Этот жестокий волшебный мир (гет)

Джинни Поттер стояла на пороге Хогвартса, кутаясь в дорожную мантию, и смотрела, как свежий августовский ветер гоняет по каменным ступеням пожелтевшие листья. Артур держал её под локоть не потому, что она не могла идти, а потому, что боялся отпустить: за последние годы из его жизни исчезли многие, и теперь он держался за тех, кто остался.

— Ты уверена, что хочешь именно сюда? — спросил он.

— Да, папа, — ответила Джинни, не отводя взгляда от замка. — Хочу поговорить с профессорами. С Минервой, может быть, с Помфри. И просто походить по коридорам. Я слишком долго здесь не была.

Артур кивнул и пошёл с ней через холл, мимо доспехов, мимо портретов, которые провожали их сонными взглядами. Он не спрашивал, о чём именно она хочет говорить с профессорами, и не уточнял, почему её голос звучит так, словно она читает давно отрепетированный текст. Он просто шёл рядом.

У поворота к кабинету директора Джинни вдруг остановилась.

— Оставь меня, — сказала она. — Дальше я пойду сама. — И, помолчав, мягко добавила: — Всё будет в порядке.

Артур не стал спорить. Он кивнул, отступил на шаг и сделал вид, что идёт к лестнице, но когда она свернула за угол, пошёл за ней — тихо, незаметно, держась на расстоянии. Он не мог её отпустить. Не после всего, что случилось.

Джинни шла по коридорам, и Хогвартс казался ей чужим. Каникулы — ни души, только эхо шагов да портреты на стенах. Никто не остановил её, никто не спросил, почему она здесь одна, без охраны. А ведь раньше за ней неотступно ходили двое авроров, молчаливой тенью следуя за каждым шагом. Теперь их не было, и она не спросила почему. Тогда это казалось неважным. Потом — стало понятно.

Артур замешкался у поворота: новая картина висела на стене, и он остановился перед ней, сам не зная зачем. Герои Хогвартса. Битва. Лица, написанные маслом, — знакомые и незнакомые. Он искал глазами тех, кого знал, и находил их: Гарри в центре, с яростным лицом, словно он всё ещё там, на поле боя; Рон рядом, с растрёпанными рыжими волосами; Гермиона чуть позади, с палочкой наготове; Кингсли в тёмной мантии; Фред и Джордж — близнецы, улыбающиеся даже на поле боя. Члены Ордена. Авроры. Все они были здесь — на этой картине, в этой битве, словно в омуте памяти.

А Молли не было. Он искал её всегда — на фотографиях, на картинах, в толпе, — но её там не было. Ни здесь, ни где-то ещё. Он постоял ещё мгновение и потерял Джинни из виду.

Когда он догнал её, она уже стояла перед горгульей, охранявшей вход в кабинет директора. Горгулья больше не пугала: она не скалилась, не рычала и не преграждала путь — просто стояла, каменная, старая, усталая.

Джинни шагнула вперёд — и чары пропустили её внутрь, даже не спросив пароля. Для защитников Хогвартса вход был беспрепятственным, пока директором оставался один из них. Хогвартс был разумным — он помнил своих, и чары уже предупредили Макгонагалл о визите.

Минерва Макгонагалл стояла у окна и обернулась, когда Джинни вошла.

— Здравствуйте, директор, — тихо сказала Джинни.

— Джинни… — Макгонагалл шагнула было навстречу, чтобы обнять её, но Джинни уже прошла мимо, прямо к портрету Дамблдора.

Макгонагалл остановилась. Она не обиделась — она видела, что девочка не в себе: чужая, отстранённая, словно после Тайной комнаты, с той же пустотой в глазах и той же тихой отрешённостью. И Макгонагалл молча смотрела на неё, не трогая и не говоря ни слова, потому что поняла: Джинни пришла к Дамблдору, и мешать ей не стоит.

Артур замер в дверях, когда Джинни произнесла:

— Я хотела спросить вас о Северусе. И о его матери. Эйлин. Вы ведь знали их.

Он ждал, что она спросит про Гарри. С самого момента, как она очнулась, он ждал этого вопроса и готов был услышать это имя — и соврать, если понадобится, успокоить, объяснить. Но она спросила о Снейпе — о профессоре, который умер год назад, — и Артур не понял, почему.

Портрет Дамблдора висел на своём месте, справа от стола директора. Джинни подошла, и он не появился сразу — он дремал, сгорбившись в кресле, с очками-половинками, сползшими на кончик длинного носа. Но когда она произнесла его имя, он распахнул глаза — яркие, голубые, совершенно не сонные, — и посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни холода, ни презрения, только мягкая, благостная улыбка.

— Мисс Поттер, — произнёс он. — Я рад видеть вас здесь. В Хогвартсе.

Он улыбнулся — блаженно, мягко, — и Джинни почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Она помнила эту улыбку. Помнила, как он улыбался ей издалека — на общих собраниях, в Большом зале, на праздниках, — но никогда не подходил, не говорил с ней, не интересовался её жизнью. Тогда эта улыбка была тёплой. Теперь — пустой.

— Профессор, — Джинни шагнула вперёд, и её пальцы впились в край стола. — Я хотела спросить вас о Северусе. И о его матери. Эйлин. Вы ведь знали их.

Артур, стоявший в дверях, вдруг поднял голову. Он ждал, что она спросит про Гарри, — но она спросила о Снейпе, и Артур не понял, почему.

Дамблдор не улыбнулся. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, но Джинни почувствовала это кожей: он не хотел говорить о Снейпе.

— Эйлин Принц… — он помолчал. — Да, я знал её. Она была замечательной ведьмой. Но это было очень давно, мисс Поттер.

— А Северус? — Джинни не отступала. — Где он? Вы знаете?

Дамблдор отвёл взгляд — к окну, словно его вдруг заинтересовал пейзаж за стеклом.

— Северус сделал свой выбор, — сказал он. — Он ушёл к человеку, которого любил всю жизнь.

— Но он не мог просто исчезнуть, — Джинни шагнула ещё ближе. — Он не мог умереть. Он столько лет выживал.

И тут она почувствовала это. Лёгкое прикосновение к сознанию — как холодный палец, скользнувший по виску. Дамблдор смотрел на неё внимательно, и его голубые глаза были не такими уж блаженными. Он применял легилименцию. Он видел её сны — Молли, Лили, Северуса, Эйлин, — видел всё, что она не хотела показывать.

Джинни отшатнулась, словно её ударили.

— Не смейте, — прошептала она.

Дамблдор медленно отвёл взгляд. Он не извинился. Не сказал ни слова. Он просто отвернулся к окну — и стал смотреть на стадион, украшенный флагами.

— Сны — это всего лишь сны, мисс Поттер, — тихо сказал он, не оборачиваясь.

Джинни слушала внимательно — каждое слово, каждый звук, — но для неё это был порыв, который она не могла сдержать. За год беспамятства ей снились только мама, Лили, Северус и Эйлин — и теперь она не могла не повторять их имена, словно это было единственное, что имело значение. Она не заметила, как повторила вопрос во второй раз. Не заметила, как голос её дрогнул.

— Я не могу строить на них ответы, — продолжал Дамблдор. — Простите меня. Я ничем не могу вам помочь.

Он помолчал, и его улыбка стала шире — мягче, блаженнее.

— Но я рад, что вы вернулись. Молодой мистер Поттер сейчас так нуждается в поддержке. Его брак с мисс Гринграсс оказался на удивление удачным: Дафна — умная, тактичная женщина, она сумела стать ему настоящей соратницей. Это так важно — когда рядом человек, который разделяет твои взгляды, понимает твои цели…

Он не договорил, но Джинни поняла. Он говорил о ней — о том, что она не сумела стать соратницей, не вписалась, оказалась разочаровывающе плоха.

Джинни пошатнулась — не от этих слов, а от того, что человек, которого она любила и уважала всю жизнь, только что сказал ей, что она его разочаровала.

Дамблдор, видимо, заметил это. Его улыбка исчезла, и он тихо сказал:

— Мне жаль, что ваш брак был расторгнут.

И всё. Он не объяснил причину — даже если и знал. Не сказал, почему Гарри это сделал. Не упомянул ни Дафну, ни политику. Просто выразил сожаление — и отвернулся, словно разговор был окончен.

Он взглянул на Артура — коротко, но выразительно, и в этом взгляде было всё: и укор, и намёк, и холодное понимание того, что Артур знал и молчал.

И Джинни тоже посмотрела на отца. Она не обвиняла его. Не могла. Она видела, как его плечи сгорбились, как он отвёл глаза. Он знал — и молчал. И от этого Джинни стало ещё больнее, чем от слов Дамблдора.

Артур не ответил. Он только отвёл глаза — медленно, словно ему стоило труда разжать губы, — и в его молчании было столько вины, что Джинни показалось, будто её только что оглушили и оставили стоять посреди пустой комнаты.

Джинни пошатнулась, у неё потемнело в глазах, и она схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Что? — прошептала она.

— Простите, если я сказал что-то не то, — Дамблдор отвёл взгляд. — Я думал, вам сообщили.

Он не объяснил причину. Не сказал, почему Гарри это сделал. Больше не упомянул Дафну. Не заговорил о политике. Просто поставил перед фактом — и отвернулся.

И Джинни поняла сама. Гарри не мог делить своё сердце: он был честен хотя бы наедине с собой и не мог притворяться, что любит двоих. И она тоже. И, видимо, Дафна. Никто из них не хотел жить во лжи.

Он женился на слизеринке ради волшебного мира. Ради реформ, ради стабильности, ради того, чтобы страна выжила. Он принёс себя в жертву — и Джинни была частью этой жертвы.

И от этого было ещё больнее. Потому что нельзя было обвинить Гарри в подлости: он просто был честен, она просто была честна, и этого оказалось достаточно, чтобы всё разрушить.

Макгонагалл подошла к ней — тихо, осторожно.

— Джинни, — сказала она. — Всё наладится. Главное — ты здорова. Ты очнулась. У тебя здесь есть друзья.

Джинни не сдвинулась с места.

— Я видела, как ты смотрела на стадион, — продолжала Макгонагалл. — Он украшен флагами — сегодня товарищеский матч. Но я не могу сейчас с тобой остаться: у меня комиссия из Министерства, приёмка наружных работ. Мне нужно идти.

Она сжала плечо Джинни — коротко, крепко.

— Найди меня позже, если захочешь поговорить. Я буду на трибунах.

И ушла — быстрым, деловым шагом.

Джинни вышла из кабинета.

Артур вышел следом. Он тоже был там — вошёл за ней, замер в дверях, слышал каждое слово. И теперь шёл рядом, не глядя на неё.

— Джинни… — начал он. — Я должен был сказать тебе раньше. Про Гарри, про Дафну, про всё это. Но я не знал, как. Я ждал дня, когда ты откроешь глаза. Каждый день ждал. И не знал, что скажу, когда это случится. Думал, что всё как-то само собой образуется. Что он образумится.

Он помолчал, и его пальцы дрогнули.

— Он же присылал тебе зелья, — тихо сказал Артур. — Сначала сам приносил, когда навещал тебя. Каждый день. Потом стал приходить реже — дела, Министерство, всё это — и зелья начал отправлять через секретаря, гоблина. Самые лучшие зелья, сильные — целитель их проверял и одобрил.

Он помолчал.

— А потом — перерыв. Месяца три. Ни зелий, ни сов. Я покупал сам. Братья помогали, Флёр кое-что варила. Я не мог допустить, чтобы ты угасала без зелий.

Джинни слушала, и в горле у неё вставал комок. Гарри забыл о своём долге. Он был занят — Министерством, Дафной, новой жизнью, — не ею.

— А потом они снова начали приходить, — продолжил Артур. — Те же самые. Я решил, что это снова Гарри. Что он одумался. Что вспомнил о тебе. Я не мог допустить другой мысли — потому что всегда считал его почти сыном. Мальчик, который пришёл в наш дом, который сидел за нашим столом, который был нам как родной, — как я мог подумать, что это не он?

Джинни отвернулась. Артур верил в Гарри до последнего. И когда зелья снова начали приходить, он увидел в этом знак — знак того, что Гарри не забыл.

Она ничего не сказала. Пусть отец думает так, как ему легче. Пусть верит, что Гарри одумался. Ей не хотелось разбивать эту слепую веру.

Она свернула за угол — и врезалась в круглый живот, обтянутый бархатной мантией с пятнами от зелий.

— Ох! Мисс Уизли! То есть, простите, миссис Поттер!

Слизнорт пошатнулся, но удержался на ногах, а рядом с ним, покачиваясь в воздухе, висел большой деревянный ящик, до краёв набитый флаконами.

— Профессор Слизнорт? — удивилась Джинни. — Я думала, вы… уволились.

— О, все так думают, — Слизнорт хитро улыбнулся. — А я просто без лишней шумихи, моя дорогая: подрабатываю у Поппи, варю зелья для лазарета, и клуб веду по старинке. Привык к шуму студентов, знаете ли. Дома скучно — сидишь, как сыч, и слушаешь, как часы тикают. А тут — жизнь, беготня, молодость… Да и Поппи рада помощи.

Он перевёл взгляд на Артура — и его улыбка стала мягче, теплее, но в глазах появилось что-то серьёзное.

— Артур, — сказал он просто. — Как ты справляешься? Без Молли.

Артур покачал головой. Ничего не сказал. Только покачал — медленно, словно этот жест был ответом на всё сразу.

Слизнорт кивнул — без соболезнований, без пустых слов. Просто кивнул, как мужчина мужчине.

— Профессор, — тихо сказал Артур. — Рад видеть вас в добром здравии. А я, простите, спешу — хотел с Помоной насчёт артишоков посоветоваться. Что-то чахнут в этом году.

Он быстро попрощался и ушёл в сторону теплицы — быстрее, чем следовало, — и Джинни поняла, что он просто не может больше смотреть ей в глаза и пользуется любым предлогом, чтобы отсрочить неприятный разговор.

Слизнорт проводил его взглядом, потом повернулся к Джинни и приглашающе указал на дверь своего кабинета. Ящик послушно поплыл следом.

— Зайдёмте, миссис Поттер. Выпьем чаю. Я как раз заварил новый сорт — из Азии, с лёгкой горчинкой.

Джинни не стала спорить. Она вошла в кабинет, и Слизнорт опустил ящик на стол, и флаконы тихо звякнули друг о друга. Потом он налил ей чаю, и они сели друг напротив друга.

— Вы знаете, через мой клуб прошли такие люди! — начал он, размешивая мёд. — Лили Эванс — бесподобная, одарённая ведьма… Она была в моём клубе. А Сириус Блэк — такой яркий, дерзкий молодой человек… И он тоже был в клубе. Я всегда умел разглядеть талант, знаете ли. Это мой маленький дар. Не судите старика за то, что он помнит лучшие времена и лучших учеников, — у меня их было немало, и я горжусь каждым.

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, стариковское.

— А Северус Снейп — он тоже был в Клубе. Такой талантливый мальчик. Зелья — его стихия. Я сразу понял, что из него выйдет толк.

Джинни внимательно слушала, не перебивая.

— Я сожалею, что он погиб, — тихо сказала она.

Слизнорт остановился. Он посмотрел на неё внимательно, и в его глазах мелькнуло что-то острое — не старческое, а слизеринское.

— Погиб? — переспросил он. — О, миссис Поттер… Я бы не был так уверен. Северус был очень хитрым юношей. Такие, мне кажется, не исчезают в рассвете лет. Они меняют лица.

Джинни замерла.

— Что вы хотите сказать?

— Я ничего не хочу сказать, — Слизнорт пожал плечами. — Я просто старик, который много читает. И иногда мне кажется, что я узнаю знакомый стиль — в каких-нибудь статьях, в журналах… «Арт Алхимия», например. Там иногда публикуются те, кто предпочитает оставаться в тени. Стиль, метод, ошибки — всё это можно узнать, если внимательно читать. А я, знаете ли, всегда читаю внимательно.

Он подмигнул ей — совсем не по-стариковски.

Джинни смотрела на него, и в её груди что-то дрогнуло. Она верила в знаки — в совпадения, в намёки, в то, что случайности не случайны. И сейчас она видела знак так ясно, как если бы он был написан на стене. Слизнорт не стал бы говорить такое просто так. Он слишком стар, слишком опытен, слишком хитёр, чтобы бросать слова на ветер.

— Спасибо, профессор, — тихо сказала она.

Джинни кивнула. Но про себя подумала: он ещё не знает о разводе. Пригласил бы он её, если бы знал? Ведь он интересуется только успешными. А разведённая Джинни — уже не жена Министра. Не успешная. Не интересная. Просто ещё одна посредственная ведьма, о которой все забыли.

— Хорошо, профессор, — сказала она вслух.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Макгонагалл — запыхавшаяся, с палочкой в руке, словно она бежала через весь замок.

— Джинни! — выдохнула она. — Вот ты где. Я тебя обыскалась.

Джинни поднялась.

— Что-то случилось?

— Товарищеский матч, — сказала Макгонагалл. — Один из игроков не прибыл — задержится, приедет со всеми. А тренировка уже началась. Команде нужен человек.

Она обернулась к Слизнорту.

— Гораций, простите, что прерываю. Мне нужно забрать миссис Поттер.

Слизнорт поднялся — не без труда, тяжело, грузно, — и кивнул.

— Разумеется, Минерва. Не буду мешать.

Он подхватил свой ящик — флаконы тихо звякнули — и зашагал к выходу, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. В дверях он обернулся и подмигнул Джинни.

— Заходите ещё, миссис Поттер. Всегда рад.

И вышел, направляясь в сторону лазарета.

Макгонагалл дождалась, пока за ним закроется дверь, и только потом повернулась к Джинни.

— У нас никого больше нет, Джинни. Дети ещё не приехали. Я помню, как ты играла, — и, поверь мне, это не тот навык, который забывается.

Джинни подняла на неё глаза.

— Я не играла два года. С тех пор, как стала женой Министра.

— Это не важно, — Макгонагалл покачала головой. — Это как плавать: один раз научился — не разучишься. Но ты не хочешь публичной огласки. Я права?

Джинни кивнула. Она не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы смотрели, шептались, жалели.

— Тогда позволь мне, — Макгонагалл подняла палочку и быстро, почти незаметно, провела ею перед лицом Джинни.

Джинни почувствовала, как чары скользнули по ней — прохладные, лёгкие, как вода: волосы потемнели, стали короче, лицо приобрело другое выражение, более резкое, более чужое.

— Так будет лучше, — коротко сказала Макгонагалл. — Никто не узнает.

И Джинни поняла почему. Люди, наверное, думают о ней смутно, как о фотографии, поблёкшей на солнце: помнят, что у Министра есть ещё одна жена, болезная бедняжка, кто-то из Уизли или Прюэтт, — вот и всё, больше ничего.

Они вышли из замка. Макгонагалл говорила на ходу:

— Я должна тебя предупредить: сегодня в Хогвартсе будет комиссия из Министерства. Приёмка наружных работ после восстановления — гоблины как раз закончили стадион, и, должна сказать, получилось даже лучше, чем было. Так что народу на поле соберётся немало. Но тебя это не касается: ты просто играешь.

Джинни кивнула. Она искренне порадовалась — Хогвартс восстанавливался, всё налаживалось, жизнь продолжалась.

— И ещё, — добавила Макгонагалл. — Гарри останется на матч. Я думала, он только примет работы и уедет, но он решил посмотреть игру.

Джинни промолчала. Но в груди у неё что-то дрогнуло. Гарри здесь. Он останется на матч. Значит, после игры можно будет поговорить. Она скажет ему всё, что не успела сказать за год. И он поймёт. Должен понять.

Они шли дальше, и вот уже показался стадион — украшенный флагами, с трибунами, на которых уже собирались люди. И там, у самого края трибуны, Джинни издали увидела знакомую фигуру. Тёмные волосы, прямая спина, рабочая мантия с закатанными рукавами. Гарри. Он стоял рядом с Дафной, что-то говорил ей тихо, и она улыбалась.

Джинни отвернулась и зашагала быстрее.

В этот момент из-за поворота появился капитан слизеринской команды — надменный, утончённый брюнет с холодными серыми глазами.

— Директор, — сказал он, оглядывая Джинни с головы до ног. — Это и есть замена?

— Да, — сухо ответила Макгонагалл. — Она сыграет за вас.

Джинни молчала. Она не сказала ни слова — ни о Слизерине, ни о том, что не играла два года. Просто стояла и смотрела, как капитан переводит взгляд с неё на Макгонагалл и обратно.

— Декан Септима Вектор задержалась по делам в Лондоне, — продолжала Макгонагалл. — Мне сообщили, что один из игроков отсутствует. А товарищеский матч нельзя отменять. Команде нужен человек.

Капитан помедлил, и на его лице мелькнула тонкая, почти незаметная усмешка — такая же надменная, как у Малфоя в его лучшие годы.

— Что ж, — протянул он. — Форма найдётся. Метла тоже. Полагаюсь на вас, директор.

Он едва склонил голову — ровно настолько, чтобы это не выглядело грубостью, — и отошёл, не удостоив Джинни вторым взглядом, небрежным жестом предлагая ей следовать за ним.

Джинни вышла на поле, и ветер ударил ей в лицо — свежий, холодный, как глоток воды. Трибуны были почти пусты — товарищеский матч, тренировка, — и собрались на них не так уж много зрителей: персонал Хогвартса, кое-кто из родственников игроков, да несколько слизеринцев, которые пришли поддержать своих. В углу трибуны стояли двое репортёров — явно из Министерства, с официальными значками и папками для записей.

Джинни остановилась возле слизеринских игроков, но немного в стороне — молодых, высоких, в зелёных мантиях, — и невольно прислушалась к их разговору. Говорили о миссис Поттер — и в голосах звучало нечто такое, чего Джинни не ожидала услышать от слизеринцев: почтение.

— …миссис Поттер не просто помогает мадам Пинс, — говорил один, и в его голосе не было обычной насмешки. — Она безвозмездно передала библиотеке целую коллекцию новых книг.

Второй кивнул — молча, уважительно.

Джинни отвернулась. Дафна была здесь — не просто приехала с мужем. Она старалась быть полезной. Она была частью этого места, этого труда, этого восстановления.

Надежда, которую она несла в себе ещё минуту назад, — надежда на разговор, на объяснение, на что-то, что могло бы всё исправить, — потускнела, но не рассыпалась. Она поговорит с ним после матча. Обязательно.

Она не стала смотреть на трибуны. Не стала искать его взглядом. Просто сжала метлу крепче — и взлетела.

Она играла загонщиком. За Слизерин. Бита в руке лежала привычно, словно она никогда её не выпускала. И тело вспомнило всё само — как отбивать, как направлять, как уворачиваться от чужого бладжера. Она играла хорошо. Даже слишком хорошо для человека, который не держал биту два года.

Трибуны затихли. Слизеринцы смотрели на неё с удивлением. Гриффиндорцы — с любопытством. Макгонагалл стояла у края трибуны, и на её лице было что-то похожее на гордость.

Гарри смотрел на неё внимательно. Что-то в её полёте, в манере держаться, в том, как она отбивала бладжер, показалось ему знакомым. Он наклонился к Макгонагалл и что-то спросил. Макгонагалл ответила коротко — и Гарри нахмурился. Потом он повернулся к Драко и что-то сказал ему тихо. Драко прищурился, посмотрел на Джинни внимательнее — и медленно кивнул.

Джинни пролетала возле трибуны — близко, слишком близко, — и на мгновение её взгляд зацепился за трибуну. Драко сидел чуть боком, опираясь на палочку, а рядом вертелся толстый белобрысый мальчишка в маггловских джинсах, оглядываясь по сторонам с уверенным видом завсегдатая.

Гарри сидел рядом с Дафной. Он был в простой рабочей мантии — тёмной, без украшений, с закатанными рукавами, — и на его руках были следы пыли и мела. Дафна рядом с ним выглядела так же просто: в такой же рабочей мантии, в косынке, повязанной на голове, с маленьким аккуратным животиком, который был заметен даже сквозь свободную ткань, — словно она в поте лица трудилась над восстановлением. И всё же она сияла — не дорогой мантией, не украшениями, а тихим удовлетворением человека, которого все любят.

Гарри сидел рядом с Дафной, и его рука лежала на её плече. Потом он наклонился — медленно, бережно, — и положил ладонь ей на живот. Так, как кладут руку на что-то драгоценное, на что-то своё. Дафна улыбнулась и накрыла его руку своей. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — нежность, тепло, тихое счастье, которое Джинни когда-то знала, а теперь видела со стороны.

Что-то внутри неё оборвалось.

Она не помнила, как её рука подняла биту. Не помнила, как развернула метлу. В ушах шумело, в глазах стояло одно лицо — Дафны, улыбающейся, с рукой Гарри на животе. Это была не магия. Не заклинание, не чары. Это была её собственная рука, её собственная ревность, слепая и яростная, — и она ударила.

Бладжер полетел прямо в трибуну.

Все ошеломлённо замерли. Кто-то вскрикнул. Макгонагалл рванулась вперёд, словно пытаясь защитить своих людей.

Гарри вскочил. Палочка уже была в его руке — и он направил её на Джинни. Протего! Он направил палочку на неё. Ступефай!

На мгновение их взгляды встретились. В его глазах было что-то такое, чего Джинни не могла назвать — не злость, не ненависть, а холодная, отчаянная решимость защитить ту, что сидела рядом.

Он выбрал. Снова.

И в этот момент бладжер отразился — сработал его щит — и взрывная волна ударила Джинни в грудь. Заклятие парализовало ее.

Метла вильнула в сторону, и она потеряла равновесие. Мир перевернулся — небо, трибуны, лица — всё смешалось в одну бесконечную секунду.

Она упала.

И ударилась головой о каменный край строения — выступ стены, о который не должна была удариться, но ударилась. Кости черепа хрустнули, и что-то тёплое и солёное залило лицо.

Джинни лежала на траве и смотрела в небо — яркое, августовское, невозможно синее, — и не могла пошевелиться.

Кто-то кричал. Кто-то бежал к ней. Она слышала голоса — Макгонагалл, Поппи, ещё чьи-то, — но не могла разобрать слов.

Потом мир потускнел, и всё стало тихо.