Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 2 января 1997 года. Туалет Плаксы Миртл]

Замок всё еще пуст. Это и хорошо, и немного жутковато. Поезд с учениками прибудет только через пару дней.

Решил устроить «стресс-тест» своей анимагической форме. Одно дело — перекинуться на пять минут в Лаборатории, другое — удерживать трансформацию часами, привыкая к новым габаритам и органам чувств. К тому же в человеческом обличье сейчас гулять чревато — Филч от скуки патрулирует коридоры с удвоенным рвением. А вот для манула — раздолье.

Тень, запах, тишина. «Ужас, летящий на крыльях ночи»! Так, что-то не туда занесло. Плаща черного нет, да и клюв коротковат.

Сидел на карнизе, привыкая к тому, как остро этот нос чует пыль и сырость, когда появился Драко. Он шел в открытую. Не прячась. Ему было плевать, поймают его или нет. От него за версту разило нервным потом — кошачий нос уловил это раньше, чем я его увидел.

Он свернул в туалет Плаксы Миртл. Это, вообще-то, женский туалет, но Джинни как-то говорила, что он вечно закрыт из-за призрака девицы, которая постоянно ревет и буянит.

Интересно, чего это он там забыл? Спрыгнул — лапы спружинили идеально тихо — и скользнул следом на полусогнутых.

Внутри пахло застоявшейся водой. Малфой стоял у раковины, вцепившись в фаянс так, что побелели костяшки. Смотрел в зеркало, но взгляд был расфокусирован.

Появилась Миртл.

— Опять ты... — прошелестела она. — Тебе снова плохо?

Драко всхлипнул. Звук был жалким, совершенно не подходящим гордому слизеринцу.

— У меня не получается... — прошептал он. — Я пытаюсь, но ничего не выходит... А он не будет ждать. Он убьет меня...

Замер под трубами. Уши прижались к голове. «Ничего не выходит». Значит, он всё еще пытается починить ту штуку со схемы, которую сунул мне в ноябре? Тот сломанный магический передатчик? Упрямый идиот. Сказал же ему — без пары это не работает, хоть ты тресни.

«Он убьет меня...» А вот это уже серьезно. Кто убьет? Кредиторы? Или дружки его отца, пока тот отдыхает в Азкабане? В любом случае Малфой вляпался по-крупному. Это не школьные проблемы, тут пахнет чем-то криминальным.

— Может, тебе кто-то поможет? — спросила Миртл.

— Никто! — вдруг рявкнул он, ударив кулаком по воде. — Я должен сделать это сам!

Он сполз на пол и закрыл лицо руками. Смотрел на него желтыми глазами. Хотелось бы подойти, спросить, кому он там задолжал и в чем дело, но я в шкуре кота. Представляю, что бы с ним стало, если бы к нему подошел говорящий кот и сказал: «Неправильно ты, дядя Малфой, схему чинишь». Но я не полосатый Матроскин. Да и вряд ли Драко сейчас способен на адекватный диалог.

Развернулся и вытек в коридор. Эксперимент с формой удался, но настроение испорчено. Чужие слезы — зрелище жалкое.

На обратном пути, возле библиотеки, нос к носу столкнулся с миссис Норрис. Кошка Филча замерла. Шерсть у неё встала дыбом, глаза загорелись красным. Она тут главная, знает каждого кота в замке. Но меня она не знала.

Убегать не стал. Во мне проснулась какая-то древняя, тяжелая уверенность. Просто остановился и посмотрел на неё. Не как студент, нарушающий режим, а как хищник, который весит в три раза больше неё и видел вещи пострашнее швабры завхоза.

Издал низкий, вибрирующий звук — не шипение, а тяжелое предостережение. «Брысь».

Миссис Норрис, гроза первокурсников, вдруг прижала уши. Попятилась, не сводя с меня глаз, и боком шмыгнула в темноту.

Мысленно усмехнулся. Давно хотелось это сделать! А то куда ни пойдешь — везде эта кошка; сколько раз она мешала нам с пацанами бизнес мутить. От удовольствия собой даже лизнул языком лапку и пригладил ушко. Тьфу. Кошачьи инстинкты.

В коридоре, в темном тупичке, вернул человеческий облик. Уф, как же хорошо быть на двух ногах. Вернулся в спальню. Тело ломило с непривычки. А насчет Драко... Похоже, парень вляпался. И судя по его истерике, добром это не кончится.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Лаборатория.]

Каникулы прошли странно, но продуктивно: отдыхал, учился, бродил по замку и даже заглядывал к Хагриду на чай (и не только). Пару раз пересекались с Малфоем, но уже без бесед — просто кивали друг другу, как сообщники поневоле.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Тишину пустых коридоров, к которой я уже начал привыкать, разорвал шум сотен голосов. В этом году из-за усиленных мер безопасности все добирались по-разному: кто через сеть каминов, кто на «Ночном Рыцаре», кто по старинке, на Хогвартс-экспрессе.

Встретил Гермиону в холле — она вернулась одной из первых. Сияла (мы, наконец, можем не прятать взгляды, хотя на людях ведём себя сдержанно), и от одного её вида у меня стало теплее внутри. Она не сказала ничего насчёт нашего разговора в ванной старост, но её глаза и улыбка говорили, что шансы у меня точно выше нуля.

А Малфой... Малфой просто растворился в толпе слизеринцев, выглядя ещё более серым, чем обычно.

Но сейчас меня больше волнует Лаборатория. Почти все выходные, пока замок пустовал, я думал над своей проблемой и тренировался.

Заметил странность: оказывается, я могу попадать в свою Лабораторию, даже если Малфой уже зашёл в свой «Склад». Это словно в общежитии — у каждого своя комната. Рядом с его дверью появляется моя, с ручкой-шестерёнкой, и я могу попасть внутрь. Мы как будто существуем в параллельных измерениях одного помещения.

Правда, мой эксперимент с попыткой открыть «третью дверь» (ради интереса попросил у стены просто чулан со швабрами или бассейн) провалился. Стена осталась глухой. Видимо, эта «общага» работает только по спецпропускам. Мой амулет привязан намертво к Лаборатории — к Сердцу замка. Я не могу шастать по чужим версиям Комнаты, как обычный проситель, но и в мою никто, кроме меня (и, возможно, Дамблдора), войти не сможет. Это радует.

Приступил к проекту «Призма Души». Гриндевальд сказал, что нужен идеальный кристалл — алмаз или сапфир. В каталогах Косого переулка цены на такие камни размером с кулак — как бюджет небольшой страны. Явно не мой вариант.

Но я же когтевранец с минским образованием. Что такое алмаз? Это просто углерод. То же самое, что и графит в моем карандаше или уголь, которым топят камины. Разница только в кристаллической решётке. Атомы те же, порядок другой.

Всё же есть огромные плюсы в синхронизации моих двух половин: «тот я» учил науку там, «этот я» учит магию тут, а вместе получается совершенно новый взгляд на вещи.

Притащил в Лабораторию ведро отличного антрацита (выпросил у Хагрида, когда гулял). Буду пробовать трансфигурировать его на молекулярном уровне. Если смогу перестроить решётку с помощью магии... у меня будет идеальный накопитель за ноль копеек. Идея на миллион галлеонов.

— Ты пытаешься сварить суп из топора, — прокомментировал Эхо, наблюдая, как я черчу формулы углерода на доске.

— Это называется химия, — огрызнулся я. — Не мешай.

Потом началась тренировка.

Снова попытался блокировать его заклинание стандартным Протего.

Гриндевальд просто обошёл щит по дуге и сбил меня с ног.

— Скучно! — зевнул он. — Ты мыслишь плоско. «В меня летит луч — я ставлю стенку». Это спасёт тебя от школьного сглаза, но не от серьёзного противника.

— А как надо? — потёр ушибленное бедро. — Ты сам говорил: защищайся.

— Протего — это всего лишь уплотнённый воздух, — усмехнулся он. — А если в тебя полетит Убивающее проклятие? Твой щит лопнет, как мыльный пузырь.

Я кивнул. Грюм (точнее, тот псих, что был вместо него) на моем третьем курсе доходчиво объяснил: от Авады щитов нет.

— И что делать? Уворачиваться?

— Или использовать то, что Авада не может пробить насквозь. Материю. Камень. Металл. Воду.

Он взмахнул палочкой. В меня полетел сгусток огня.

— Не ставь щит! — рявкнул он. — Думай! Что вокруг тебя?

Огляделся. Каменный пол. Плиты.

Вместо того чтобы ставить Протего, я резко взмахнул палочкой, направляя волю на пол перед собой.

— Дуро! — (с намерением изменить форму).

Каменная плита вырвалась из пола и встала дыбом, приняв удар на себя. Огонь разбился о камень, не причинив мне вреда. Плита почернела, но выстояла.

Гриндевальд одобрительно хмыкнул.

— Вот это — защита. Луч заклинания может пройти сквозь магический барьер, но он взорвётся, ударившись о физический объект. Преврати воздух перед собой в стекло, подними стену воды или оживи статую, чтобы она приняла удар вместо тебя.

— Физика против магии, — пробормотал я. — Чем плотнее объект, тем сложнее его пробить.

— Именно. Магия — это не молнии из палочки. Это пластилин. Лепи из мира свою защиту. Не будь целью — будь архитектором поля боя.

Мы тренировались ещё час. Я учился превращать летящие в меня предметы в песок, поднимать стены воды (из ведра) и заставлять книги (которых тут навалом) работать, как рой щитов.

Это сложно. Мозг кипит. Но это работает. И это чертовски красиво. Но и выматывает сильно.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. О пользе внимательности.]

Сегодня наконец не выдержал и спросил Бэт, почему мы водим наших мелких в туалет и столовую строем, как заключённых на прогулке, в то время как гриффиндорцы и пуффендуйцы всё ещё бегают относительно свободно.

Бэт остановилась посреди коридора и посмотрела на меня поверх очков так, будто я спросил, в какой руке держать ложку.

— Алекс, ты вообще слушал на последнем собрании старост перед каникулами? Когда Макгонагалл говорила о новых протоколах безопасности?

Честно попытался вспомнить то собрание. Кажется, я тогда сидел в углу, рисовал в блокноте схему огранки алмаза и думал о том, как незаметно передать записку Гермионе. Фоновый шум голосов прошёл мимо сознания.

— Э-э... Частично, — уклончиво ответил я. — Был сосредоточен на стратегии защиты факультета.

Бэт закатила глаза.

— Так вот, «стратег». Макгонагалл сказала усилить контроль. Большинство старост поняли это как «проверять коридоры чаще». Но я считаю, что полумеры — для слабаков.

Она гордо выпрямилась.

— Я разработала систему «Когтевранский щит». Полное сопровождение младших курсов. Мы — факультет ума, Алекс. Будет глупо и иронично, если именно наши студенты попадут в беду из-за безалаберности. Поэтому у нас правила строже, чем у остальных.

— То есть это твоя инициатива? — уточнил я.

— Это наша обязанность, которую я систематизировала, — отрезала она. — И раз уж ты всё прослушал, вот тебе обновлённая инструкция. Выучи к вечеру.

Она сунула мне пергамент длиной с мою руку и ушла.

М-да. Как говорят у нас дома: «Инициатива дрючит инициатора». Только в моем случае инициатор — Бэт, а дрючат почему-то меня. В следующий раз на собрании придётся слушать, а не мечтать о Гермионе.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Вечерний патруль.]

Это случилось на второй день после возвращения студентов.

Дежурство на пятом этаже. Бэт ушла проверять гостиную, оставив меня одного. Бродил в темноте, светя палочкой, думал и нервничал. Гермиона вернулась, улыбалась мне в Большом зале, но разговора наедине так и не случилось. Это подвешенное состояние сводило с ума. Чувствовал себя, как привидение Почти Безголовый Ник — голова уже, считай, отрублена, но всё ещё почему-то держится на плечах.

— Нокс, — тихий голос за спиной.

Огонёк на палочке послушно погас. Обернулся.

Из тени — Гермиона. Школьная форма, скрещенные на груди руки. Вид решительный, гриффиндорский. Но в глазах — настороженность.

— Нам надо закончить разговор, Алекс.

В горле пересохло. Вот он, момент истины. Сейчас скажет: «Давай останемся друзьями» или «Я не могу забыть про Минск». Почти физически почувствовал пощёчину.

Но прохладная ладонь перехватила запястье и потянула за собой. Четвёртая дверь слева от статуи Бориса Бестолкового. Рывок внутрь, и вход мгновенно запечатан заклинанием.

Ванная старост. Пользовался ею всего пару раз — тут не ванна, а настоящий бассейн с кранами в виде русалок.

Стояли и смотрели друг на друга в мерцающем свете витражей. Первым сдался я.

— Слушаю, — голос предательски дрогнул.

Подошла ближе, всматриваясь в лицо, словно искала отличия от того парня, что был летом.

— Думала все каникулы, — начала тихо. — Перерыла библиотеку. Читала про магические травмы души, про влияние тёмных артефактов, про расщепление сознания... То, что случилось летом... это страшно. Наука подтверждает: при таком разрыве связи личность может деформироваться.

Вздох. Это была её защита — логика. Ей нужно было найти научное объяснение, чтобы оправдать меня.

— Хочу верить, что тот парень в Минске — не ты. Не мой Алекс. Решила оставить ту историю в прошлом.

Словно бетонная плита с плеч свалилась. Лёгкие наполнились воздухом.

— Спасибо, — выдохнул. — Гермиона, я...

— Не спеши, — поднятая рука остановила поток слов. — Простила, но... страшно. Боюсь, что тот «другой» всё ещё где-то внутри. Нужно время. Понять, что ты — это ты. Что не исчезнешь снова и не станешь чужим.

— Я здесь, — осторожный шаг к ней. — Никуда не денусь.

— Есть условия, — твёрдый взгляд. — Во-первых, больше никакой лжи. Проблемы — говоришь мне. Вляпался — говоришь мне.

— Договорились.

— И во-вторых... Рон. Он сейчас с Лавандой. Если объявим о нас, это будет выглядеть как месть. Или дешёвая попытка заставить его ревновать. Не хочу драм. И... — на секунду отвела взгляд, — пока не готова пускать всех в нашу жизнь. Нужно убедиться, что мы — это всерьёз.

Всё понятно. Ей нужен «карантин». Безопасная зона, где можно проверить свои чувства и меня.

— Тайный роман? — усмехнулся я. — Встречи в тёмных углах, записки в книгах, взгляды, которые никто не замечает?

Слабая улыбка.

— Пока что — да. Ты не против?

Шаг вплотную.

— Я — когтевранец, Гермиона. Люблю загадки. А быть твоей тайной — лучшая загадка в мире.

Лицо в ладонях. Поцелуй — нежный, осторожный, без напора. Словно спрашивал разрешения вернуться.

Ответ последовал незамедлительно. Сначала неуверенно, а потом она крепче прижалась ко мне, будто убеждаясь, что я реальный и тёплый.

Отстранившись, поправила мне сбившийся галстук — привычный жест, успокоивший нас обоих.

— А теперь иди патрулируй, староста. И если поймаешь первокурсников — не снимай баллы с Гриффиндора.

— Это коррупция, мисс Грейнджер.

— Это любовь, мистер К... ну, или испытательный срок.

Выскользнула за дверь. Остался в коридоре, прислонившись к стене и глупо улыбаясь портрету спящей русалки на витраже. И, кажется, та улыбалась в ответ.

Прощён. Почти. И больше не один со своей тайной.

[Запись из дневника. Январь 1997 года. Гостиная Когтеврана / Кабинет Флитвика.]

На доске объявлений в гостиной появился новый пергамент. Вокруг него сразу собралась толпа шестикурсников и даже некоторые семикурсники, которые провалили экзамен в прошлом году.

Шёл к доске, расталкивая всех локтями и вопя: «Староста! Пропустите старосту, это служебная необходимость!».

Удалось просунуть голову между двумя плечистыми парнями. Там висело красочное, написанное большими буквами объявление:

КУРСЫ ТРАНСГРЕССИИ

Длительность: 12 недель.

Стоимость: 12 галлеонов.

Требования: Ученики, которым уже исполнилось 17 лет или исполнится до 31 августа.

Перечитал последнюю строчку дважды. Потом трижды.

31 августа.

У меня день рождения — 17 сентября.

Опоздал родиться. Ровно на 17 грёбаных дней.

Да что же это творится! Дома меня в школу не взяли сразу, пришлось год ещё в садике досиживать, потому что «возраст не подошёл» (не хватило месяца до 6 лет). А тут лишают шанса научиться исчезать. Помню, как мы перемещались с Дамблдором летом: хлопок — и мы на месте. Я тоже так хочу.

Меня накрыло волной праведного гнева. Это что за дискриминация по календарному признаку? Я — староста. Чиню сложнейшие артефакты. Я, чёрт возьми, умею превращаться в кота и трансфигурировать уголь в алмаз (почти). А мне нельзя учиться трансгрессии только потому, что моя мама родила меня на две недели позже установленного Министерством срока?

Ладно, про большую часть моих заслуг они не знают (а если бы узнали — светила бы мне уютная камера в Азкабане), но всё же! Обидно.

Ждать не стал. Ноги в руки — и к декану.

Профессор Флитвик сидел в своём кабинете, расставляя книги левитацией. Влетел без церемоний (ну, почти — постучал, уже открывая дверь).

— Профессор! Это возмутительно!

Флитвик подпрыгнул на стопке книг и поправил съехавшие очки.

— О, Алекс. Что случилось? Опять Пивз забаррикадировал туалет?

— Хуже. Бюрократия, сэр. Курсы трансгрессии.

Чуть отдышался и ткнул пальцем в копию объявления, которую в ярости сорвал со стены (надеюсь, Бэт не видела).

— Смотрите. «До 31 августа». А у меня день рождения 17 сентября. Семнадцать дней, профессор! Это же смешно. Я готов заплатить двойную цену. Я сдам все нормативы экстерном!

Флитвик вздохнул и сочувственно улыбнулся.

— Мой дорогой мальчик, я знаю, что вы очень... способный. И не сомневаюсь, что у вас бы получилось. Но правила устанавливает не школа, а Отдел магического транспорта.

— Но это же формальность! — начал заводиться, включив режим «минский переговорщик». — Мы же маги, а не бухгалтеры. Неужели нельзя... ну, округлить? Записать задним числом? Я никому не скажу.

— Лицензию выдаёт Министерство, Алекс, — мягко, но твёрдо осадил меня Флитвик. — Инструктор, мистер Двукрест, очень педантичен. Он проверяет документы. Если он узнает, что вам шестнадцать, он не просто выгонит вас с курсов, он оштрафует школу.

В бессилии плюхнулся на стул.

— То есть Гермиона, которая старше меня, пойдёт. Уизли, который путает право и лево, пойдёт. Другие шестикурсники пойдут. А я буду ходить пешком ещё целый год из-за каких-то двух недель?

— Увы, — развёл руками декан, проигнорировав мой тон. — Закон суров, но это закон. Dura lex, sed lex. Потерпите, Алекс. Куда вам спешить? У вас впереди СОВ. Сосредоточьтесь на них. Трансгрессия от вас никуда не убежит.

Вышел из кабинета, кипя от злости.

«Никуда не убежит». Ага, конечно.

У нас дома говорили: «Без бумажки ты букашка». Видимо, в волшебном мире то же самое. 17 дней.

Ладно. Не хотят учить официально — буду смотреть, как учат других. Проберусь в Большой зал во время занятий, мантия-невидимка (пусть и самодельная) мне в помощь. Теорию я и так вызубрю. А практика... ну, у меня есть Лаборатория. Может, Гриндевальд подскажет пару советов от старого (точнее, ещё молодого) тёмного мага, как обойтись без лицензии, не оставить ногу в стене и не потерять брови при расщеплении.

[Запись из дневника. Середина января 1997 года. Спальня Когтеврана.]

Январь в Хогвартсе — это проверка на прочность. Праздники кончились, за окнами воет ветер, а учителя словно сговорились довести нас до нервного срыва перед СОВ.

В нашей спальне теперь штаб подполья.

Близнецы Уизли прислали новую партию товара — «Грёзы наяву». Это такие заклинания в красивой коробке. Съедаешь — и на полчаса выпадаешь из реальности в идеальный сон, где ты герой, красавчик или капитан сборной по квиддичу. С учётом общей депрессивной атмосферы (газеты каждый день пишут про исчезновения и убийства), товар улетает, как горячие пирожки.

Но в этой бочке мёда есть одна большая ложка дёгтя в стильной оправе.

Бэт Вэнс.

Она, кажется, поставила себе цель искоренить любую «неуставную деятельность» на факультете.

Вчера она ворвалась к нам в спальню без стука. Как староста женской половины она, конечно, имеет право проверки, но совести у неё нет — а вдруг у нас тут вечеринка нудистов? Или мы просто переодеваемся?

Бэт встала в дверях, подозрительно втягивая носом воздух.

— Почему здесь пахнет жжёным сахаром и... дешёвыми духами? — спросила она ледяным тоном.

Мы с парнями сидели на кроватях с самыми невинными лицами (насколько это возможно). Осси успел накрыть коробку с товаром одеялом и сел сверху, приняв позу лотоса.

— Это Финн экспериментирует с дезодорантом, — соврал я, не моргнув глазом. — Пытается изобрести запах «Уверенность в себе». Но пока получается только «Отчаяние и Ваниль».

Финн активно закивал, изображая научный энтузиазм.

Бэт прищурилась, сверля меня взглядом поверх очков. Она знала, что я вру. Я знал, что она знает. Но доказательств у неё не было.

— Если я найду здесь запрещёнку от Уизли, Алекс... — она сделала шаг вперёд. — Я не посмотрю, что мы напарники. Я сдам вас Флитвику. И твой значок полетит на стол директора быстрее, чем ты скажешь: «Квиддич».

Она ушла, хлопнув дверью.

Мы выдохнули.

— Кольцо сжимается, — констатировал Осси, слезая с коробки. — Она нас пасет.

— Придётся менять схему сбыта, — кивнул я. — И, Финн, ради Мерлина, открой окно. Здесь и правда пахнет, как в гримёрке у певицы кабаре.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Один день из жизни.]

**07:00. Подъём.**

В прошлые годы я просыпался и делал зарядку или шёл бегать, мысленно говоря: «Здравствуй, солнышко!» (хотя тут его, как и у нас дома, почти не видно). Но в этом году я завален уроками, делами старост, тренировками и исследованиями. Теперь моё утро начинается не с радости, а с мысли: «Зачем я вообще во всё это ввязался?».

Вставать темно и холодно. Осси ещё храпит, Финн бормочет во сне формулы. Ричи спит так неподвижно, словно умер — первое время я постоянно его проверял, тыкал палочкой, но за годы привык. Я натягиваю мантию, цепляю значок старосты (будь он неладен) и иду в гостиную.

Моё хмурое утро становится ещё хмурее, когда я вижу сияющую Бэт Вэнс. Она уже там. Стоит у выхода, как часовой у Мавзолея. Идеальная осанка, идеальная форма, идеальный список в руках.

— Ты опоздал на две минуты, Алекс, — говорит она, не глядя на часы.

— Магнитные бури, сбой хронометров, — буркнул я.

— У тебя совесть сбилась, — парирует она. — Проверь первокурсников, у Патила опять шнурки не завязаны. Мы не можем позорить факультет неопрятным видом.

Я вздыхаю и иду работать нянькой. Бэт смотрит мне в спину. Я чувствую этот взгляд — тяжёлый, контролирующий. Раньше я думал, что она просто помешана на власти. А теперь в этом уверен: старшие старосты Когтеврана просто скинули на нас всю грязную работу, вот Элизабет и радуется «ответственности». Тьфу.

**10:00 — 14:00. Учебный марафон.**

Год СОВ — это ад. Учителя сошли с ума, если думают, что мы успеваем всё это учить нормально.

На Травологии мы пересаживали Цапней (кусачие пни). Один тяпнул меня за палец, пришлось мотать магической изолентой.

На Заклинаниях Флитвик заставил отрабатывать Веселящие чары. Половина класса хохотала как умалишённые, вторая половина рыдала от смеха. Я сидел с каменным лицом. Финн пытался наслать на меня эти чары, но мне что-то было не смешно.

— Больше эмоций, Алекс! — пищал профессор. — Магия — это чувство!

Куда уж больше. Я и так на пределе.

**14:15. Перемена. Коридор третьего этажа.**

Мой личный глоток кислорода.

Знал, что у Гриффиндора сейчас окно перед зельями, и ждал в нише за статуей Одноглазой Ведьмы.

Гермиона появилась минута в минуту. Она оглянулась (привычка конспиратора) и нырнула ко мне.

— Привет, — шепнула она.

Мы просто стояли, прижавшись друг к другу в темноте ниши. Никаких слов, только тепло. Я уткнулся носом в её макушку. Она пахнет книжной пылью и морозной свежестью.

— Ты как? — спросил я. — Выглядишь уставшей.

— Макгонагалл задала три свитка про самотрансфигурацию, — пожаловалась Гермиона, но её руки крепко сжимали мою мантию. — А Рон... Бон-Бон опять ведёт себя как идиот. Носит эту ужасную цепочку с буквами "Мой любимый", которую Лаванда подарила на Рождество. Это позор.

Я хмыкнул.

— Держись. У меня для тебя есть шоколад. С орехами.

Сунул ей плитку в карман.

— Спасибо, — она быстро поцеловала меня в щёку. — Мне пора. Если Снегг увидит, что я опоздала, он снимет баллы просто за то, что я существую.

Моя девушка убежала. А я остался стоять, улыбаясь как дурак. Ради таких минут можно терпеть и СОВ, и Филча.

**18:00. Библиотека.**

Кажется, я буду первым магом, который погибнет под завалом книг. Мне нужно написать эссе по Астрономии (движение лун Юпитера) и рассчитать формулу для моего алмаза (Гриндевальд сказал, что прошлая попытка была "жалкой").

Рядом сидят Осси и Ричи. Мы не разговариваем, мы страдаем.

Мимо проходит Бэт Вэнс. Она останавливается у нашего стола, смотрит на мой пергамент.

— Ты неправильно рассчитал траекторию, — говорит она сухо. — Каллисто движется быстрее.

Девушка берёт моё перо и исправляет ошибку. Её рука касается моего плеча.

— Спасибо, Бэт, — говорю я искренне. — Что бы я без тебя делал.

Она дёргает плечом и быстро уходит. Уши у неё почему-то красные. Странная она. Ладно, своих дел хватает.

**21:00. Вечерний патруль.**

Обожаю пятый этаж в такое время: темно, пусто, и только ветер гоняет пыль по коридору.

Вдруг увидел знакомый силуэт. Гермиона возвращалась из туалета Плаксы Миртл (видимо, пряталась там, чтобы поучить уроки в тишине).

Я не удержался. Подошёл, притянул её к себе. Мы стояли в тени колонны. Обнимал её за талию, она положила голову мне на грудь.

— Устала?

— Угу.

И тут...

— Люмос!

Яркий свет ударил по глазам. Мы отпрянули друг от друга. Гермиона, умница, среагировала мгновенно — накинула капюшон, отвернулась и шмыгнула за поворот, пока глаза привыкали к свету.

Передо мной стояла Бэт Вэнс. С палочкой наперевес. Опасная и злая.

Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию. Она видела. Бэт видела, что я обнимал девушку. Но не успела разглядеть, кого именно.

— Алекс... — её голос дрожал. — Что ты делаешь?

— Патрулирую, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя сердце колотилось. — А ты?

— Ты... ты обнимался с ней! На посту! Это нарушение устава! — её голос сорвался на крик.

Я нахмурился. Бэт всегда была строгой, но сейчас... сейчас это звучало как что-то личное.

— Бэт, успокойся. Выдохни. Ничего страшного не случилось. Просто... знакомая.

— Знакомая?! — она шагнула ко мне. В её глазах за стёклами очков стояли слёзы. Настоящие, злые слёзы. — Ты... ты вечно где-то пропадаешь! Ты ведёшь себя как... как... А я тебя прикрываю! Я исправляю твои графики! Я лгу Флитвику, что ты в библиотеке! А ты тут... с какой-то...

ШМЯК!

Её ладонь вмазала мне по щеке. Больно. И главное — за что?

А через десять секунд меня словно обухом по голове ударили. Алекс — ты идиот.

Стоял и смотрел на неё. На эту идеальную, правильную Бэт, которая всегда меня пилила, отчитывала за галстук и гоняла за опоздания.

Она не просто играет в «начальницу». Она... ревнует?

Моя тёмная половина внутри присвистнула: «Ну ты даёшь, Алекс. Ты что, слепой? Девчонка с тебя глаз не сводит с сентября, а ты думал, она просто любит порядок?».

— Бэт... — начал я растерянно, потирая щёку.

— Заткнись! — крикнула она. — Просто заткнись, К...! Иди к своей... знакомой!

Она развернулась и побежала прочь, цокая каблуками. Я услышал всхлип.

Остался стоять в пустом коридоре.

Вот это поворот. Даже не поворот, а крутое пике.

Думал, у меня проблемы с самим собой, Замком, Малфоем и бизнесом. Оказывается, у меня проблема прямо под носом, в собственной гостиной. Пушной зверёк подкрался незаметно.

Я нравлюсь Бэт Вэнс. Той самой Бэт, которую я считал роботом в юбке.

И что мне теперь с этим делать? Сказать ей правду? Я и так уже одной девушке сказал правду, до сих пор шрамы от птичек ноют.

Тёмная часть весело завопила: «Встречайся с двумя!».

Уже на автомате гаркнул мысленно, чтобы он заткнулся. Не до его подколов.

Я потёр лицо руками.

— Женщины, — прошептал я в темноту. — Сложнее, чем трансфигурация алмаза.

Вернулся в спальню, упал на кровать прямо в одежде.

На тумбочке лежала стопка учебников высотой с башню Астрономии. Завтра контрольная у Снегга.

Закрыл глаза.

Я просто хочу пережить этот год. Да что там год — неделю бы ещё продержаться.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Лаборатория / Библиотека.]

Если быть честным с самим собой — это полный провал с большой буквы «П». Реальность ткнула меня лицом в кучу угольной пыли.

Проект «Призма Души» встал намертво. А ведь получить алмаз — это не самая трудная часть плана (как я наивно думал).

Ещё раз сверил данные. Знаю формулу углерода. Знаю, как атомы должны выстроиться в кристаллическую решётку. Применяю чудовищное магическое давление, температуру, от которой плавится тигель... И подключаю все свои мозги.

И что на выходе? Стыд, кашель и сажа на лице.

В лучшем случае — мутный, потрескавшийся камень, который рассыпается от щелчка. В худшем — взрыв чёрной пыли, после которого я полчаса отмываюсь заклинанием Тергео.

Гриндевальд (Эхо) сидел на краю верстака, болтая ногой, и откровенно скучал.

— Ты упрям, как горный тролль, — заметил он, когда очередная попытка закончилась пшиком. — Ты пытаешься запихнуть слона в спичечный коробок, используя молоток.

— Я использую физику! — рявкнул я, вытирая сажу со лба. — Давление и температура. Это научно доказанный метод!

— Это метод маглов, — фыркнул он презрительно. — Ты пытаешься заставить материю измениться силой. А магия — это искусство убеждения и веры. Ты должен не сжимать уголь, а заставить его поверить, что он уже стал алмазом. Измени суть, а не форму.

«Поверить». Легко сказать призраку. А как заставить кусок антрацита поверить во что-то? С другой стороны, я же вот разговариваю с живой дымкой и верю в неё.

Мне нужен был совет. Но не от Эхо тёмного мага прошлого столетия, а от кого-то, кто понимает теорию современной трансфигурации лучше, чем я.

Выбор был очевиден.

Нашёл Гермиону в библиотеке. Она писала эссе по Древним Рунам (свиток длиной уже метра в полтора). Убедившись, что нас никто не видит (мадам Пинс была в другом проходе), подошёл сзади, обнял её и поцеловал в шею. На миг даже забылось, зачем пришёл. Гермиона вздрогнула, но по покрасневшей мочке уха было видно, что ей понравилось.

Сел напротив, положив перед ней тот самый мутный, неудачный кристалл.

— Привет, — шепнул я. — Нужна помощь «самой умной ведьмы столетия». Чисто теоретически.

Она отложила перо, поправила волосы (этот жест мне уже родной) и взяла камень.

— Это... попытка трансфигурации? — она нахмурилась, разглядывая мутную структуру на свет. — Углерод?

— Ага. Пытаюсь превратить уголь в алмаз. Для... моего проекта, — сделал загадочное лицо и глазами указал наверх, намекая на восьмой этаж.

Гермиона понимающе кивнула. Хоть мы и не говорили больше о моей тайне, она ничего не забыла.

— Знаю структуру, знаю физику процесса, — продолжил я жаловаться. — Давление, температура. Делаю всё идеально. Но он мутный. И хрупкий. Чего я не учитываю?

Гермиона повертела камень, потом посмотрела на меня с той самой фирменной улыбкой профессора Макгонагалл. Обычно от такой улыбки у учеников сводит скулы (потому что это значит, что ты идиот), а у меня теплеет на душе, так как Гермиона в такие моменты становится чертовски соблазнительной.

— Ты пытаешься сделать это как магл, Алекс. Через физическое воздействие.

— А как надо?

— В Трансфигурации есть Закон Гэмпа, но есть и теория «Эссенции», — начала она лекцию шёпотом. — Уголь и алмаз химически одинаковы, да. Но магически они противоположны. Уголь — это «топливо», «грязь», «тепло». Алмаз — это «вечность», «чистота», «твёрдость».

Она положила камень на стол.

— Ты давишь на него, пытаясь сжать. А ты должен изменить его смысл. Ты должен забрать у него свойство «сгорать» и дать свойство «сиять». Ты должен представить не решётку атомов, а саму идею Совершенства.

Замер.

Идея Совершенства.

— То есть... — медленно произнёс я. — Мне нужно не сжимать его, а... очищать?

— Именно! — она просияла. — Трансфигурация драгоценных камней — это всегда работа с концепцией чистоты. Забудь про давление. Думай про свет.

Смотрел на неё и понимал: вот чего мне не хватало. Моя «минская» часть с её учебниками физики за 8-й класс тянула меня назад. Я хотел применить научный подход, а надо было — магический.

— Гермиона, — накрыл её руку своей. — Ты гений. Серьёзно. Если у меня получится, первый идеальный камень — твой.

Она покраснела.

— Ну... это запрещено, создавать драгоценности для обогащения, они исчезают через время... Лепреконское золото, помнишь?

— А это будет не для обогащения. А для красоты. Для тебя. И он не исчезнет. Я обещаю.

Сгрёб свой неудачный образец, быстро чмокнул её в губы (рискуя получить книгой от мадам Пинс) и побежал к выходу.

— Спасибо!

Она смотрела мне вслед, улыбаясь.

Теперь знаю, что делать. Думать про свет. Про чистоту.

Ну, держись, уголёк. Теперь мы поговорим по-другому.