Дети Равнин | Children of the Plains (джен)

Пришла осень. Дни становились короче и пасмурнее, но тучи сгущались не только в небе. Стоило жителям долины узнать, что дракон ранен, как прежнее спокойствие исчезло.

До сих пор деревенские и кочевники уживались довольно мирно. Конечно, между отдельными людьми случались ссоры, зато нередко они помогали друг другу. Несколько молодых кочевников даже взялись обучать деревенских сверстников верховой езде. Поначалу старейшины посмеивались над учениками, но молодёжь Яла-тене прекрасно понимала, какую пользу может принести умение держаться в седле. Занятия сопровождались шумной вознёй, шутками и поддразниваниями, однако никто не обижался и не страдал от падений.

Теперь отношения между кочевниками и деревенскими быстро портились. Оскорбления и кражи становились всё чаще, а за ними следовали громкие перебранки и кулачные драки. Уроки верховой езды прекратились. После нескольких жестоких потасовок о прежнем дружелюбии уже не могло быть и речи.

Амеро и деревенские старейшины едва успевали разбираться с одной неприятностью, как возникала следующая. Приходилось растаскивать разъярённых противников, улаживать ссоры и пытаться примирить людей, между которыми день ото дня накапливалось всё больше обид.

— Ничего не понимаю, — пожаловался однажды вечером Амеро.

Он гостил у кожевника Конзы. Оба наскоро поужинали возле круглого очага и теперь ждали, когда в деревне вспыхнет очередная ссора.

— Я думал, всё сложится гораздо лучше, — продолжил Амеро, вороша угли душистой кедровой палочкой. — Наши люди и люди Нианки — все мы жители равнин. Столькому уже научились друг у друга, а ведь можем научиться ещё большему. Так почему же мы постоянно ссоримся?

— Ты слишком веришь в человеческую доброту, — ответил Конза.

В свете огня морщины на его усталом лице казались особенно глубокими.

— Эти бродяги — ленивые, никчёмные дикари. Захотелось чего-нибудь — украдут. Не понимают, как что-то устроено, — сломают.

Амеро поднял глаза от огня.

— Я думал, Нианки сумеет держать их в руках.

Конза вздохнул и залил горячей водой горшок с размятыми ягодами ежевики. Дав напитку немного настояться, он разлил отвар по чашкам для себя и гостя.

— Прости, что говорю такое, — серьёзно произнёс кожевник, — но твоя сестра сошла с ума.

Амеро уставился в пламя. На лице не отразилось ни капли гнева: Конза всего лишь произнёс вслух то, чего молодой человек уже давно втайне боялся. И оттого, что эти слова прозвучали из уст рассудительного, трудолюбивого кожевника, они казались ещё страшнее.

После падения из пещеры Нианки сильно изменилась. Она замкнулась в себе и бесцельно бродила по долине, то смеясь, то плача без всякой видимой причины. Руки, ноги и лицо постоянно были грязными, в спутанных волосах застревали соломинки и листья, потому что спала она где придётся, прямо под открытым небом. Впрочем, прежняя свирепость никуда не исчезла. Однажды двое деревенских парней загнали Нианки в угол фруктового сада и принялись насмехаться над её диким видом. Она так их отделала, что Амеро потом с огромным трудом удержал семьи пострадавших от мести.

Лишь рядом с Дураниксом рассудок Нианки, казалось, вновь прояснялся. Сломанное крыло временно лишило дракона возможности летать, и он не мог вернуться в пещеру высоко над землёй. Пришлось остаться на берегу озера. Деревенский целитель, молодой знахарь по имени Рахо, придумал для него огромную кожаную перевязь, которая поддерживала сложенное сломанное крыло, пока срасталась кость. Посланцы деревни приносили Дураниксу мясо, но никто из них, как и из кочевников, не решался надолго задерживаться возле покалеченного чудовища.

Только Нианки и Амеро проводили с драконом много времени, причём почти никогда не приходили вместе. Присутствие брата вызывало у Нианки такие сильные и противоречивые чувства, что порой она совсем теряла над собой власть. Когда Амеро пожаловался на это Дураниксу, тот несколько раз высунул раздвоенный язык и загадочно ответил:

— Самый твёрдый камень в этой долине — твоя голова, человек.

Теперь, сидя напротив Конзы у пылающего очага и выслушав его мнение о душевном состоянии сестры, Амеро пытался разобраться, почему между кочевниками и их оседлыми собратьями разгорелась такая вражда.

— Что-то нам в последнее время совсем не везёт, — задумчиво произнёс он. — Туннели обрушились, Дураникс покалечился, сестра заболела, кочевники не находят себе места, а у меня даже на опыты с медью времени не осталось.

Конза пожал плечами.

— Причина всех наших бед проста. Они начались с приходом кочевников и закончатся, когда мы от них избавимся.

От этих резких слов Амеро вздрогнул, словно от удара плетью.

— Они храбрые и умелые люди, — возразил он. — С ними мы стали бы сильнее.

Конза презрительно фыркнул.

— Они жестокие и опасные, — настаивал кожевник.

Покосившись на молодого человека, он добавил:

— И не один я в деревне так считаю.

Снаружи раздались крики, затем что-то с грохотом разбилось. Это не только помешало Амеро ответить, но и словно подтвердило слова Конзы. Устало вздохнув, молодой человек поднялся от очага и направился к двери. Кожевник тоже встал, собираясь пойти следом, но Амеро остановил его жестом.

— Отдыхай. Я посмотрю, что там случилось.

Через два дома он обнаружил мальчика, лежавшего в грязи с окровавленной головой. Волокуша, которую тот тащил, развалилась, а вокруг валялись черепки разбитых горшков. Прохладный ночной воздух наполнял густой сладкий запах.

Мёд.

Амеро помог мальчику сесть. Это был Уди, второй сын пчеловода Тепы. В яблоневом саду Тепа держал несколько ульев и весьма выгодно обменивал мёд на другие товары. Уди тихонько застонал, нащупав шишку на голове, но когда увидел, что стало с запасами отцовского мёда, застонал гораздо громче.

— Кто это сделал? — потребовал Амеро.

— Я их не видел, — ответил подросток, придерживая голову рукой. — Услышал за спиной шаги, но подумал, что кто-нибудь из соседей идёт. Потом кто-то крикнул. Я обернулся посмотреть, и меня ударили сзади по голове.

— Можешь определить, что пропало?

Мальчик пересчитал горшки. Восемь уцелели, четыре разбились, а исчез всего один.

— На тебя напали ради одного горшка мёда? — недоверчиво переспросил Амеро.

— Это всадники, — пробормотал Уди. — Они воруют просто ради забавы.

— Ты ведь не знаешь наверняка, — возразил Амеро с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле.

Он помог мальчику снова нагрузить волокушу и отправил его дальше. Бегло осмотрев место нападения, Амеро обнаружил в пыли три пары следов. Две вели к озеру, а третья уходила на север, к загонам для скота.

По этим следам он добрался до обнесённого стеной загона. И действительно, на каменной ограде сидел одинокий человек, наблюдая за стадом бурых и бело-пятнистых быков.

— Эй, ты! Стой на месте!

Человек даже не обернулся. Амеро взобрался на ограду и с удивлением узнал в нём Па’алу.

С праздничной ночи Па’алу вёл себя весьма странно. Он исчезал на несколько дней подряд, а теперь его не видели уже больше недели. Амеро невольно задумался, отчего в последнее время все вокруг словно помешались.

— Я уж думал, ты совсем ушёл из долины, — сказал он, усаживаясь рядом с воином.

— Уходил, — ответил Па’алу. — Один охотился в соседних долинах, пешком. Восемь сезонов так не охотился.

— Тут неподалёку кое-кого ограбили.

Амеро указал на ряд куполообразных домов.

— Ограбили? Что украли?

— Горшок мёда.

— Ха! Попался вор-сладкоежка.

— Он направился сюда. Не видел, чтобы кто-нибудь пробегал?

— Я не смотрел.

Быки сонно шевелились, сбиваясь возле куч корма, оставленного им на ночь. Несколько минут Амеро молча наблюдал за длиннорогими животными, подыскивая нужные слова.

— Па’алу? — наконец заговорил он.

— М-м?

— Что случилось в праздничную ночь? Почему ты пытался заколоть себя? Мы ведь так об этом и не поговорили.

Па’алу повернул голову, и Амеро впервые заметил, насколько осунулось его лицо, как глубоко запали глаза.

— Слишком много вина, — спокойно ответил охотник. — Надо бы поблагодарить дракона за то, что остановил меня.

Амеро улыбнулся.

— Дураникс говорит, что жить среди людей — значит каждый день удерживать их от сотни глупостей.

Оба коротко рассмеялись. Амеро перекинул ноги через ограду и соскользнул на землю с внешней стороны загона.

— Пойду дальше искать воров, — сказал он. — Доброй ночи, Па’алу.

— Мир тебе, Аркуден.

Амеро ушёл и вскоре исчез во тьме между деревенскими домами. Па’алу медленно досчитал до тридцати, затем достал из-под плаща приземистый горшок и сломал восковую печать. Издавая горлом призывное чмоканье, он приманил голодных быков и вылил на землю струю золотистого мёда. Вскоре животные принялись слизывать сладость мясистыми красными языками. Па’алу провёл пальцами по краю опустевшего горшка и сунул их в рот.

* * *

Вернувшись в лагерь, Накрис и Тарква всё ещё тяжело дышали после бега. Они нырнули в большой шатёр, победно ухмыляясь. Внутри их дожидался Хату. Возле него горела небольшая лампа.

— Ну? — потребовал он.

— Бить никого не захотел, зато один горшок взял, — доложила Накрис.

— Хорошо. Скоро Па’алу станет одним из нас. В следующий раз надо добиться, чтобы он нанёс первый удар, но не последний.

Хату наклонился и задул лампу.

* * *

Нианки не спалось в яблоневом саду.

Она лежала в мягкой траве под яблоней, но никак не могла успокоиться. Сквозь искривлённые ветви и редеющую листву виднелись клочки ночного неба. Нианки смотрела на них, не смыкая глаз.

Меня спасло дерево.

В памяти прозвучал голос Амеро. Много лет назад он забрался на дерево, спасаясь от йеви.

Мысли об Амеро не давали Нианки уснуть. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникало лицо брата, точно призрак, которого невозможно прогнать.

— Уходи, — пробормотала она. — Оставь меня. Уходи.

Брат улыбнулся ей.

— Оставь меня в покое! — закричала Нианки.

Она вскочила, выхватив кремнёвый нож, словно могла клинком отбиться от странных, противоестественных чувств, терзавших её.

И тут с ужасом обнаружила, что перед ней стоит незнакомец. Высокий худощавый человек с необычно большим лбом находился всего в нескольких шагах от острия ножа. Он так резко отпрянул, что полы длинного одеяния хлестнули его по щиколоткам.

— Стой! — приказал он.

Нианки не опустила оружия и потребовала назвать себя.

Незнакомец быстро овладел собой, приняв спокойный и надменный вид.

— У дикарей короткая память, — произнёс он. — Разве ты меня не узнаёшь, Карада?

Она по-прежнему держала нож наготове, но явно пыталась вспомнить, где видела его прежде. Незнакомец слегка улыбнулся, поднял руки и откинул капюшон. Лунный свет посеребрил черты его лица, реденькую бородку и высокие острые уши.

Нианки удивлённо отступила на шаг.

— Эльф! — выплюнула она. — Ты был с Балифом в тот день, когда мы сражались на равнине. Он называл тебя…

Измученный разум не повиновался. Имя никак не вспоминалось.

— Ведведсика, — холодно произнёс незнакомец. — Меня зовут Ведведсика.

Но Нианки уже не слушала. Она резко вертела головой, высматривая что-то в темноте.

— Где твои воины? — потребовала она. — Балиф задумал напасть на нас, пока мы спим?

— Здесь нет воинов, — ответил жрец. — Только я.

Ещё некоторое время Нианки всматривалась в темноту, но в конце концов ей пришлось поверить его словам.

— Чего тебе надо?

— Тебя.

На лице Нианки отразилось такое возмущение, что жрец сухо рассмеялся.

— Успокойся, дикарка, — сказал он. — Я всего лишь хочу взять тебя с собой в небольшое путешествие.

Она попятилась.

— Никуда я с тобой не пойду.

Ведведсика пожал плечами.

— Ты отказываешься от возможности лучше узнать своего врага? Не слишком-то ты хорошая предводительница.

— Что ты хочешь сказать?

— Я предлагаю тебе больше узнать о сильванести. И это ничего тебе не будет стоить. Даже времени.

По лицу Нианки было ясно, что она ничего не поняла. Жрец вздохнул.

— Я не причиню тебе вреда, — медленно произнёс он, словно объяснял что-то особенно бестолковому ребёнку. — Хочу лишь показать город твоего врага.

Поглаживая жидкую бородку, Ведведсика добавил:

— Настоящий вождь не упустил бы такой возможности. Разве что побоялся взглянуть правде в глаза.

Насмешка пробилась сквозь туман, окутывавший мысли Нианки. В голове у неё и без того царила неразбериха, чувства и желания беспрестанно противоречили друг другу, а порой она даже обнаруживала себя в незнакомых местах, совершенно не помня, как туда попала. Но оскорбление собственной храбрости Нианки поняла прекрасно. И разозлилась.

Она выпрямилась, сунула нож обратно в ножны, убрала с лица спутанные волосы и произнесла:

— Ну так показывай.

— Возьми меня за руку.

Нианки едва снова не отказалась. Но выражение его лица было настолько снисходительным, что она стиснула зубы и подчинилась. Пальцы сомкнулись на запястье жреца. Его холодная сухая кожа заставила её вздрогнуть, однако куда сильнее потряс внезапный порыв ледяного ветра, ударивший в лицо. Нианки крепко зажмурилась, спасая глаза от пыли. Ей почудилось, что она падает.

— Мы дома.

Услышав эти слова, Нианки открыла глаза и ахнула. Она висела в воздухе на высоте нескольких сотен шагов над землёй. Рядом стоял эльф, за запястье которого она по-прежнему держалась. Теперь Нианки была несказанно благодарна за это прикосновение. Казалось, только оно отделяло её от ужасной гибели.

— Поразительно, не правда ли? — спокойно произнёс Ведведсика, оглядываясь.

Нианки прищурилась от яркого солнца, хотя всего несколько мгновений назад в яблоневом саду стояла ночь. Когда глаза немного привыкли к свету, она набралась смелости и осторожно посмотрела вниз. Этого хватило, чтобы сердце бешено заколотилось, а глаза снова закрылись.

— Не упадёшь, дикарка.

Язвительное замечание заставило её вновь открыть глаза.

— Где…

Вместо вопроса вырвался хрип. Нианки сглотнула и попробовала ещё раз.

— Где мы?

— В Сильваносте. Городе моего господина Балифа и его владыки, великого Сильваноса. Возможно, ты первый человек, которому довелось его увидеть. Не упускай эту возможность.

Глубоко вздохнув, Нианки решила последовать совету. Она посмотрела вниз и обнаружила, что стоит на камне такой ослепительной белизны, что на него было больно смотреть. Под босыми ногами холодил мрамор. В нескольких шагах впереди его поверхность плавно изгибалась вниз. Позади белый камень тянулся ещё довольно далеко — не меньше чем на двадцать шагов.

— Что это такое?

Свободной рукой она указала на гладкую мраморную площадку.

— Башня Звёзд.

— Башня?

Нианки осторожно придвинулась к закруглённому краю мрамора. Заглянув за него, она ахнула.

Они с эльфом стояли на вершине сооружения, которое, казалось, достигало половины небесной высоты. Беломраморные стены уходили вниз на головокружительное расстояние, к далёкой, почти невидимой земле.

Нианки медленно выпрямилась, подавляя желание вцепиться в руку эльфа ещё и свободной ладонью. Лишь восстановив равновесие, она осмелилась оглядеться по сторонам.

Привыкнув к огромной высоте, она прежде всего заметила свет. Он сверкал, искрился и переливался на тысячах поверхностей. Со всех сторон башню окружали другие постройки, поменьше. Все, казалось, были сложены из белого или молочного камня. Солнечные лучи вспыхивали на них, словно на тысяче отполированных клинков. Многие сооружения уже стояли готовыми — Нианки перестала считать после тридцатого, — но почти вдвое больше ещё строилось.

Зрелище поражало воображение. До сих пор самым большим скоплением людей, которое видела Нианки, была деревня Амеро, Яла-тене. Но этот город, Сильваност, превосходил человеческое поселение раз в десять, если не больше.

Посмотрев за кольцо высоких башен, Нианки заметила, что город стоит на острове. За окружавшей его водой начинался лес. Густой, зелёный, он тянулся до самого горизонта.

Странно. Слишком странно. Ещё недавно стояла ночь, а теперь светил яркий день. Но изменилось и время года. В долине водопада уже похолодало. Нианки хорошо помнила прохладный ночной воздух яблоневого сада. Разве листья яблонь не побурели и не начали опадать вокруг неё? Здесь же деревья стояли в пышной летней зелени, а не в ярком осеннем убранстве.

Ведведсика, похоже, почувствовал её растущее смятение. Свободной рукой он сжал Нианки за предплечье и резко произнёс:

— Ты мешаешь мне сосредоточиться! Успокойся! У тебя в голове творится ужасный беспорядок!

— Даже не представляешь какой, — пробормотала она.

Впрочем, слова жреца помогли ей собраться с мыслями. Всё вокруг снова сделалось ясным и отчётливым.

Нианки заметила движение на улицах внизу. Отсюда фигуры казались неправдоподобно маленькими.

— Не хочешь прогуляться среди них?

Она не успела ответить, как оба камнем понеслись вниз. Пальцы Нианки судорожно сжали запястье жреца, но она подавила желание закричать. Ведведсика наверняка не позволит им разбиться.

Падение резко прекратилось в нескольких шагах над землёй. Сердце Нианки колотилось где-то в горле. Она бросила на эльфа свирепый взгляд, однако тот не обратил на неё ни малейшего внимания.

Трое эльфов едва не налетели на Нианки. Она поспешно посторонилась, но они даже не заметили её.

Когда навстречу показались две эльфийки, Ведведсика нарочно встал у них на пути. К изумлению Нианки, женщины прошли прямо сквозь него, словно жрец состоял из дыма.

— Как же…

Она осеклась и резко мотнула головой. Зачем спрашивать о том, что явно сотворено великой духовной силой?

При всей неприязни к эльфам Нианки вынуждена была признать, что выглядели они изящно. Ни один не был выше неё, а многие даже уступали ростом, но каким-то образом все казались высокими. Двигались они легко и плавно. Кожа была светлее её собственной, а волосы преимущественно светлых оттенков — от песочно-русых до снежно-белых. Свободные одеяния переливались всеми цветами радуги.

Нианки видела, как шевелятся губы эльфов, но не слышала ни слова. Более того, она вдруг поняла, что вообще не различает окружающих звуков. Ни шагавшие по улицам эльфы, ни всадники не производили никакого шума. Не слышалось даже птиц или насекомых.

— Почему я их не слышу? — спросила она.

Ведведсика выглядел немного утомлённым.

— В этом нет необходимости, — ответил он.

Больше на эту тему жрец говорить не пожелал.

Нианки снова принялась наблюдать за сильванести. Как же их было много! Улицы кишели жизнью: молодые и старые, мужчины и женщины, все куда-то шли. Она заметила двух детей, мальчика и девочку, которые бежали прямо к ней. Девочка, повыше ростом, явно дразнила мальчика. Даже Нианки легко различила семейное сходство между ними. Когда девочка отвернулась, мальчик протянул руку и дёрнул её за длинную золотистую косу, а затем, смеясь, бросился прочь. Девочка погналась за ним.

— Ну хоть дети везде одинаковые, — заметила Нианки.

— Неужели? Эта девочка, скорее всего, переживёт твоих праправнуков.

Нианки фыркнула, глядя на жреца так, словно это он потерял рассудок.

— Я ещё не настолько свихнулась, шаман.

Ведведсика повернулся к ней лицом. В его глазах вспыхнул странный внутренний свет.

— Неужели ты думаешь, будто все народы живут так же ничтожно мало, как люди? — спросил он всё тем же спокойным, уверенным тоном. — Мы, эльфы, живём сотни лет. Мой господин Балиф уже видел, как сменились девяносто восемь вёсен. И когда от твоих внуков останется одна пыль, он по-прежнему будет сильным и доблестным воином.

Нианки открыла рот, но не сумела произнести ни звука.

— Как ты надеешься победить врага, — продолжил Ведведсика, — который сохранит силу, когда тебя уже скрутит старость? Который будет крепок и здоров, когда даже твои внуки согнутся под тяжестью прожитых лет? Неужели не понимаешь, насколько бессмысленно ваше сопротивление?

Какое-то движение над головой заставило Нианки резко поднять взгляд. Белокаменные здания по обеим сторонам улицы нависали над ней. Их вершины, казалось, всё ближе сходились друг к другу, заслоняя небо и свет.

Грудь болезненно сдавило. Ещё один эльф прошёл сквозь неё, ничего не видя и не подозревая. Даже лёгкого движения воздуха после него не осталось. Нианки пошатнулась.

— Что ты со мной сделал, шаман? — выдохнула она. — Дышать… не могу…

Не успела Нианки опомниться, как снова оказалась на вершине Башни Звёзд. Странное удушье прошло. Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чувствуя огромное облегчение.

— Ты меня околдовываешь! — обвинила она жреца.

Тот задумчиво посмотрел на неё.

— Нет, на самом деле нет. Просто ты не привыкла к такому множеству существ и построек. Для человека, выросшего под открытым небом, это сильное потрясение.

Свободной рукой Нианки растирала висок. Голова раскалывалась, словно внутри неё барабанщик неистово колотил в барабан.

— Неужели правда? — пробормотала она себе под нос. — Девяносто восемь лет? Девяносто восемь?

— Всего лишь краткий миг.

Нианки резко подняла голову. Жрец исчез. Вместо него рядом стоял военачальник Балиф. Ветер трепал светлые волосы, доходившие ему до плеч, а глаза цвета ясного неба смотрели на неё с какой-то странной пристальностью.

От неожиданности Нианки отступила, но тут же остановилась. Едва её пальцы начали разжиматься, выпуская запястье эльфа, он ловко схватил её за руку, не позволяя разорвать прикосновение. Нианки опустила взгляд и ошеломлённо уставилась на длинные бледные пальцы, обхватившие её загорелое предплечье.

— Не сражайся со мной, Нианки, — сказал он. — Став моей подругой, ты получишь куда больше, чем оставаясь врагом. Война против Звёздного Престола принесёт тебе и твоим последователям только смерть.

— Прекрати! — закричала она.

Нианки отодвинулась настолько далеко, насколько позволяла державшая её рука, едва не оказавшись у самого края мраморной площадки.

— Это обман! Ты не Балиф! И я не откажусь от того, что принадлежит мне!

С этими словами она яростно вырвала руку из его хватки.

В тот же миг, как их руки разъединились, Нианки почувствовала, что падает назад, с башни. Последним, что она увидела, стремительно проваливаясь в пустоту, было удивлённое лицо Ведведсики. Жрец смотрел на неё сверху вниз, поглаживая реденькую бородку.

Нианки резко очнулась. В ушах всё ещё звучал собственный яростный крик. Она отчаянно огляделась и различила смутные очертания яблоневого сада Яла-тене. Но поверх них всё ещё проступал призрачный эльфийский город. Ослепительно светлые, неправдоподобно высокие башни поднимались из серебристых вод озера. Между беломраморными колоннами бесшумно сновали толпы прозрачных эльфов.

Нианки тряхнула головой, но призрачные видения не исчезли. Тогда она изо всех сил ударила себя кулаком по лбу. Призраки немного поблёкли и расплылись, а тёмные очертания яблоневого сада сделались отчётливее.

Значит, боль побеждает чары?

Что ж, к боли ей не привыкать.

Нианки выхватила нож.

* * *

Дураникс беспокойно ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Левое крыло ныло, и лежать приходилось только на правом боку. Но под тяжестью огромного тела здоровое крыло, если слишком долго оставаться в одной позе, начинало затекать. Боль и раздражение пробудили вокруг драконьей головы гневное голубое сияние. Когда Дураникс сердился, воздух вокруг него начинал потрескивать от электрических разрядов.

В конце концов дракон оставил попытки уснуть и отправился к озеру напиться. Он старался ступать как можно тише, чтобы не потревожить спавших поблизости людей. Если разбудить людей, непременно поднимется шум: заплачут младенцы, залают собаки, мужчины начнут ругаться, спотыкаясь по дороге в отхожее место, а женщины примутся жаловаться на плачущих детей, лающих собак и ругающихся мужчин. Дураникс предпочитал проводить ночи в тишине.

Он зашёл на несколько шагов в воду и опустил длинную шею, чтобы сделать глоток. Вода уже не казалась такой сладкой, как прежде, до появления людей. Поток, низвергавшийся с водопада, оставался по-прежнему чистым, но само озеро давно утратило былую свежесть.

Дракон развернулся и тяжело побрёл обратно к берегу. По галечному пляжу ему навстречу двигалась одинокая долговязая фигура. На этот раз даже острое драконье зрение обмануло Дураникса. Поначалу он принял незнакомца за Амеро, но когда тот начал что-то невпопад напевать высоким хриплым голосом, понял, что перед ним Нианки.

— Приветствую тебя, великий, — произнесла она.

— Гром и молния, женщина! — воскликнул Дураникс. — Что ты с собой сделала?!

Нианки обрезала волосы. Причём, судя по виду, довольно свирепо. Несколько длинных прядей по-прежнему свисали до плеч, но остальные были срезаны так коротко, что от них осталось меньше ширины пальца. Кое-где сквозь неровно подстриженные волосы проглядывала бледная кожа головы. На порезах запеклись капельки крови.

— Я была в саду, — просто ответила Нианки. — Волосы запутались в ветке дерева. Вот я их и отрезала.

— Выглядишь так, будто подралась с кем-то и проиграла.

— О нет, — улыбнулась она. — Я победила.

Дураникс почувствовал, что туман, застилавший её разум, словно сделался тоньше. Неужели ей удалось разогнать призрачные тени?

— Как твоё крыло? — спросила Нианки.

Он сделал круговое движение левым плечом и зашипел от боли.

— Всё ещё болит. Но я снова буду летать.

Она провела ладонью по коротко остриженной макушке.

— Я поблагодарила тебя за спасение?

Прежде чем Дураникс успел ответить, девушка нахмурилась и добавила:

— Не помню. Столько всего случилось, что я уже ничего не помню.

Дракон прервал её мысли:

— А своего брата Амеро помнишь?

— А ты знаешь, что такое солнце и ветер? — язвительно ответила она.

Оба услышали шаги по россыпи камней выше на берегу. Двое мужчин остановились на скалистом выступе. Один окликнул:

— Карада! Нам нужно с тобой поговорить!

Она прищурилась, пытаясь разглядеть их в темноте.

— Кто там?

— Тарква, — ответил Дураникс. — И одноглазый… как его зовут?

— Хату.

Она повысила голос:

— Чего вам надо?

— Карада, нам нужно поговорить! — снова донеслось сверху.

Нианки направилась вверх по склону. Дураникс двинулся следом, но мужчины замахали руками, останавливая дракона.

— Мы хотим поговорить только с нашей предводительницей!

— Невоспитанные животные, — заметил Дураникс.

Он опустился на задние лапы.

— Будь осторожна, Карада.

Она оглянулась.

— Почему?

— Чувствую, эти люди тебе не друзья.

Нианки рассмеялась прежним смехом и на мгновение сделалась почти такой, какой была раньше.

— Конечно, не друзья, — согласилась она. — Они мои подчинённые. Да и Хату ненавидит вовсе не меня, а тебя. Думает, будто ты убил его отца.

— Я его и убил. А потом съел.

Дураникс приготовился услышать возмущённые восклицания.

Но Нианки ничуть не удивилась. Вместо этого она спросила:

— Правда? И каков он был?

— Коварный. Как почти все люди.

Амеро не любил шуток о поедании людей, зато Нианки от души расхохоталась и широким шагом направилась вверх по склону, навстречу своим воинам. Когда она приблизилась, Хату и Тарква невольно отшатнулись при виде её изуродованной причёски.

— Кто на тебя напал?! — воскликнул Тарква.

— Сорок разъярённых кентавров, — ответила она. — Но я их одолела. Чего вам надо?

— Мы хотим уйти, Карада.

— Так уходите.

— Он говорит обо всём отряде, — пояснил Хату.

— Я пока не собираюсь уходить.

Мужчины переглянулись.

— Карада, мы не можем вечно сидеть здесь, жить на объедках деревенских и целыми днями бездельничать, — заговорил Тарква. — Мы уже становимся похожими на их жирных быков в загонах: тупыми и вялыми. Нам нужно дело! А как же эльфы? Как же твой замысел изгнать их с южных равнин?

В голове Нианки отозвались воспоминания о странном сне. Она резко тряхнула головой, прогоняя их, и сухо ответила:

— Мы ещё не готовы. Нужно собрать больше людей, отдохнуть и окрепнуть.

— И сколько это займёт времени? — спросил Хату.

Нианки скрестила руки на груди.

— Сколько потребуется.

— Некоторые в отряде уже не находят себе места, — возразил Хату. — Накрис разговаривает с воинами…

— Пусть эта ядовитая стерва держит язык за зубами! Я пощадила её после того, что случилось с Сессаном. Но если она ещё раз перейдёт мне дорогу, снесу ей голову!

Нианки уже кричала во весь голос. Дураникс, оставшийся в двадцати шагах, услышал её и опустил голову к самой земле. Так ему было удобнее слушать: каменистая почва передавала звуки чувствительным усикам на подбородке.

— Дело не только в Накрис, — сказал Тарква. — Другие тоже ворчат. Даже Па’алу.

— Где Па’алу? — потребовала Нианки.

— Точно не скажу, Карада, — ответил Хату. — Он почти не бывает в лагере. Ночами бродит по долинам, а днём забирается на высокие вершины.

— Прячется от меня, значит? Как только увидите этого борова, передайте, что я хочу с ним поговорить! Нет, лучше сразу тащите его ко мне! Силой, если сам не пойдёт! Я ему за многое ещё отплачу!

Хату и Тарква уже понемногу отступали от неё. Даже опытным воинам становилось не по себе при виде предводительницы, которая с красными глазами и изуродованными волосами кричала на них. Возможно, Нианки продолжала бы осыпать Па’алу проклятиями, но тут на её громкий голос пришёл Амеро.

— Нианки? Что случилось?

Он потрясённо уставился на сестру.

— Что с тобой произошло?

Ярость испарилась, словно туман под жарким утренним солнцем. За несколько мгновений на лице Нианки сменились самые разные чувства: радость, облегчение, боль, стыд. Хату ничего не упустил. Он запомнил всё увиденное.

— Амеро, — произнесла она, — прости меня. Я не хотела кричать.

— Какие-то неприятности?

Он шагнул вперёд с протянутой рукой, но сестра уклонилась от прикосновения.

— Никаких неприятностей, Аркуден, — поспешно ответил Тарква. — Мы говорили о том, когда наш отряд покинет Арку-пели.

— Вот как? И когда же?

— Скоро, — хором ответили мужчины.

Нианки плотно сжала челюсти.

— Я ещё не решила. Здесь остались дела, которые нужно закончить.

— Можешь оставаться сколько захочешь, — сказал Амеро, положив ладонь ей на спину.

Она покачнулась и на мгновение закрыла глаза.

— Передайте всем, — обратилась Нианки к своим людям. — Отряд Карады выступит, когда прикажет Карада. И ни днём раньше.

Хату промолчал, а Тарква кивнул.

— Да, Карада.

Оба ушли.

— Ты что, с горы свалилась? — совершенно серьёзно спросил Амеро.

Нианки смущённо прикоснулась к голове.

— Волосы зацепились за ветку. Никак не могла освободиться, вот и обрезала.

— Чем, топором?

— Нет, кремнёвым ножом.

Он посмотрел сестре прямо в глаза. Она на мгновение отвела взгляд, но затем всё-таки встретилась с его встревоженными глазами.

— Со мной всё хорошо, — твёрдо сказала она. — Впервые за много дней действительно хорошо.

— Ты уверена? Прости, но выглядишь так, будто только что голыми руками одолела пантеру!

— По сравнению с тем, с чем мне пришлось бороться, пантера показалась бы лёгкой добычей.

— У тебя была горячка? — спросил Амеро. — Рассудок помутился?

— Нет. Болезнь была… совсем в другом месте.

Услышав неподалёку фырканье Дураникса, Амеро направился к дракону. Нианки последовала за ним.

В лица им ударил тёплый ветерок. Амеро остановился, всматриваясь в темноту. Приложив палец к губам, он указал вперёд. Дураникс наконец уснул. Тёплый ветер был его дыханием.

Амеро взял сестру за руку, и они на цыпочках отошли прочь. Ни слова не говоря, он повёл Нианки мимо водопада, к ожидавшему подъёмнику. Но девушка вспомнила свой последний визит в пещеру, упёрлась ногами в землю и отказалась идти дальше.

Чтобы перекричать грохот падающей воды, Амеро пришлось наклониться к самому её уху.

— Всё хорошо, — успокаивающе сказал он. — На этот раз ты не выпадешь.

Он поставил опрокинутую корзину на место и помог сестре забраться внутрь. Затем изо всех сил потянул за верёвку, заставляя противовес опускаться. Под их общей тяжестью корзина натянулась, скрипнула и медленно оторвалась от земли.

Когда они добрались до пещеры, внутри было темно. Амеро хорошо знал дорогу и сразу направился к очагу. Поворошив золу после дневного костра, он нашёл несколько ещё тлевших углей. Бросил на них горсть сухой травы, и вскоре вспыхнул дымный красноватый огонь. Амеро подложил немного хвороста покрупнее. Когда пламя разгорелось, по высоким стенам заметались огромные тени.

— Иди сюда, погрейся, — позвал он сестру к огню. — Есть хочешь?

Нианки скованно опустилась на груду меховых шкур. Амеро поворошил небольшой костёр и подбросил несколько толстых дубовых поленьев, чтобы прогнать из пещеры осеннюю прохладу.

— Хату прав, — неожиданно сказала Нианки.

Её голос отразился эхом от далёкого свода.

— Отряду пора уходить. И поскорее.

— Правда? Почему?

Амеро протянул руки к потрескивавшему огню.

— Скоро зима. Я думал, вы пришли сюда, чтобы укрыться от холодов.

— Отправимся на север, там теплее. Дичи хватит. Справимся.

— Поступай как считаешь нужным. Но мне очень хотелось бы, чтобы ты осталась.

Она посмотрела на него с тоской.

— Правда?

— Конечно, — ответил Амеро, удивлённый горячностью её вопроса. — Ты моя сестра. Я только-только тебя нашёл и не хочу снова потерять.

Нианки отодвинулась в тень у дальнего края очага. Некоторое время в пещере слышалось лишь потрескивание горящих дров. Наконец она нарушила молчание:

— Ты счастлив, Амеро?

— Да. Думаю, счастлив. Хотя временами бывает трудно.

Он переплёл пальцы и обхватил руками колено.

— Деревенские ждут, что я всегда буду знать, как поступить. Что на любой вопрос у меня найдётся ответ. Сегодня сто вопросов, завтра ещё сто, послезавтра столько же. Все думают, будто Дураникс подсказывает мне, что делать. Но на самом деле он почти не помогает. Послушать сплетни любит, а настоящие деревенские заботы его мало интересуют. Я всё время пробую что-нибудь новое. Хочу, чтобы жить нам стало лучше и легче. Вот недавно придумал способ добывать медь из камней в скале…

— А что насчёт остальной твоей жизни? — перебила Нианки.

Амеро пожал плечами.

— Одни духи знают, что будет дальше.

— Я не об этом. Что насчёт той части жизни, которую ты разделишь с кем-нибудь ещё?

— Дураникс мой друг…

Она закатила глаза.

— Женщина, болван! У тебя когда-нибудь была женщина?

— Нет. Всё времени не находилось. В деревне была одна девушка, Халши…

Ореховые глаза Амеро помрачнели от болезненного воспоминания об обвале.

— Но она погибла незадолго до твоего прихода.

— Ты её любил?

Амеро задумался. Потом решил, что если ответ требует таких долгих размышлений, значит, скорее всего, нет.

— Она мне нравилась. До большего дело не дошло.

Он неловко поёрзал и поспешил переменить тему.

— А ты? Кто-нибудь из мужчин тебе приглянулся?

Нианки резко замотала головой.

— А Па’алу? По-моему, достойный человек.

В полумраке глаза Нианки сверкнули.

— Па’алу — самый большой дурак на всех равнинах. Скоро он дорого заплатит за свою глупость.

В тихой жестокости её голоса было что-то такое, от чего Амеро пробрал холод. Он подложил в огонь ещё одно полено.

— Мне и правда пора найти себе женщину, — сказал он, кивая собственным мыслям. — Не могу же я всю жизнь провести в пещере с драконом.

— Наверное, какую-нибудь деревенскую девушку.

— Не знаю. А может, одну из твоих свирепых кочевниц? Не посоветуешь кого-нибудь?

Её голос упал до шёпота.

— Тебе нравятся свирепые женщины?

— Ты мне нравишься, а уж свирепости тебе не занимать.

Нианки отвела глаза.

— Когда я думаю о будущей жене, — продолжил Амеро, — то представляю женщину, похожую на нашу мать. Она была хорошей спутницей Ото и хорошей матерью для нас. Разве не так?

В ответ — молчание. Нианки смотрела в огонь, а Амеро решил, что сестра просто устала. Он и сам едва держался на ногах.

Зевнув, он сказал:

— Всё, больше не могу! Если хочешь, оставайся сегодня здесь. Спокойной ночи, Нианки.

Огонь постепенно угас, оставив лишь груду светящихся углей. Амеро забрался в выдолбленное углубление каменного пола, служившее ему постелью, и почти сразу уснул.

Ему приснилось, что мать ласково гладит его по лицу, как в детстве. Какая-то часть сознания понимала, что это всего лишь сон, но от него становилось так тепло и спокойно на душе. Амеро продолжал спать, наслаждаясь блаженным покоем.