Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Новость о крысе Рона Уизли разошлась с той скоростью, с какой всегда расходится всё по-настоящему постыдное: сперва шёпотом, потом полусловом, потом уже почти открыто. Теперь за ним тянулись сразу две истории, и каждая была достаточно скверной. Во-первых, его домашняя крыса оказалась взрослым анимагом, который месяцами жил у него под боком, спал в его постели и всюду таскался с ним. Во-вторых, многие уже знали, что незадолго до нападения тролля Рон с размаху толкнул девочку из Рейвенкло так, что она ударилась о стену и разбила руку. Вместе это звучало так дурно, что даже гриффиндорцы, обычно готовые стоять за своих, теперь смотрели на него уже без прежнего дружелюбия.

Рона начали дразнить. Кто-то с невинным видом интересовался, не скучает ли он по своему «другу Питеру». Кто-то за обедом осведомился, не нужна ли Рону теперь пустая коробка из-под сыра, чтобы приманить следующего взрослого волшебника. Рон краснел, сжимал зубы и понимал: остановить это он не может.

Профессор Макгонагалл после разговора с Флитвиком вызвала Рона к себе и говорила с ним необычно сухо. Флитвик, разумеется, изложил ей всё подробно: и постоянные придирки к Гермионе, и толчок в коридоре, после которого Гермиона ударилась о стену, и то, что всё это произошло незадолго до ночного происшествия. И Макгонагалл отдала четкое распоряжение: Рон Уизли не подходит к Гермионе Грейнджер, с учениками Рейвенкло без необходимости не заговаривает, возле их стола не задерживается. Если хочет принести извинения, то только письменно, и письмо сперва увидит она сама.

* * *

Разговором с самим Роном дело не ограничилось. Профессор Макгонагалл сочла нужным связаться и с его родителями. Она подробно написала о толчке в коридоре, после которого девочка ударилась о стену и разбила руку, и о том, что Флитвик был вынужден просить держать Рона подальше и от самой Гермионы, и от стола Рейвенкло.

Артур, прочитав письмо декана, пришёл в ярость. Вот же маленький негодяй! Молли это просто убьёт. Они с Молли так старались вырастить его как следует, но с Роном всегда было труднее, чем с другими детьми.

Он сидел за кухонным столом, вертя в пальцах сложенный лист — и вдруг с неожиданной ясностью вспомнил, как много лет назад Игнатиус Прюэтт, перекошенный от гнева, с такой же яростью орал, что его дочь дура, что её мать это просто убьет, что он так старался вырастить её как следует, а она связывает жизнь с Предателем крови.

От этой мысли Артур невольно усмехнулся. Что ж, теперь настал и его черёд быть в роли гневного отца и думать, почему с его ребёнком всё идёт не так.

За эти годы Игнатиус не раз пытался осторожно восстановить связь с Молли. Писал, передавал подарки через родню, изредка приглашал на семейные ужины. Но Артур всякий раз держался настороженно и прохладно. Ему казалось неправильным подпускать к жене человека, который когда-то был способен на такую ярость по отношению к собственной дочери. Теперь эта прежняя уверенность казалась ему наивной.

В тот же вечер он сел за стол и написал Игнатиусу короткое письмо с просьбой о встрече. Ответ пришёл быстро, и вскоре Артур уже входил в старый дом Прюэттов, где всё осталось неизменным: тёмное дерево, ровный огонь в камине, серебро без единого пятна и ощущение старой семейной магии, которая не суетится и не спешит.

Они говорили долго. Сначала о Молли, потом о детях, а затем уже прямо о Роне. Артур ничего не приукрашивал. Сказал, что мальчик растёт упрямым, завистливым, слишком легко поддаётся обиде, что ему не хватает чувства меры. Игнатиус слушал молча, не перебивая, и только один раз заметил, что дурной нрав в юности ещё не приговор, если рядом найдётся тот, кто сумеет не жалеть, а выправлять.

Потом он отставил чашку и сказал спокойно, как человек, который давно всё обдумал:

— Я присмотрю за мальчиком. У меня достаточно средств, влияния и опыта, чтобы попытаться сделать из него человека, если его есть из чего делать. Я вырастил двух сыновей. А если дело пойдёт как надо, я, возможно, введу его в линию Прюэттов. Сделаю своим наследником.

Артур поднял на него взгляд. Он ожидал многого, но не этого. Игнатиус же лишь чуть повёл плечом, словно речь шла о вещи серьёзной, но вполне естественной.

— У меня нет причин позволить роду Прюэттов угаснуть, если среди моих потомков ещё может найтись тот, кто сумеет его не опозорить. Рон — сын Молли. Этого уже достаточно, чтобы попробовать. А окажется ли он достоин большего, зависит не от крови, а от него самого.

Когда Артур вышел от Прюэтта, ему стало легче.

Но в голове у него продолжала крутиться ещё одна мысль, вскользь брошенная Игнатиусом под конец разговора — не думал ли Артур всерьёз о том, чтобы снять с семьи клеймо Предателей крови.

* * *

На следующий день Дамблдор вызвал Артура в школу и сообщил, что крыса Рона, прежде жившая у Перси, на самом деле была Питером Петтигрю.

У Артура потемнело в глазах. Он умолял Дамблдора допросить Петтигрю при нём и сказать прямо, под зельем правды, нападал ли тот на детей и причинял ли им хоть какой-то вред.

Дамблдор посмотрел на него с глубоким сочувствием и устроил допрос тут же.

И только тогда Артур смог наконец перевести дыхание: под Веритасерумом Петтигрю, дрожа и жалко моргая, признал, что ни на кого не нападал. Он сказал, что просто жил в крысином облике и всё это время боялся, что его узнают и поймают. А потом, совсем уж по-крысиному, сказал, что старался быть хорошей крысой и даже ни разу никого не укусил.

После допроса Петтигрю Дамблдор угостил Артура чаем. Тот молча пил удивительно вкусный чай и думал совсем не о нём. Слова Игнатиуса о клейме Предателей крови всё ещё не выходили у него из головы. После истории с Петтигрю отмахнуться от них уже не получалось. Слишком многое вдруг перестало казаться случайностью. Работал он не покладая рук, а деньги уходили как в песок. Дом сколько ни чини, всё равно еле держался. И в Министерстве тоже всё шло как-то неровно, будто всякий раз что-то мешало достичь прочной, спокойной жизни. А теперь ещё и Петтигрю. Случайности ли это?

Артур вырос, посмеиваясь над словами «Предатель крови». Отец говорил ему, что это старая чистокровная дурь, не стоящая внимания. Но у его деда были дом и деньги, у отца осталось уже меньше, а у него самого почти ничего. И что он передаст своим детям, если всё и дальше будет идти по нисходящей?

И, пересилив себя, Артур прямо спросил Дамблдора, могло ли то, что Петтигрю выбрал именно Уизли, хоть как-то быть связано с тем, что их семья считалась Предателями крови.

Он надеялся услышать, что всё это пустые предрассудки. Но Дамблдор этого не сказал, и ответил Артуру не сразу.

— Тем, у кого алтаря нет, — сказал он наконец, — обычно тревожиться не о чем. Но если у рода был свой алтарь, лучше не отрываться от собственной магии слишком надолго.

Эти слова Артур запомнил особенно ясно.

Прежде он не раз отмахивался от мыслей о старом доме, о магии Уизли, о том, что было утрачено ещё до него. Ему всегда казалось, что это не так уж важно, что можно жить и без этого, своим умом, своей семьёй, своей честной работой. Но теперь, после письма Макгонагалл, после разговора с Прюэттом, после Петтигрю и этого короткого замечания Дамблдора, он вдруг почувствовал, что дальше отмахиваться уже нельзя.

Это была последняя капля.

Артур решил, что выяснит всё до конца. Найдёт алтарь своего рода и разберётся, что именно было утрачено, и можно ли это вернуть.