Начать сначала (гет)

Август 2006 года

Портал перенёс Джорджа на окраину маленького городка, и первое, что он почувствовал, был запах моря — свежий, волнующий, обещающий тишину и покой. Было раннее утро, и солнце только начинало прогревать этот тихий греческий берег — нигде не было видно людей, но это было и к лучшему. Джордж закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя запаху моря заполнить лёгкие, вытеснить из них всё лишнее — всё это было так непохоже на вечную лондонскую сырость, к которой он привык за двадцать восемь лет жизни...

Год.

Целый год прошёл с того утра, когда он стоял на пороге дома, из которого с такой радостью уходил, чувствовал, как внутри рождается что-то новое, хрупкое, пугающее, и начал учиться жить заново — не ради неё, а ради себя. Весь этот год он вспоминал, какого это — работать не потому, что надо, а потому, что хочется; придумывал новые изобретения для Аврората и даже поучаствовал в раскрытии ещё одного дела; пережил развод и ссору с матерью, которая до сих пор его не простила — он не винил её, но и не оправдывался, потому что понял: теперь он будет жить только так, как хочет, даже если весь мир будет против.

Джордж открыл глаза и огляделся. Белые домики, увитые бугенвиллией, выглядели прекрасными и уютными, а узкие улочки, спускающиеся к морю, почему-то заставляли сердце биться чаще — в этом маленьком городке было что-то такое, что вызывало желание остаться навсегда.

Гарри рассказал ему про это место несколько месяцев назад, когда Джордж наконец решился спросить. Не для того, чтобы сразу ехать — просто чтобы знать, что она где-то там, живёт, дышит, работает, и, может быть, думает о нём — так же, как весь этот год он думал о ней. Пергамент с названием города и адресом лежал в ящике стола, рядом с чертежами и старыми накладными, и Джордж доставал его иногда по ночам, когда тоска становилась совсем невыносимой, смотрел на ровные строчки, выведенные рукой Гарри, и думал о том, что однажды...

Однажды наступило сегодня.

Он нашёл её дом без труда — маленький, белый, с коричневыми ставнями, стоящий чуть в стороне от остальных, прямо на берегу. Перед домом цвели какие-то кусты, пахло можжевельником и морем, а на небольшой террасе стоял плетёный стул и столик с чашкой — она, наверное, пила здесь кофе по утрам, смотрела на воду и думала о чём-то своём, или проводила тут вечера, глядя на закат, или работала над очередным проектом — потому что здесь наверняка работалось очень хорошо...

Джордж постоял минуту, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, но уже без паники, как раньше, — это было скорее волнение, смешанное с предвкушением. Джордж не знал, как пройдёт их встреча, удастся ли им вообще поговорить, но знал, что не жалеет о том, что проделал такой путь — даже если в конце концов уедет обратно ни с чем. Он глубоко вздохнул, подошёл к двери и постучал.

Тишина. Он постучал ещё, но никто не откликнулся — конечно, она могла быть не дома, может быть, вообще уехала, и Джордж уже собирался сесть на крыльцо и ждать её прихода... Но тут раздались шаги — лёгкие, быстрые, знакомые до боли.

И дверь открылась.

Грейс стояла на пороге в лёгком белом платье, слегка загоревшая, с распущенными волосами, которые за год отросли почти до пояса и выгорели на солнце до того, что стали почти белыми, и смотрела на него так, будто видела призрака. В одной руке она держала палочку, другой прижимала к груди какую-то книгу — видимо, работала, и он отвлёк её.

Секунда. Две. Три.

Книга выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол.

— Джордж? — выдохнула она, расширив глаза, и в голосе, которым она произнесла его имя, было всё: удивление, неверие, надежда — и радость: он мог бы поклясться в том, что она рада его видеть.

Джордж смотрел на неё и понимал, что не может произнести ни слова. Потому что она была прекрасна — он запомнил её строгой, холодной, с вечной болью в глазах, но сейчас Грейс была совсем другой — мягкой, живой, умиротворённой, такой, какой была очень-очень давно, в их юности.

Она изменилась. Расслабилась, отпустила ту вечную напряжённость, которая держала её в узде все эти годы, и он понял, что год здесь пошёл ей на пользу — так же, как ему пошёл на пользу год там, в Лондоне, в работе над собой.

— Привет, — сказал он наконец и улыбнулся.

Грейс молча смотрела на него — изучающе, пристально, не веря своим глазам. Она видела перед собой уже не того сломленного человека, который стоял под дождём год назад и умолял дать ему шанс. Нет, этот человек был другим: спокойным, уверенным, с ясным взглядом и улыбкой, которую она помнила по их лучшим дням.

— Ты... — начала она и осеклась, потому что горло перехватило от волнения.

— Я обещал, что стану лучше, — сказал Джордж. — Для себя. И для тебя.

Он помолчал, а потом достал из кармана маленький зелёный флакон — тот, который он нашёл на барахолке много лет назад, который он взял с собой в тот день, когда прощался со старой жизнью, и который наконец-то перестал быть пустым.

— Я сделал их, — сказал он в ответ на её удивлённый взгляд, протягивая ей флакон. — Лотос, яблоки, корица. И добавил немного свежести — мне показалось, что здесь она будет к месту.

Грейс взяла флакон дрожащими пальцами, откупорила его — не с первого раза, потому что крышка никак не поддавалась, вдохнула запах, постояла несколько секунд, закрыв глаза — и расплакалась.

Не горько или отчаянно, а как-то светло, облегчённо, как плачут люди, когда заканчивается долгая, изнурительная война и можно, наконец, просто стоять и чувствовать, что ты жив.

— Весь этот год, — сказала она сквозь слёзы, глядя на него, — я ждала. Я не знала, придёшь ли ты, но я ждала. Ждала, что ты постучишь в дверь. Надеялась, что станет легче. Каждый вечер загадывала одно и то же желание...

Она шагнула к нему, и он обнял её — так, как мечтал обнимать все эти шесть лет. Крепко, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах, который теперь был не только в его памяти, но и в маленьком зелёном флаконе, который она всё ещё сжимала в руке.

— Я здесь, — прошептал он. — Я пришёл.

* * *

Весь день они провели вместе — так, будто не было этих шести лет разлуки, будто они просто уснули вчера, а проснулись сегодня, и всё это время было только страшным сном.

Грейс готовила обед в маленькой кухне с видом на море, а Джордж сидел рядом, резал овощи и рассказывал о годе, который прожил без неё. О том, как впервые за много лет проснулся утром и понял, что ему больше не нужно заставлять себя вставать — просто захотелось начать что-то делать, и это подняло его с постели. О том, как доработал «Экстравилл», и как Гарри потом сказал, что такого точного сканера в Министерстве ещё не было. О том, как начал бегать по утрам — сначала через силу, задыхаясь на втором километре, а потом втянулся, и это стало его личным ритуалом. О том, как однажды вечером открыл бутылку огневиски, поставил её на стол, посмотрел и убрал обратно — и с тех пор не сделал ни глотка алкоголя. И как он работал над духами — долго, почти полгода, потому что они никак не получались ни с первого, ни с десятого раза, а потом неожиданно получились, и это была его самая большая победа.

Грейс слушала и улыбалась, и наконец-то её улыбка была искренней и спокойной. Она тоже рассказывала о своей жизни — о том, как одним днём решилась уехать из Парижа, о работе, которую нашла здесь, об этом доме, который купила почти за бесценок, о прогулках по берегу, о том, как заново училась дышать. А Джордж наблюдал за ней: за тем, как она двигается, как в уголках её глаз собираются морщинки, когда она улыбается, как из волос, собранных сейчас в пучок, снова выбиваются непослушные пряди...

— Сначала было трудно. — сказала Грейс, ставя на стол тарелки с пастой и морепродуктами. — Я всё время оглядывалась, ждала подвоха, переживала, что не смогу начать жить по-другому. А потом поняла: если я буду всё время бояться, что снова будет больно, я никогда не позволю себе быть счастливой.

Она посмотрела на него, и в её глаза больше не было боли — только счастье, такое, что у Джорджа защемило сердце.

— Почему именно Греция? — мягко спросил он. Грейс задумалась, медленно накручивая на вилку пасту, а потом кивнула в сторону окна.

— Посмотри туда, — сказала она, и Джордж повернул голову к окну, — я просыпаюсь каждое утро и вижу это море, этот пляж, этих чаек... И мне так спокойно, и хочется дышать, гулять, просто быть... Тут не нужно торопиться, не нужно никому ничего доказывать, не нужно казаться лучше, чем ты есть. Знаешь, когда я проснулась год назад в Лондоне в день отъезда, там снова было пасмурно, и я подумала о том, что мне очень надоел этот бесконечный дождь... И, вернувшись в Париж, начала думать о местах, в которых нет дождей. Нет, в Греции они тоже есть, конечно, — поправилась она, — но совсем другие — тёплые, не такие сильные... Здесь вообще всё по-другому. Здесь хочется жить.

Джордж протянул к ней руку и сжал её ладонь в своей руке, а потом сказал — тихо и печально:

— Мне так жаль, что тебе пришлось из-за меня всё это пережить...

Грейс улыбнулась ему — мягко, ободряюще, без злобы:

— Я тоже могла бы вести себя по-другому, но не смогла. Так что, наверное, нам обоим нужно было пройти этот путь, чтобы наконец-то прийти друг к другу, — она сделала глоток вина и продолжила: — Я простила тебя, Джордж. И себя простила.

* * *

Джордж поселился в местной гостинице — маленькой, светлой и очень уютной, но почти всё время он проводил с Грейс. Они гуляли, купались, загорали, готовили вместе ужины, ходили на рынок и разговаривали — обо всём, что было за эти годы, и никак не могли наговориться. Джорджу казалось, что перед ним совсем другая Грейс — она больше не боялась улыбаться ему, не отстранялась, когда он был рядом, не пыталась сбежать. Спустя неделю после его приезда он впервые взял её за руку, и она не сопротивлялась — только сжала пальцы крепче, как бы говоря «я тебя не отпущу». А потом Грейс сама начала его касаться: поправляла воротник, клала руку на плечо, проводила пальцами по его руке, когда они сидели на берегу и смотрели на закат — тут, на море, он каждый день был разным, но неизменно красивым и захватывающим дух.

Джордж осознанно не хотел торопить события, несмотря на то, что давно всё для себя решил — ему было важно доказать ей, что он действительно изменился, действительно стал лучше, действительно заслуживает её. Он не говорил громких слов о будущем, не строил планов на следующий год, не клялся в вечной любви при каждом удобном случае. Он просто помогал ей мыть посуду, починил сломанную дверцу шкафа, ходил с ней за продуктами в местную лавку и слушал, слушал, слушал — её рассказы о работе, о соседях, о том, какое море сегодня, — и в этом умении слушать, не перебивая, не пытаясь перевести разговор на себя, было больше доказательств его перемен, чем в любых обещаниях.

А Грейс просто наслаждалась — наконец-то она смогла расслабиться, наконец-то ей не надо было больше ждать, надеяться, бояться и с тревогой смотреть в окно. Она тоже привыкла жить без него, но с ним было лучше — и она с болью ждала того момента, когда его отпуск закончится, и он снова уедет в Лондон, в который она решила не возвращаться. Ей придётся опять оставаться одной в этой стране, которую она полюбила всей душой, но которая была невероятна жестока к одиноким — потому что тут повсюду была любовь, и дети, и счастье — а ей всего этого хотелось только с ним. Но Джордж не торопился уезжать — а значит, пока можно было выдохнуть и не думать о том, как тяжело ей будет снова учиться жить без него.

* * *

С момента приезда Джорджа прошёл уже месяц, и это были волшебные дни — неспешные, спокойные, наполненные морем, солнцем и счастьем. Сегодня он сидел у неё в кабинете и наблюдал, как она работает — как сосредоточенно хмурится, изучая новый артефакт, как закусывает губу, как плавно и неспешно водит палочкой — и вспоминал, как летом прошлого года они работали в архиве над тем делом. Тогда они были обижены на мир и друг на друга, пытались доказать, что могут справиться и по одиночке, чуть не разругались окончательно, но только работая в команде, смогли найти ответ — и себя. А сейчас всё было по-другому: вместо архива был тёплый, залитый солнцем кабинет, и Грейс была совсем другая, да и сам он изменился — а ведь если бы не то расследование год назад, то где бы он был сейчас?..

Да, этот год изменил многое, и изменил к лучшему. И даже мысли о Фреде больше не были горькими и вгоняющими в тоску — он научился жить с этой утратой, вспоминать брата не с печалью, а с любовью, и верить, что где-то там есть какая-то загробная жизнь, в которой Фреду тоже хорошо...

...Вечером они с Грейс вышли на берег. Море было спокойным, тёплым, и волны лениво набегали на песок, оставляя на нём следы пены. Солнце уже почти село, и небо, окрашенное во все оттенки розового и золотого, отражалось в воде так, что казалось, будто они идут по расплавленному золоту.

Они шли босиком по кромке прибоя, держась за руки, и молчали — вечер был настолько прекрасным, что им не хотелось нарушать это спокойствие никакими разговорами. Грейс шла медленно, жмурясь от заходящего солнца, которое делало её волосы совсем золотыми, и улыбалась, глядя на закат.

Джордж вдруг остановился и повернулся к ней — потому что не мог больше ждать.

— Грейс, — сказал он, и его голос дрогнул — впервые за весь вечер. — Я ведь приехал не просто так. Я хочу тебя кое о чём спросить...

Она замерла, глядя на него, и в глазах её мелькнуло странное выражение — то ли догадка, то ли надежда, то ли страх перед тем, что он скажет, и Джордж почувствовал, как она слегка сжала его руку.

Он опустился на одно колено прямо в воду, не замечая, что брюки намокли, и достал из кармана маленькую красную коробочку, которую привёз из Лондона и все эти дни тщательно прятал, пытаясь выбрать лучший момент. Внутри лежало кольцо — золотое, изящное, с розовым камнем и россыпью бриллиантов — он купил его сразу же, как только увидел, потому что оно показалось ему идеально подходящим для Грейс.

— Я знаю, что мы пережили много боли, — сказал Джордж тихо, глядя на неё снизу вверх. — Я знаю, что мы оба совершали ошибки. Но я также знаю, что без тебя я не хочу быть. Не потому, что не могу — могу, я научился. А потому, что выбираю тебя. Каждый день. Каждую минуту.

Он перевёл дыхание — и она сделала то же самое, даже не заметив.

— Грейс, ты выйдешь за меня замуж?

Грейс смотрела на него, делая глубокие вдохи и не говоря ни слова, и Джордж видел, как она изо всех пытается сдержать слёзы.

— Встань, — наконец сказала она дрожащим голосом. — Встань, Джордж.

Он поднялся, всё ещё сжимая в руке коробочку, и она шагнула к нему, обхватила его лицо ладонями и поцеловала — долго, нежно, обещая этим поцелуем всё, что было и всё, что ещё будет.

— Да, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Да, я выйду за тебя. Я согласна.

Он медленно надел кольцо на её палец — оно село идеально, будто было сделано специально для неё, — и они стояли на берегу, обнявшись, глядя, как последние лучи солнца уходят за горизонт, унося с собой всю боль прошлых лет и всё плохое, что им пришлось пережить.

* * *

Ночью они были близки — впервые за шесть лет. Может быть, кто-то бы сказал, что не стоит торопиться, что стоит дать друг другу время, но они и так потеряли шесть лет жизни — и не желали больше терять не минуты.

Джордж целовал её так, будто хотел запомнить каждое прикосновение, каждый вздох, и боялся, что если остановится хотя бы на секунду, то всё исчезнет, рассыплется, как утренний сон. Его руки, за эти годы отвыкшие от нежности, дрожали, когда скользили по её плечам, по спине, по волосам, пахнущим морем, и он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз был так счастлив.

Грейс отвечала на его поцелуи — сначала робко, неуверенно, как будто тоже боялась поверить, что это происходит на самом деле, что они снова здесь, вместе, после шести лет одиночества. А потом страх отступил, и осталось только его дыхание, его руки, его губы, которые помнили её тело так же хорошо, как и она помнила его, и в этом было что-то такое правильное и такое долгожданное, что сводило их с ума.

Они двигались медленно, осторожно, словно учились заново — это было очень похоже на их первый раз: так же, как и тогда, он боялся сделать ей больно, боялся навредить, боялся сделать что-то не так — но всё было так, как нужно, и им было просто хорошо — так, как не было ни с кем. Когда всё закончилось, они лежали, обнявшись — как и много лет назад, и Джордж даже не заметил, как Грейс заснула — просто понял, что она стала дышать тише и размереннее. Он обнял её покрепче, прижал к себе и почувствовал, как внутри у него разливается тепло. Она была здесь. Она была рядом. Он знал, что завтра, когда она проснётся, он скажет ей всё, что не успел сказать тогда — в другой жизни, в другой квартире, в другом городе. Но сейчас она спала, и он лежал тихо-тихо, боясь потревожить её сон, боясь, что если он закроет глаза, то откроет их снова в пустой квартире, и поймёт, что ничего не было — ни этого дома у моря, ни её волос, рассыпанных по подушке, ни этого спокойного, ровного дыхания рядом. Поэтому он не спал — он просто смотрел на неё и ждал рассвета.

А когда первые лучи солнца стали пробиваться через шторы, Грейс пошевелилась, потянулась, открыла глаза — и увидела, что он смотрит на неё.

— Ты не спал? — спросила она, протирая глаза и откидываясь на подушку.

— Нет, — ответил Джордж, улыбаясь. - Ни хотел пропустить ни секунды.

Она, кажется, не поняла, что он имел в виду, но всё равно улыбнулась — той же улыбкой, которая когда-то заставила его поверить в то, что жизнь имеет какой-то смысл, и Джордж понял, что всё это было не зря.

Потом они пили кофе на террасе, глядя на море, и Джордж держал её за руку, и кольцо на её пальце блестело в лучах солнца, обещая им новую жизнь. Он смотрел на это кольцо, которое так ей шло, и не верил, что всё это правда, что ещё чуть-чуть — и они станут мужем и женой, и наконец-то весь ужас останется в прошлом, а они будут строить новую жизнь — такую, как захотят.

— Знаешь, — сказала Грейс, перехватывая его взгляд и ставя свою чашку на стол, — а я ведь тоже кое-что сделала за этот год.

Она встала, зашла в дом и минут через пять вернулась с листом пергамента — новым, не потрёпанным, аккуратно сложенным и пахнущим чем-то сладким. Джордж взял пергамент, осторожно развернул его и замер — там было то, что он и сам рисовал когда-то, то, что долгие годы ассоциировалось с болью, а теперь дарило надежду.

Чертёж кроватки.

— Я хочу, чтобы у нас была возможность закончить то, что мы начали, — сказала Грейс тихо, снова садясь рядом с ним. — Когда мы будем готовы.

Джордж смотрел на этот новый чертёж, и в груди у него разливалось тепло. Она помнит. Она хочет того же, что и он — и он точно сделает всё, чтобы она никогда больше не сталкивалась с болью.

Грейс молчала, задумавшись, и Джордж увидел, как её пальцы, лежащие на столе, слегка сжались, как будто она собиралась с силами для чего-то, что никак не решалась выговорить.

— Знаешь, — продолжила она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на море, — я каждый день думаю о нём. О том ребёнке. Представляю, каким бы он был. Сколько бы ему сейчас было лет. Как бы он смеялся — как ты. На кого бы он был похож, были бы у него твои веснушки или мои глаза...

Грейс говорила ровно, почти спокойно, но Джордж понял, что она держится из последних сил, и боялся, что, если он сейчас скажет хоть слово, оно сломается.

— Я уже не плачу по ночам, — сказала она, наконец поворачиваясь к нему. — Но я не перестала о нём думать. И, наверное, не перестану никогда.

Джордж молчал. Смотрел на неё — на женщину, которая носила в себе ту же боль, что и он, только молчала о ней шесть лет, потому что он не дал ей права говорить, потому что, когда она попыталась однажды сказать, он был слишком занят своей собственной тьмой, чтобы её услышать. Он протянул руку и накрыл её пальцы своими — просто положил сверху и аккуратно погладил, и этот осторожный жест был для Грейс ценнее любых слов.

— Я тоже о нём думаю, — сказал Джордж тихо. — Каждый день. И, наверное, тоже никогда не перестану.

Он замолчал, а потом притянул её к себе и поцеловал в лоб, и Грейс расслабилась в его руках.

— Мы закончим, — пообещал Джордж, обнимая её. — Всё, что начали. И начнём всё, что захотим.

А потом он приманил к себе свою сумку и достал из неё потрёпанный, старый пергамент — кое-где уже протёртый до дыр, но всё ещё узнаваемый, и протянул его Грейс. Она взяла его осторожно, как редкий, хрупкий артефакт, и какое-то время рассматривала так внимательно, как будто, казалось, хотела запомнить каждый миллиметр. А затем подняла глаза на Джорджа и спросила дрогнувшим голосом:

— Это тот самый?

Джордж кивнул и улыбнулся:

— Тот самый чертёж, который я нарисовал тогда. Я случайно его нашёл в прошлом году и не смог выбросить — думал, что это напоминание о том, кого мы потеряли... А сегодня понял — это будет напоминанием о том, что мы можем обрести снова.

Грейс прижалась к нему и закрыла глаза, думая о прошлом, о настоящем, о будущем — и о том, как причудливо иногда складывается Судьба. Сколько всего им пришлось пережить, чтобы прийти к тому, что есть сейчас — и к тому, что ещё будет. Она подумала, что все эти годы они шли навстречу друг другу, пусть и запутанными тропинками, и в итоге оказались здесь, на этой террасе, в этом вечернем свете, и это само по себе было чудом, которое не нужно было объяснять.

Они сидели на террасе, обнявшись, смотрели на море, и перед ними была целая жизнь — длиной в ту самую вечность, о которой они когда-то мечтали — и в которую наконец-то поверили.