Испытание (гет)

Штольман удивился и даже насторожился, когда в десять утра с проходной управления доложили, что прибыл следователь УВД Вологодского облисполкома Алексей Кожевников. Следователи — люди занятые и в качестве курьеров обычно не разъезжают. Яков Платонович намеревался сначала просмотреть материалы затребованного дела, а потом повторно поговорить со следователем по телефону. То, что после вчерашнего звонка Штольмана тот примчался сам, наводило на размышления.

Кожевников оказался худым и высоким, длинноногим и длинноруким, нескладным, фирменный китель сидел на нём кое-как. Лицо его, однако, Штольману понравилось — волевое, с умным и открытым взглядом.

— Товарищ полковник, разрешите доложить!

— Присаживайтесь, товарищ капитан. Я вас не вызывал, так что докладывать вам незачем. Просто побеседуем. Честно признаюсь, никак не ожидал увидеть вас в качестве курьера, Алексей Геннадьевич. Что подвигло вас явиться ко мне лично?

— Вы запросили дело, которое уже пять лет не даёт мне покоя, товарищ полковник.

— Можете называть меня Яков Платонович... Что именно вас беспокоит? В деле были странности? Нарушения? Остались непрояснённые моменты?

— Всё там было ясно и с точки зрения закона верно.

— Тогда что вас смущает до такой степени?.. Вы рассказывайте, Алексей Геннадьевич, раз приехали — подробно, обстоятельно. Доставайте дело, листайте, вспоминайте всевозможные детали.

— Можно сначала мне задать вопрос?

— Попробуйте.

— С чем связан ваш интерес? Всё-таки дело Антонины Прохоровой никак не особой важности.

— С подозрительными обстоятельствами смерти вашей бывшей подследственной.

— Мне сообщили, что она умерла от инфаркта. Поскольку уже во время следствия у неё не всё было в порядке с сердцем, я ничего не заподозрил.

— Значит, себя Антонина Васильевна не лечила?

Кожевников чуть нахмурился.

— Выходит, что так.

— Вы знали Прохорову ещё до начала расследования?

— Знал. Я сам родом из Вожеги, а Антонина Васильевна и её муж в посёлке были заметными фигурами.

— И о её незаконной медицинской практике знали?

Кожевников помедлил, но всё же ответил правдиво.

— Знал, что она лечит народными методами.

— Непредосудительные народные методы — это когда жена начальника нашего оперативного отдела заваривает травяные сборы от всевоможных недомоганий. Только травы для этих сборов она покупает в аптеке, в коробочках со знаком качества. Да и тут, как показывает опыт, можно перемудрить, если начать экспериментировать с дозами. Прохорова же, насколько я понимаю, шла гораздо дальше, иначе ее не осудили бы.

— Травами Антонина Васильевна тоже лечила, как и её мать.

— Вот как? Потомственная знахарка? — поднял бровь Штольман.

Кожевников нахмурился ещё больше.

— Можно и так сказать. Я понимаю ваш скепсис, но Антонина Прохорова действительно помогала людям. Я вам конкретных примеров могу назвать несколько десятков, многие и в деле есть: люди приходили, требовали записать.

— То есть вы всерьёз верите в эти её "народные методы"? Неожиданная позиция для следователя.

— Да ей весь посёлок верит — до сих пор! — сказал Кожевников упрямо. — Потому что она очень много для людей сделала, хотите — верьте, хотите — нет. Заседания суда сначала сделали закрытыми, а потом в соседний район вынесли, чтобы избежать дискуссий с возмущёнными гражданами. На меня по сей день соседи косо смотрят, потому что, получается, это я Антонину под суд отдал, а моя родная тётя год из-за этого со мной не разговаривала, потому что Прохорова её мужа вылечила от алкоголизма, совсем пропадал человек. Главной свидетельнице обвинения после той истории вообще пришлось уехать из Вожеги, потому что ей даже в магазине товар отпускать отказывались. Посылки Антонине в тюрьму собирали — со всех дворов, чтобы получше и повкуснее... Да что говорить!

— А почему посылки по соседям собирали, если у Антонины Прохоровой был муж? — спросил Штольман.

— Потому что сволочь он, — отрезал Кожевников. — Предатель...

— Вот что, Алексей Геннадьевич, давайте-ка мы с вами вернёмся к тому, с чего начали: к подробному изложению обстоятельств дела.

— А вы уверены, товарищ полковник, что оно вам нужно — моё изложение и связанные с тем делом эмоции? Потому что вот же они, обстоятельства — в папку подшиты, и там, в папке, всё как положено — показания свидетелей, доказательства, признание Прохоровой и прочее, и вы спокойно можете всё это прочитать. А если я начну рассказывать, то выйдет, что по совести там — мерзость!

— Алексей Геннадьевич, мне нужно всё. Хочу понять, каким человеком была Антонина Прохорова. А вы сами, оказывается, ценный свидетель по её делу. Поэтому я вас очень внимательно слушаю.

— Раз уж вам интересно, то я с личности начну, заодно и станет ясно, отчего к Прохоровой в посёлке было такое отношение, — Кожевников справился с туго натянутыми тесёмками и открыл весьма увесистую папку с уголовным делом. — Антонина Прохорова, урождённая Теплякова, родилась в городе Кадникове Вологодской области двенадцатого июля 1935 года. О том, как они с матерью, Таисией Тепляковой, попали в Вожегу, ходила местная легенда. Пришли они пешком весной сорок третьего и прямиком в эвакогоспиталь, в который у нас были переоборудованы фельдшерский пункт и находившийся рядом детский сад. Из госпиталя как раз вышел покурить старший хирург после тяжёлой операции, так вот Таисия прямо с ним и заговорила: "У вас тут лежит мой муж, Василий Тепляков, пустите меня к нему". Тот головой покачал, мол, нет у нас такого. А женщина своё гнёт: "Я знаю, что есть. У него заметное родимое пятно в виде двух фасолин на виске, вот, у дочки такое же", — и показала, а потом ещё и фотографию свою с мужем из сумки вытащила и хирургу под нос сунула. Тот только руками развёл: "Гражданочка, нет у нас такого!" А тут как раз на улицу свернул грузовик медслужбы. Таисия на машину глянула и тут же к ней побежала, и девочка следом, и врач тоже за ними пошёл, потому что очень уж странным ему это всё показалось. Теплякова остановилась у кузова и крикнула: "Вася, Васенька!". И почти сразу ей в ответ, хоть и слабо совсем: "Тая, ты как здесь?", а потом ещё и голос медсестры, которая раненых сопровождала: "Пришли в себя, товарищ капитан? Очень хорошо..." Представьте себе, Василий Тепляков всю дорогу в машине был без сознания и только от голоса жены очнулся. У него было тяжёлое осколочное ранение в грудь и в плечо, тот самый хирург тем же вечером его и прооперировал, извлёк десяток осколков, но ещё три, что в области сердца застряли, извлечь не смог. Был Тепляков очень тяжёлый, но жена с дочкой его вы́ходили. К осени один из осколков, самый большой и опасный, удивительным образом сам вышел в мягкие ткани⁽¹⁾, так что его оказалось легко удалить, но два других так и остались под сердцем, да и левая рука не поднималась, так что на фронт он больше не вернулся.

Надо сказать, что Таисия Теплякова вы́ходила отнюдь не только своего мужа. Моя мать, которая вместе с ней в войну работала санитаркой в эвакогоспитале тридцать семь тридцать два, говорила, что Таисия бралась за самых тяжёлых, даже безнадёжных, и вытаскивала их, так что если бы не она, то бойцов в братской могиле на Вожегодском кладбище было бы куда больше⁽²⁾.

После войны Тепляковы остались в Вожеге. Много лет проработали вместе в одной строительной бригаде: он — бригадиром, а она при нём. Строили жильё, новый хлебозавод, дороги. У нас десятикилометровый участок дороги Вожега-Ючка в народе именуется "Тепляк".

— Работать строителем — странное решение при таких необыкновенных способностях, не находите? Отчего же Таисия Теплякова по медицинской линии не пошла? Почему этого не сделала её дочь?

— Я тоже думал об этом и Антонину Васильевну спрашивал. Про родителей она мне объяснила, что они оба по специальности работали, потому что как раз в строительном техникуме и познакомились. А моя мать на тот же вопрос ответила, что они вообще везде и всюду были вместе, есть такие люди — неразлучники. Про себя же Антонина сказала, что в пятьдесят третьем году собиралась поступать в Вологодское медучилище, но за неделю до вступительных экзаменов сломала левую ногу, а когда год спустя опять собралась ехать — сломала правую. После этого решила, что не судьба.

— Удивительная история... — проговорил с явственным сомнением Штольман.

— Согласен. Но я всё проверил, даже сам не знаю зачем. В деле есть выписка из её медицинской карточки о наложении гипса в пятьдесят третьем и пятьдесят чётвёртом годах.

— И кем же тогда Прохорова работала официально?

— В районной библиотеке. Она как раз между двумя этими переломами туда и устроилась, когда библиотека переехала в новое здание в связи с расширением фондов. Лет через пять она уже и заведующей стала, правда, там штат был совсем маленький, сама Антонина да две-три пенсионерки по полставки. Библиотекой она горела, книги выбивала, где только могла, даже собрала коллекцию произведений писателей-фронтовиков с автографами. Наша библиотека её усилиями стала одной из лучших в области. А ещё она вела смешанный хор для детей и взрослых при Доме культуры. Туда семьями ходили, от желающих отбоя не было. По пятницам после занятий молодёжь оставалась на танцы.

— Вы тоже там пели, Алексей Геннадьевич?

— Нет, только танцевал.

На лице Кожевникова было написано, что ирония Штольмана вместе со скепсисом уже сидят у него в печёнках, и от гневной вспышки его удерживает субординация, а ещё обыкновенное человеческое желание выговориться, снять груз с души. Он явно считал, что пять лет назад поучаствовал в неправом деле, действовал по закону, но не по справедливости. Именно надежда восстановить эту самую справедливость и погнала его к Штольману с делом Прохоровой. Подобное поведение Штольману импонировало. А ещё вызывали всё большую симпатию и рисуемые Кожевниковым образы Таисии Тепляковой и Антонины Прохоровой, совершенно неожиданные и всё больше напоминающие Якову о бабушке и матери. До поры до времени поддаваться этой симпатии было нельзя, вот он и иронизировал — больше, чем следовало, больше, чем даже сам от себя ожидал. М-да.

— Давайте вернёмся к сути дела, Алексей Геннадьевич. Когда Прохорова начала практиковать?

— В пятьдесят восьмом, когда вышла замуж. До того обращались только к её матери.

— Сейчас матери в живых уже нет?

— С конца шестидесятых. На стройке произошла внештатная ситуция, Тепляков так перенапрягся физически, что сдвинулся один из оставшихся осколков. До больницы не довезли. Таисия умерла от сердечного приступа четыре месяца спустя.

— Выходит, не смогла помочь ни себе, ни мужу?

— Мужу, очевидно, не смогла, а себе, может, и не захотела — говорю же, неразлучники...

И опять это было до такой степени похоже на семейную историю, что Штольману понадобилось не менее минуты, чтобы найтись со следующим вопросом.

— Муж, которого вы упомянули, — тот самый, который сволочь?

— Он. Но, справедливости ради, в начале ничто не предвещало. Александр Прохоров приехал в Вожегу по распределению после Ленинградского сельхозинститута молодым специалистом. Показал себя прекрасно, через год уже возглавил льноприёмный пункт. С Антониной познакомился на тех самых танцах в Доме культуры, где она аккомпанировала. Роман их развивался на глазах у всего посёлка, по сути, весь посёлок на их свадьбе год спустя и гулял. В Ленинград Прохоров больше не вернулся, остался в Вожеге. Активно участвовал в строительстве местного льнозавода, в семьдесят первом стал его директором.

— От чего ещё лечила Прохорова, кроме алкоголизма?

— От него чаще всего, за этим к ней даже из соседних областей приезжали. Ещё от ревматических болей и болей в спине, от всяких недомоганий по женской части, в частности, помогала женщинам восстанавливаться после тяжёлых родов. Детей от заикания и ночных кошмаров. Ну и так, по мелочи.

— Что вы понимаете под мелочами?

— Например, она помогла вывести вшей в детском саду, куда ходила моя младшая сестра и где до этого с ними безуспешно сражались несколько месяцев.

— Среди статей Прохоровой есть мошенничество. Она брала деньги за свою помощь?

— Она их никогда не просила.

— Но брала, если предлагали?

— Обычно по окончании лечения и только с тех, кто мог это себе позволить. Если завязавший с её помощью алкоголик брался за старое, она по требованию возвращала все деньги до копейки.

— Алексей Геннадьевич, вынужден напомнить вам, что вы всё-таки не адвокат Прохоровой, а следователь.

— Я говорю только о том, что было установлено следствием. В деле есть соответствующие свидетельские показания.

— Скольких же её пациентов вы опросили?

— Больше сотни.

Штольман покачал головой. Теперь стало понятно, отчего папка с делом оказалась такой пухлой.

— Что ж, перейдём к абортам. Сколько их сделала Прохорова?

— В деле имеются три подтверждённых случая.

— Для осуждения этого больше чем достаточно. В каких годах было дело?

— В шестьдесят первом, шестьдесят девятом и семьдесят пятом.

— Запрет на аборты сняли в пятьдесят пятом⁽³⁾. Какая вообще была необходимость делать их кустарно? Почему нельзя было обратиться к врачу?

— В шестьдесят первом к Прохоровой пришла Ольга Бугрова, на тот момент семнадцати лет. Она оказалась беременной от своего парня, ушедшего в армию. Рассказать об этом родителям она не могла, поскольку родители категорически парня не одобряли, а отец, Олег Бугров, был кроме того ещё и на редкость лютого нрава. Он, кстати, сел в тюрьму три года спустя за убийство в состоянии алкогольного опьянения одного из своих собутыльников и покушение на убийство другого, до сих пор отбывает. В шестьдесят девятом из Кадникова приехала школьная подруга Таисии Тепляковой, привезла с собой свою восемнадцатилетнюю внучку Марину Крюкову, жертву изнасилования. Она попросила о помощи Таисию, но та сама не взялась, поскольку уже болела, так что и здесь помогла Антонина. И наконец, в семьдесят четвёртом двадцатидвухлетняя Маргарита Любцева загуляла со своей первой любовью, пока её муж был на севере на заработках. В последнем случае Антонина долго отказывалась, но в конце концов сдалась на уговоры. Муж Любцевой, кстати, с заработков не вернулся, и год спустя она закрутила снова, причём с Александром Прохоровым, да так, что снова забеременела и Прохоров ушёл к ней из семьи. Для Антонины это стало тяжелейшим ударом, она вся как-то уменьшилась в размерах, взгляд потускнел, руки стали трястись. Печальное зрелище...

— Своих детей у Прохоровых не было?

— Не было. Когда я спросил об этом Антонину Васильевну, она снова ответила, что не судьба.

— Как всё это выяснилось? Сомневаюсь, что все перечисленные вами женщины, тщательно скрывавшие свои секреты много лет, вдруг одна за другой пришли в милицию, чтобы заявить на Прохорову.

— Нет, конечно. Заявление в милицию о подпольном аборте написала только Любцева, она же заявила, что Антонина хочет вернуть себе мужа и пытается навести на неё порчу, чтобы она потеряла ребёнка Прохорова. Какая-то дикая чушь!

— А что сам Прохоров? Вы назвали его предателем. Выходит, он подтвердил показания своей любовницы?

— Яков Платонович, Прохоров сделал гораздо больше: он принёс в милицию тетрадь с записями своей жены. Эта тетрадь стала основным вещественным доказательством по делу. В ней было всё — имена пациентов, диагнозы, сроки и способы лечения, полученные и возвращённые суммы денег, даже рецепты некоторых снадобий. Когда Антонина поняла, откуда у нас тетрадь, у неё сделалось совершенно мёртвое лицо. Я не слишком впечатлителен, но ни до, ни после я не видел такого лица у живого человека. На следующий день она подписала исчерпывающие признательные показания... После этого всё, что я мог для неё сделать, — это собрать показания людей, которым она помогала, чтобы хоть как-то смягчить её вину.

1) Хотя инородные тела (пули, осколки) часто капсулируются (окружаются рубцовой тканью) и остаются неподвижными, известны случаи их перемещения (миграции) через месяцы или даже годы. Осколок может двигаться под воздействием гравитации, сокращений сердца, дыхательных движений или мышечной активности. Он может мигрировать из области сердца через мягкие ткани грудной стенки наружу.

Вернуться к тексту

2) В посёлке Вожега с 20 августа 1941 года по 01 октября 1945 года работал эвакуационный госпиталь №3732. Воины, которых не удалось спасти, похоронены на гражданском кладбище, что находится на восточной стороне поселка. В документах госпиталя место захоронения именуется как: «ст. Вожега», «Вожегодское кладбище».

В начале 70-х (1973 г.) на братской могиле был установлен монумент. Здесь похоронены 54 бойца и командир, умершие от ран в Вожегодском эвакогоспитале № 3732.

Вернуться к тексту

3) Запрет на аборты в СССР, введенный постановлением от 27 июня 1936 года и действовавший до 23 ноября 1955 года, был направлен на повышение рождаемости. Запрет привел к резкому росту подпольных операций, женской смертности и числа уголовных дел. Уголовная ответственность грозила как врачам, так и сами женщинам. 

Вернуться к тексту