плечи сестры, едва различимые в душном полумраке. Вопросы Нианки сбивали с толку, но по её голосу он понимал, насколько это важно.

— Мы ведь помним одно и то же, — сказал он. — Всё, что случилось с нами до того дня, когда много лет назад напали йеви.

— А если мы всё-таки не родные? Допустим, тебя нашли младенцем, брошенным в саванне. Что, если это правда, а Ото и Кинар просто вырастили тебя, но вовсе не были твоими настоящими родителями?

Недоумение сменилось потрясением.

— Что ты хочешь сказать? Я тебе не брат?

Нианки резко обернулась и схватила его за руки. Глаза её потемнели от тревоги.

— А если это правда? — прошептала она.

Амеро посмотрел на шершавые ладони сестры, с такой силой сжимавшие его руки.

— Я бы очень удивился, — неуверенно ответил он. — Из детства я помню только Ото, Кинар, Менни и тебя. Если меня нашли младенцем, откуда бы я мог узнать об этом, если никто не рассказал?

Он медленно поднял глаза и встретился с её взглядом. Нианки плакала. Беззвучно, не произнося ни слова. Амеро никогда прежде не видел её слёз, даже когда они были детьми.

— Ты всего на два года старше меня, — продолжил он. — Откуда тебе помнить моё рождение? А уж тем более то, как меня могли найти?

Нианки выпустила его руки и снова отвернулась.

— Тебя никто не находил, Амеро, — пробормотала она. — Ты мой брат.

У Амеро закружилась голова. Казалось, над ним разыграли злую шутку, только шутница почему-то плакала вместо того, чтобы смеяться.

— Да что всё это значит? — потребовал он. — Почему ты так странно себя ведёшь?

Нианки вытерла щёки тыльными сторонами ладоней и несколько раз глубоко вдохнула, стараясь прийти в себя.

— Ничего, — ответила она, вновь заговорив привычным суровым голосом. — Слишком много вина и дурных снов.

Амеро приподнялся на одно колено.

— Похоже, весь твой отряд страдает тем же самым, — заметил он. — Все, кроме Пакито.

Он рассказал, что произошло между здоровяком и Самту.

— Хорошо, — отчётливо произнесла Нианки. — Мужчине нужна хорошая спутница.

Снаружи раздались крики. Кричали мужчины и женщины, голоса были хриплыми и злыми. Амеро поднялся и откинул полог шатра. Мимо бежали кочевники, направляясь к небольшой толпе, собиравшейся на краю деревни. Именно оттуда доносились сердитые вопли.

— С самого праздника между твоими людьми и моими то и дело вспыхивают ссоры, — вздохнул Амеро. — Если так пойдёт дальше…

Он не закончил и поспешил выяснить, что происходит. Нианки отправилась следом, даже не переодевшись. На ней оставалась длинная рубаха из оленьей кожи. Выйдя наружу, девушка заслонила глаза ладонью от тусклого дневного света.

Амеро с трудом пробрался сквозь враждебно настроенную толпу кочевников. Они окружили дом виноделки Хулами. Поначалу он подумал, что жители равнин пришли обвинять её вино в своей головной боли и нестерпимой жажде. Но, приблизившись, обнаружил, что они осаждают женщину требованиями налить ещё.

Хулами стояла, прижавшись спиной к собственной двери. По обе стороны от неё расположились два ученика, державшие толстые мешалки, точно дубины. В мужчине, который громче всех кричал на виноделку, Амеро узнал Таркву, одного из главных воинов Нианки.

— Как это ты не дашь нам вина?! — ревел Тарква. — Три дня назад целый чан бесплатно раздавала, а теперь, значит, всё кончилось?!

— Тогда был праздник! — горячо возразила Хулами. — За вино, которое я делаю, деревенские приносят мне еду и другие товары. Не могу же я каждый день раздавать его даром! Если вам, вонючим болванам, хочется ещё вина, придётся меняться, как всем остальным!

Амеро поморщился от резких слов виноделки. Люди Карады немедленно ответили оскорблениями. Самым мягким из услышанного оказалось «кровососущая гадюка».

Тарква выступил из толпы. Ученики тут же выставили мешалки, уперев испачканные виноградным соком концы ему в грудь.

Кто-то закричал:

— Убей их, Тарква! Перебьём всех и возьмём сколько захотим!

Амеро бросился к передним рядам толпы, размахивая руками и пытаясь привлечь внимание. Но крики заглушали его голос. Никто особенно не прислушивался, пока рядом не появилась Нианки.

— В чём дело? — громко спросила она.

— Эта кислая баба думает, что может один день поить нас вином, а на следующий прятать его от нас! — прорычал Тарква. — Сейчас мы ей покажем!

Толпа за его спиной одобрительно взвыла.

Нианки повернулась и оттолкнула обоих учеников. Хулами с надеждой посмотрела на Амеро, но прежде чем тот успел что-нибудь сказать, Карада наклонилась к её уху и что-то прошептала. Виноделка побледнела и отошла от двери.

Тарква издал торжествующий клич. Толпа подхватила его и ринулась вперёд. Нианки упёрлась руками в косяки и загородила проход.

— Ты что делаешь, Карада? — спросил Тарква.

— Сейчас отойду, — спокойно ответила она. — Можете выпить всё, что найдёте. Хоть ночные горшки осушите, если охота. Но если сегодня вы лишите эту женщину заработка, в Арку-пели больше никогда не будет вина.

Она опустила руки. Разъярённые кочевники замешкались.

— Это какая-то хитрость, — сказала женщина в переднем ряду. — Карада нас дурачит.

— Никакой хитрости, — ответила Нианки. — Сорвёшь сегодня с дерева все яблоки — завтра ни одного не останется. Выпьете всё деревенское вино — оно закончится, а завтра вы проснётесь с той же жаждой и тяжёлой головой.

Она отошла от двери, скрестила руки на груди и прислонилась к стене.

— Так что вперёд.

Несколько кочевников неуверенно шагнули к двери. Нианки внимательно посмотрела на них.

— И не думайте, что потеряете только вино, — всё тем же будничным тоном добавила она. — Начнёте грабить деревенских — завтра вам даже бычьего языка не дадут.

— Но мы пить хотим! — крикнул кто-то.

— Вон целое озеро! Или не заметили? — огрызнулась она.

Толпа нехотя отступила от двери Хулами. Кочевники продолжали недовольно ворчать.

— Что такое? — окликнула их Нианки. — Вино разонравилось?

Кочевники угрюмо расходились, направляясь к озеру, где воды было сколько угодно и за неё не требовали платы. Тарква задержался в нескольких шагах от дома. Из толпы появился Хату, который по сравнению с остальными выглядел на удивление бодрым. Он подошёл к Таркве, и они о чём-то заговорили.

Хулами скрылась в доме и вскоре вернулась с глиняным кувшином вина.

— Карада, это тебе, — сияя от радости, сказала она. — Ты спасла мне жизнь!

К ним подошёл Амеро.

— Хорошо ты с ними справилась, — заметил он.

Нианки поставила наполненный до краёв кувшин к ногам и слабо улыбнулась.

— Какие бы они ни были свирепые, всё равно сущие дети. Захотелось чего-нибудь — подавай немедленно. Можно заставить их слушаться побоями, но я сегодня слишком устала для этого. А можно объяснить, чего они лишатся, если поступят по-своему.

Она пожала плечами.

— Обычно помогает.

В двадцати шагах от них Тарква и Хату наблюдали за разговором. Обменявшись несколькими словами, они ушли вслед за остальными к озеру.

Нианки подняла кувшин и вернула его Хулами. Виноделка растерялась.

— Разве не хочешь?

— Лучше не надо. Да и заплатить за него мне нечем.

Она медленно пошла прочь, двигаясь непривычно скованно. Амеро и Хулами смотрели ей вслед.

— Сегодня она какая-то другая, — заметила виноделка. — Знаешь, этим утром она больше похожа на обычную женщину, чем на воительницу и вождя.

Хулами умолкла, продолжая наблюдать за удалявшейся Нианки.

— Как думаешь, что с ней? — спросил Амеро, тревожась за сестру, которую только недавно вновь обрёл. — С утра ведёт себя странно. Даже плакала. И всё время словно о чём-то думает. Не заболела ли?

Хулами быстро взглянула на него искоса.

— Заболела? Не совсем, — ответила она. — Если бы я не знала её получше, поклялась бы, что Карада влюбилась.

Такая мысль никогда прежде не приходила Амеро в голову.

— Думаешь, это возможно?

— Конечно. Я достаточно пожила на свете, чтобы узнавать такое выражение на женском лице.

Амеро вспомнил Па’алу и странное поведение Нианки в праздничную ночь. Возможно, за несколько дней размышлений, которым помогли вино Хулами и известие о Пакито с Самту, сестра по-новому взглянула на Па’алу. Интересно, где он сейчас? Охотнику стоило бы рассказать, что чувства Нианки, похоже, изменились.

* * *

Проснувшись, Па’алу был уверен, что умер.

В ночь праздника, едва разразилась гроза, он убежал прочь, сломя голову бросившись в темноту под хлещущим дождём. Единственным желанием было разыскать эльфийского жреца и потребовать снять заклятие. Два дня Па’алу прождал в чашеобразной котловине, но Ведведсика так и не появился. Отчаявшись, всё ещё не оправившись от случившегося, охотник вернулся на окраину кочевого лагеря, где его встретили несколько товарищей, продолжавших пировать. Они раз за разом предлагали вино, и Па’алу пил вместе с ними.

Когда наконец закончились и вино, и еда, Па’алу покинул товарищей. Где-то в глубине затуманенного, пропитанного вином сознания по-прежнему теплилась мысль разыскать эльфийского жреца. Тогда он решил поискать в другом месте. Поздно ночью охотник перебрался через подвесной мост и, пошатываясь, побрёл вверх по тропе лесорубов. Он постоянно спотыкался о глубокие борозды, оставленные волочившимися брёвнами. В конце концов силы оставили его, и он рухнул на осыпь из мелкой гальки.

Проснувшись на третье утро после праздника, Па’алу обнаружил, что лицо и руки онемели от ночёвки на камнях. На одно безумное мгновение ему показалось, будто он действительно умер и лежит в собственной могиле. Охотник с трудом сглотнул и попытался пошевелить непослушными конечностями. Ступни дёрнулись, отозвавшись болезненным покалыванием, хотя руки по-прежнему оставались бесчувственными. Значит, возможно, он всё-таки жив.

Па’алу перевернулся. Яркий свет неба, затянутого облаками цвета слоновой кости, обжёг лицо, точно раскалённое клеймо. С невероятным усилием, от которого на лбу выступили капли пота, он сумел прикрыть измученные глаза онемевшей рукой. Слишком много вина. Непростительно много.

Амулет.

Эта мысль заставила его так резко сесть, что затёкшие мышцы взвыли от боли. Па’алу раскачивался из стороны в сторону, пока затуманенный разум пытался восстановить события последних… скольких же дней? Особенно праздничной ночи. Куда делся амулет, который дал ему Ведведсика? Он принялся ощупывать перепачканную грязью одежду, но ничего не нашёл.

Туман в голове немного рассеялся. Он ведь уже воспользовался амулетом, верно? На празднике протянул его Караде. Дракон попытался отобрать вещицу. Па’алу выхватил нож. Потом сверкнула молния, посланная драконом. А в следующий миг он лежал на песке, и амулета у него уже не было.

Его подняла Нианки. Нианки и Амеро.

Нианки и Амеро.

— Ох, предки мои! — простонал Па’алу, закрывая лицо руками.

— Не вини мёртвых за ошибки живых.

Па’алу вздрогнул от неожиданного голоса и попытался подняться. Когда затуманенный взгляд прояснился, он увидел Накрис, сидевшую со скрещёнными ногами в нескольких шагах от него. Её лошадь была привязана к молоденькой сосенке. Воспоминания об ужасной ночи настолько поглотили охотника, что он даже не услышал её приближения.

— Зачем ты здесь? — простонал он, слишком подавленный собственными бедами, чтобы по-настоящему интересоваться ответом.

— Тебя искала, — ответила Накрис.

Она выглядела чисто вымытой, волосы были гладко зачёсаны назад и туго перевязаны. Кожаную одежду женщина натёрла пемзой, отчего та заметно побелела.

— Ну вот, нашла.

Не обращая внимания на неприветливый тон, Накрис протянула полный бурдюк воды. Он провисел в её руке лишь мгновение: измученный жаждой Па’алу тут же схватил его. Запрокинув голову, он принялся жадно пить. Вода стекала по шее и груди.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, он произнёс:

— Спасибо.

Накрис ничего не ответила, продолжая пристально его разглядывать. Под её жёстким взглядом Па’алу внезапно почувствовал себя неловко и, сам того не замечая, принялся приглаживать пальцами волосы и бороду, стараясь выглядеть поприличнее.

— Зачем ты здесь? — наконец спросила Накрис.

— Перепил и заблудился.

— Нет, я спрашиваю, зачем ты вообще в отряде.

Он перестал приглаживать волосы.

— Чтобы идти за Карадой.

— Это единственная причина?

— А какие ещё нужны?

— А если Карада погибнет в бою или умрёт от болезни? Ты и тогда останешься с отрядом?

К рукам и ногам Па’алу постепенно возвращалась чувствительность. Это было мучительно, словно его одновременно кусала тысяча слепней. Однако он заставил себя не обращать внимания на боль и ответил:

— Я остался бы с братом. Был бы рядом с Пакито.

Накрис слегка кивнула.

— Разумный ответ. Ты знаешь, что после праздника Пакито нашёл себе женщину?

По лицу Па’алу было видно, что он ничего об этом не слышал, и Накрис добавила:

— Самту.

— Повезло ему.

Но голос охотника совсем не соответствовал добрым словам. Известие о счастье брата, когда сам Па’алу был так несчастен, оставило во рту горький привкус, словно он наглотался золы.

— Ты один из лучших охотников и разведчиков нашего отряда, Па’алу, — продолжила Накрис. — Если пути Карады и отряда разойдутся, за кем ты пойдёшь?

Теперь Па’алу начал понимать, куда она клонит, и покачал головой.

— Неужели вы снова задумали отнять у Карады её людей? Смерть Сессана вас ничему не научила?

— Научила, что никому из нас не одолеть Караду в одиночку. Чтобы добиться своего, лучшим из нас придётся объединиться.

Па’алу поднялся и бросил бурдюк на гальку перед Накрис.

— Ты дура, — прямо сказал он. — Карада и есть отряд. Без неё никакого отряда не будет.

Он собрался пройти мимо, но Накрис спросила:

— А если Карада предаст своих людей? Что тогда?

— Несёшь чепуху. Только потому, что ты принесла мне воду, я не стану рассказывать Караде об этом разговоре…

Накрис резко вскочила, схватила его за плечо и развернула к себе.

— Да Карада уже предаёт отряд! Сегодня утром она встала на сторону грязноногих!

Па’алу узнал презрительное прозвище деревенских, которое всё чаще звучало среди кочевников.

— О чём ты говоришь?

Накрис рассказала, что произошло возле дома виноделки Хулами.

— Карада прогнала собственных людей, оставив их без вина, а сама получила целый кувшин! Она так упивается властью, что совсем позабыла о благополучии своего народа!

— Лжёшь! Сколько раз она оставалась голодной, чтобы накормить других? Сколько ночей не спала, чтобы остальные могли отдохнуть? Караде плевать на собственные удобства. Она живёт, как горная коза: ведёт своё стадо опасными тропами и довольствуется самой скудной едой и водой!

Накрис скрестила руки на груди.

— Всё это было до нашего прихода в эту странную долину. А теперь здесь вдоволь мяса, вина и есть мужчина, которого она может любить.

Последние слова пронзили больную голову Па’алу. Он схватил Накрис за грудки выбеленной кожаной рубахи и приподнял, заставив покачиваться на цыпочках.

— Что ты сказала? — прошипел он.

Не сопротивляясь, она ответила:

— Аркуден. Глава деревни. Её брат.

Па’алу ослабил хватку, и Накрис отступила. С широко раскрытыми от ужаса глазами он прошипел:

— Почему ты так говоришь?

— Разве не очевидно? Её давно потерянный брат оказался жив, предложил вдоволь еды и удобств. Почему бы ей не встать на его сторону против всех нас?

Па’алу успокоился, поняв, что Накрис ничего не знает об амулете и его действии. Но ярость и отчаяние из-за провалившегося замысла вновь нахлынули на него.

— Па’алу, ты меня слушаешь?

Он посмотрел на неё, и женщина серьёзно продолжила:

— Присоединишься ты к нам или нет — решай сам, как подскажет дух. Но я должна знать одно: расскажешь ли ты Караде о нашем разговоре?

Грудь Па’алу сжалась от мучительной тоски. Рассказать Караде? Да как он вообще сможет снова посмотреть ей в глаза?

— Нет, — ответил он. — Не расскажу.

Накрис настороженно смотрела на него.

— Поклянись предками.

Голова раскалывалась от боли, а жила на шее, казалось, вот-вот прорвёт кожу. По сравнению с нынешними мучениями и душевной болью гнев духов предков представлялся чем-то далёким, как огромное серое море.

— Клянусь, — без колебаний произнёс Па’алу. — Духами моих предков.

Он ушёл, оставив Накрис возле лошади. Когда охотник скрылся из виду, из-за камней ниже по ложбине вышли двое мужчин и подошли к ней.

— Ну? — спросил Хату.

— Пока он к нам не присоединится, — сообщила Накрис.

— Я так и говорил, — заметил Тарква.

Хату потрогал рукоять кремнёвого ножа.

— А не выдаст ли он нас?

— Не думаю, — сказала Накрис. — Пьяный он или трезвый, его слово крепче гранита.

— Говорят, он пытался вспороть себе живот прямо перед Карадой, Аркуденом и драконом, — с усмешкой произнёс Тарква.

— Если он теряет рассудок, тем лучше, — ответил Хату. — Это может сыграть нам на руку. Пока он жив и молчит, всё равно остаётся опасным. А живой безумец, возможно, станет лучшим оружием против Карады, какое только можно найти.

* * *

Дураникс покинул долину почти сразу после того, как увидел Ведведсику на скале над Яла-тене. В поисках эльфийского жреца дракон пролетел на юг до самого огромного леса, на который претендовал Сильванос, но не обнаружил ни малейшего следа Ведведсики. Вероятно, жрец уже вернулся в эльфийский город и теперь пытался осуществить свои замыслы с помощью жёлтого камня.

Дураникс с силой заработал крыльями, набирая высоту. Он поднялся так высоко, что даже его непробиваемая бронзовая чешуя содрогалась от лютого холода. Вглядевшись на юг, дракон сумел различить на горизонте едва заметное бледно-золотистое сияние, возвещавшее о далёком Сильваносте.

Удивительно. Подумать только, на свете существует такое огромное скопление существ, что свет их бесчисленных костров окрашивает ночное небо! Отчасти Дураниксу хотелось совершить долгий перелёт и собственными глазами увидеть это чудо. Но вместо этого он описал широкую дугу и участил взмахи крыльев.

Убедившись, что Ведведсика уже вне досягаемости, дракон стремился как можно скорее вернуться в Яла-тене. Теперь было ясно: Па’алу заключил с эльфийским жрецом какую-то сделку. Бронзовый диск содержал столько силы, что светился для драконьего зрения даже в сжатом кулаке человека. Однако к тому времени, как Дураникс завладел диском, вся заключённая в нём сила уже высвободилась и подействовала на что-то или кого-то. Нужно было непременно выяснить, что произошло.

Под летящим драконом медленно разворачивались просторы земли. Густые эльфийские леса уступили место травянистым равнинам. По мере приближения к горам, скрывавшим озеро у водопада, саванна начинала вздыматься пологими холмами. Впереди всё выше поднимались горные вершины, а на их склонах густели облака. Вскоре Дураникс уже скользил в безмолвной вышине, один среди облаков. Лишь самые высокие пики торчали из белой пелены.

Раздражало, конечно, что Ведведсике удалось заполучить камень, но всё-таки лучше уж он, чем Стенн или люди. Эльф обладал некоторыми знаниями о высших силах и опытом обращения с ними. Однако попытка воспользоваться самородком могла преподнести ему весьма неприятный сюрприз. Заключённое в камне могущество многократно превосходило силу любого талисмана или магического предмета, с каким жрецу прежде доводилось сталкиваться. В конце концов камень мог попросту поглотить своего нового хозяина.

Ведведсика напомнил Дураниксу жаждущего кентавра из истории, которую когда-то рассказал Амеро. Кентавр встал под грозовой тучей, закрыл глаза и открыл рот, ожидая освежающего дождя. Но вместо капель на него обрушилась раскалённая добела молния. Как говорили люди: «Ждал дождя — дождался беды». Эльфийский жрец надеялся подчинить камень своей воле, но в итоге сам мог оказаться сломленным. И не только в переносном смысле.

Дураникс учуял запах водопада за двадцать лиг и начал снижаться сквозь облака. Он раз облетел гору, сверкая чешуёй в лучах утреннего солнца, а затем устремился к пещере. Задними когтями дракон зацепился за край проёма. На мгновение повис, стряхивая воду с длинной морды. В пещере пахло человеком. Но это был не Амеро.

Дураникс спрыгнул на пол, и от его приземления содрогнулась гора. В пещере царила темнота, но далеко слева, возле маленького нижнего выхода, дракон разглядел слабое свечение живого тепла.

— Выходи, мышка, выходи, — прогудел он нараспев, совершенно не по-драконьи.

Нианки отошла от корзины подъёмника и встала, сложив руки перед собой.

— А-а, вовсе не мышка, — заметил Дураникс. — Скорее волчица.

— Оставь свои шуточки, дракон, — сказала она. — Мне нужно спросить тебя кое о чём важном.

Дураникс опустился брюхом на пол, подогнув под себя могучие ноги толщиной с древесные стволы.

— Говори, Нианки.

— Карада, — резко поправила она. — Нианки — старое, пустое имя. Оно звучит правильно только из уст моего брата.

— Тогда говори, Карада.

Она шагнула вперёд, и дракон увидел, что её щёки мокры от слёз, а глаза покраснели. Длинные усики на морде Дураникса удивлённо дрогнули.

Глубоко вдохнув, Карада заговорила:

— Я знаю, что ты обладаешь огромным могуществом. За последние дни сама кое-что видела. Но насколько оно велико?

— Настолько, насколько велик я сам. Ни больше ни меньше.

Карада посмотрела на него с отвращением, и Дураникс раздражённо добавил:

— Я не пытаюсь говорить загадками или стихами, женщина! Просто не знаю, как измерить собственную силу. Насколько могущественно солнце? Насколько силён ветер?

Он опустил подбородок на каменный пол, так что огромные глаза оказались почти на одном уровне с её глазами.

— Зачем ты спрашиваешь?

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Карада.

В её голосе слышалась неподдельная боль.

— Я… Я схожу с ума.

— Для большинства людей путь недолгий.

Но Караде было не до шуток. Она выхватила из-за пояса кремнёвый нож и замахала им перед огромным драконьим глазом.

— Не смей надо мной издеваться! — закричала она дрожащим от волнения голосом. — Выслушай меня, иначе я прямо сейчас отправлюсь в этот путь!

Угрожать бронзовому дракону коротким острым куском кремня было нелепо. Дураникс даже не шелохнулся. В тишине пещеры громко щёлкнули его веки, когда он моргнул. Однако Карада явно говорила совершенно серьёзно, и дракон смягчился:

— Продолжай, пожалуйста. Только спокойно.

Она убрала нож за пояс и провела рукой по золотисто-каштановым волосам.

— У меня… У меня какая-то… болезнь в голове, — запинаясь, произнесла она. — Не знаю, откуда взялась, и понятия не имею, как от неё избавиться.

— Какие признаки?

Карада сглотнула. Во рту внезапно пересохло. Голос стал едва слышен.

— Я всё время думаю об одном мужчине. С каждым вдохом мне чудится его имя. Стоит закрыть глаза — вижу его лицо. А если долго представляю его, лицо горит, руки и ноги слабеют.

— Тут нет ничего загадочного. С людьми это случается постоянно. Ты влюбилась. Разве прежде никогда не любила?

Нианки резко повернулась на месте.

— Нет! Никогда! В отряде были мужчины, которыми я восхищалась. Пакито силён и верен, Хату прекрасный следопыт. Даже Сессан был хорошим бойцом, когда не слушал яд, который Накрис вливала ему в уши…

Её голос постепенно стих.

— Но теперь всё иначе. Мне становится плохо… вот здесь.

Она прижала ладонь к животу.

— И мысли появляются. Странные мысли.

— Не сомневаюсь, — поспешно отозвался Дураникс.

Меньше всего на свете ему хотелось выслушивать сокровенные мысли этой воительницы.

— За годы наблюдений за людьми я понял, что любовь — невероятно сильное чувство. Она делает человека счастливым и несчастным, нередко одновременно.

Он приподнял металлическую бровь и добавил:

— По-моему, ты ничем не отличаешься от остальных. Просто ещё не привыкла к этому.

Но Нианки не уловила насмешки в его голосе. Руки безвольно повисли вдоль тела, она уставилась в пол и бесцветным голосом произнесла:

— Я влюблена в Амеро.

Тлевшее в сознании Дураникса подозрение внезапно вспыхнуло ослепительной догадкой. Виновником всего должен был быть диск, который Па’алу прятал в ночь праздника. Охотник пытался заставить Караду взять его за руку, пока сам держал диск. Значит, заклинание, несомненно наложенное Ведведсикой, предназначалось для них двоих. А то, что произошло, должно быть, вышло случайно.

Или именно такого исхода Ведведсика и добивался?

— Ты меня слышал? — потребовала Карада.

Дураникс отвлёкся от мыслей и посмотрел на её встревоженное, сердитое лицо.

— Да, слышал, — заверил он. — Люди ведь не вступают в брачные союзы со своими братьями и сёстрами?

— Нет!

Её глаза расширились от отвращения к самой себе. Карада схватилась за голову обеими руками.

— Сама мысль об этом ужасна! Как я могу испытывать такое к Амеро, если мы рождены от одной плоти и одного духа? Как во мне могло появиться столь противоестественное чувство?

Дураникс ничего не ответил. Вместо этого он приподнялся на задних лапах и содрогнулся всем телом, уменьшаясь до человеческих размеров. Нианки, погружённая в собственное горе, стояла с опущенной головой и не заметила превращения. Она вздрогнула, когда человеческая рука коснулась её плеча. Подняв глаза, девушка отшатнулась ещё сильнее.

На этот раз Дураникс принял совершенно новый облик. Перед ней стоял высокий, мускулистый житель равнин с глубоко загорелой кожей и блестящими чёрными волосами до пояса.

— Успокойся! — сказал он. — Я изменил облик, чтобы кое-что тебе показать.

— Что именно?

— Внешность — лишь видимость. Каждое существо неповторимо благодаря собственному духу. Захоти я, мог бы принять облик Амеро. Но разве от этого я стал бы Амеро? Конечно нет.

В голове Нианки царил такой сумбур, что она совершенно не поняла смысла его примера.

— Ты хочешь сказать, что мне позволительно испытывать такие чувства? — изумлённо спросила она.

— Нет.

Дураникс вздохнул, в очередной раз поражаясь человеческой тупости.

— Думаю, Карада, ты стала жертвой чьего-то заговора.

Он рассказал ей о Па’алу и амулете. Наблюдая, как лицо девушки наливается тревожной краснотой, а тело начинает дрожать от ярости, дракон решил не упоминать имени Ведведсики. Сейчас Карада была способна на любую глупость, даже отправиться мстить эльфийскому жрецу. Такой поход почти наверняка закончился бы её смертью.

Когда Нианки наконец заговорила, голос её превратился в хриплый, яростный шёпот:

— Ты хочешь сказать, что я мучаюсь этой противоестественной любовью из-за Па’алу?

Дураникс кивнул.

Она стиснула кулаки и заговорила, с каждым словом повышая голос:

— Ах ты, пёс, жрущий нечистоты! Ползучая, хладнокровная, жалкая тварь!..

Дураникс поднял руку.

— Не думаю, что Па’алу желал тебе зла. Скорее всего, он обменял самородок на какой-то магический талисман. Тот должен был высвободить силу, когда ты к нему прикоснёшься, и заставить полюбить Па’алу. Но произошла путаница, и заклинание подействовало на тебя и Амеро.

Нианки тяжело дышала, пытаясь справиться с яростью. Густая багровая краска постепенно сошла с лица, уступив привычному загару. Но избавиться от власти чар девушка не могла, поэтому следующим её вопросом стало:

— А Амеро чувствует ко мне то же самое, что я к нему?

— Похоже, на него заклинание не подействовало. Нужно найти Па’алу и выяснить, как именно должен был работать талисман.

От неистовой ярости Нианки мгновенно перешла к отчаянию. Она разрыдалась при одной мысли, что Амеро, возможно, мучается так же, как она. Представить, что любимый человек испытывает такую боль, оказалось невыносимо.

Дураникс молча смотрел на её слёзы. Он сочувствовал девушке, но совершенно не знал, что сказать.

— Значит, мы вернулись к прежнему вопросу, — произнесла она, шмыгая носом и вытирая его рукавом. — Ты можешь мне помочь?

Дураникс повернулся к ней. Его чёрные, нечеловеческие глаза внимательно оглядели девушку с головы до ног.

— Не могу, — наконец ответил он. — Если бы эта сила проникла в тебя извне, она оставила бы духовную рану. Я сумел бы её увидеть и, возможно, вытянуть силу в подходящее вместилище — кристалл или металлический предмет. Но я не чувствую в тебе ничего чужеродного. В том и заключается коварство этих чар. Каждый человек способен любить. Просто твоё чувство направили по противоестественному пути. И я ничего не могу с этим поделать.

— Неужели ты не можешь хотя бы своей силой изменить того, кого я люблю? — отчаянно спросила она.

— Я не владею подобным искусством. Если стану действовать вслепую, могу причинить тебе вред. Или, что ещё хуже, убить.

Нианки горько рассмеялась.

— Смерть не может быть хуже этого.

На несколько мгновений лицо её исказилось от нестерпимой муки. Затем оно внезапно разгладилось. Карада решительно направилась к нижнему выходу, миновав корзину подъёмника, лежавшую на боку. Она остановилась в проёме. Длинная рубаха трепетала на ветру, поднимавшемся от водопада.

— А я могу сделать то, чего не способен дракон! — крикнула она. — Я знаю, как вылечить сердце от несчастной любви!

И прыгнула.

Дураникс двумя прыжками преодолел расстояние до выхода. Не останавливаясь, он бросился следом. Через мгновение его накрыла низвергавшаяся стена воды. Уже падая, дракон в человеческом облике раскинул руки и начал расти, принимая истинный облик.

Мощный поток увлекал его вниз, к озеру. Сквозь ледяную толщу падающей воды Дураникс разглядел тепло тела Нианки, кувыркавшегося в воздухе уже на полпути к подножию водопада. Он плотно прижал крылья к спине и камнем устремился вслед за ней.

Опустив голову, вытянув шею и направив морду прямо навстречу собственной неминуемой гибели, дракон настиг Нианки и схватил её передней лапой. Девушка обмякла и не сопротивлялась. Дураникс резко расправил крылья, стараясь замедлить падение, но напор водопада оказался настолько силён, что кость левого крыла переломилась возле самого туловища.

Боль.

Давно уже Дураниксу не доводилось испытывать настоящую боль. Уколы копья Генты и даже удар духовной силы Ведведсики казались теперь лёгкими шлепками. Последний раз дракон испытывал столь страшные мучения в тот день, когда лавина погребла его родное гнездо. Тогда на него обрушилась целая гора. Он лежал в темноте под камнями, погребённый вместе с матерью и братьями и сёстрами, задыхался, пока ломались кости и сокрушалось тело.

Нужно было замедлить падение. Дураникс отвёл плечи назад, силой расправляя крылья. В сломанном крыле кость заскрежетала о кость. Дракон взревел от боли. Восходящий поток воздуха возле бурлящего водопада подхватил его и замедлил падение ровно настолько, чтобы он успел выставить три свободные лапы перед ударом о землю. От страшного приземления во рту появилась кровь. Но даже сквозь багровую пелену боли Дураникс помнил, что держит в левой передней лапе. Он наклонился вправо, осторожно опустил лапу на землю и разжал когти. Нианки без чувств выкатилась на землю. Дураникс повалился набок, вздрогнул всем телом и затих.

Сквозь грохот воды и туман, застилавший сознание дракона, пробился голос Амеро.

— Дураникс! Дураникс!

— Не кричи, — прохрипел дракон. — Ты стоишь у самого моего уха.

Он открыл один глаз. Вокруг собрались Амеро и два десятка кочевников. Несколько человек стояли на коленях возле неподвижной Нианки, пытаясь привести её в чувство. Лицо Амеро побелело от тревоги.

— Ты что, решил убиться? — сердито спросил он.

— С людьми столько хлопот, — пробормотал Дураникс. — Мало того что глупые, так ещё и неуклюжие. Эта вот в темноте промахнулась мимо твоей корзины и свалилась из пещеры.

Амеро поспешил к людям, хлопотавшим над Нианки. Он опустился рядом и приложил ладонь к её горлу. Пульс бился сильно и ровно.

— Потеряла сознание, — сказал Таргун, стоявший на коленях по другую сторону от девушки. — Дай ей немного отдохнуть, очнётся.

Амеро уже собирался подняться, когда Нианки внезапно распахнула глаза. Она приподнялась и обвила руками шею брата.

— Амеро! Амеро! Не отпускай меня! — выдохнула она.

Одновременно смущённый и обрадованный, брат осторожно разнял её дрожащие руки и снова уложил на кожаное покрывало, которое принёс Таргун.

— Всё хорошо, — ласково сказал он.

Нианки отвернулась и заплакала. Не поняв причины её горя, Амеро добавил:

— Правда, всё хорошо. Дураникс тебя спас. Приземлился он не слишком удачно, зато дракона так просто не убьёшь.

Словно желая доказать его правоту, Дураникс поднялся на ноги. Тяжело ступая, он подошёл к ним, волоча по земле сломанное крыло. Огромная змеиная голова нависла над людьми. Веки дракона с громким щелчком то открывались, то закрывались.

Амеро держал холодную мокрую ладонь сестры.

— Теперь у нас с тобой есть ещё кое-что общее, — весело сказал он.

Нианки ничего не ответила, продолжая отворачиваться.

— Мы единственные два человека, которые прыгнули из пещеры дракона и остались живы. Похоже, неуклюжесть у нас в крови, а?

Собравшиеся кочевники тихонько рассмеялись.

— Что скажешь, Дураникс?

Дракон перевёл взгляд с Нианки на Амеро, затем снова на Нианки.

— Скажу, что из людей получаются отвратительные домашние питомцы.