Кукловод (джен)

Света взяла его за веревки, но вместо того чтобы развязать, прижалась к нему и поцеловала в губы. Поцелуй был долгим, почти отчаянным — как будто она пыталась вжать его в реальность, стереть грань между сном и явью. Её слезы потекли рекой, смешиваясь с его кровью, когда она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся сердце, слишком быстрое, слишком хрупкое.

— Он убил Даньери... Он сделал инвалидом Пентануччо... Он убил Жанну... Он чуть не убил тебя! — прошептала она, голос дрожал от ярости и боли, пальцы впивались в его спину, будто боясь, что он исчезнет.

— Никто больше не отнимет нас друг у друга, — прохрипел Чиро, обнимая её, но тут же поморщился. — Мне больно, можешь так сильно не давить?

— Ой, прости... — Света отстранилась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, но не отпустила его руку. — Пойдём, я отвезу тебя в участок.

— Почему до машины так далеко? — спросил Чиро, спотыкаясь на каждом шагу. — Ты что, её не используешь?

— Из-за цен на бензин, — ответила она, поддерживая его под локоть. — Дорого столько оплачивать топливо, поэтому машиной редко пользуюсь. Да и Пентануччо... — Она замолчала, не договорив. Его имя застряло в горле, как кость. Пентануччо, который каждое утро ставил кофе на её стол, не глядя на её реакцию, зная, что она любит его с двумя ложками сахара. Пентануччо, который писал ей стихи на полях рабочих отчётов, пока она делала вид, что не замечает. Пентануччо, который сейчас лежал в морге, а она даже не успела сказать ему, что его слова не были напрасны.

Когда они вошли в участок, началась паника. Полицейские, которые ещё час назад спокойно пили кофе за своими столами, теперь метались, как загнанные звери. Один из новичков, парень лет двадцати пяти с дрожащими руками, выхватил пистолет и нацелился на Чиро.

Идите по своим делам. В кабинете Чиро опустился на стул, стиснув зубы от боли. Света налила воды, но руки её дрожали так, что половина пролилась на стол.

— Расскажи всё с самого начала, — попросила она, доставая блокнот.

— Они ворвались ночью, — начал он, голос был хриплым, как будто его горло протащили по асфальту. — Разгромили квартиру. Выбили дверь... разбили всё. Меня повалили, били по лицу, по животу. Потом... вырубили ударом по голове. Проснулся уже здесь, в этом костюме. Они заставили меня одеться как Кукловод... — Он замолчал, сжимая кулаки. — Я не знал, что делать. Мне было... Страшно.

Света кивнула, записывая каждое слово, но в голове крутилась только одна мысль: *Он жив. Он здесь.* Она вспомнила, как неделю назад он смеялся над её шуткой про курицу, как поправлял галстук, когда нервничал. Тогда она ещё не знала, что его улыбка — маска, но теперь поняла: даже под маской он оставался собой.

Через час вернулся отряд. Света только успела вернуться к допросу, как в дверь постучала Фелиция. Её лицо было бледным.

— Пойдём на пару слов, — сказала она, и Света почувствовала, как сердце проваливается в пятки.

В коридоре Фелиция опустила глаза, сжимая в руках лист бумаги.

— Пентануччо... скончался в больнице. Сердечный приступ.

Света не ответила. Она просто кивнула и вернулась в кабинет. Её руки дрожали, когда она налила Чиро воды. В сумке, под пачкой документов, лежало последнее стихотворение Пентануччо. Она достала его и развернула. Слова застилали глаза. Она сжала листок в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в ладонь.

— Что случилось? — спросил Чиро.

— Ничего, — соврала она. — Просто... плохие новости.

Её телефон загудел. Она приложила его к уху и прокусила губу.

— Сапёры сообщили что твоя квартира заминирована. Им предстоит работать часами.

— Галина... — прошептал Чиро, когда Света передала ему новость. — Спроси, пожалуйста, про курицу.

Через минуту она положила трубку.

— Её нет, — тихо сказала она. — Курица... мертва.

Света посмотрела на то как Чиро закрыл глаза. На его щеке блеснула слеза, но он не попытался её смахнуть. Света вспомнила, как он смеялся над именем «Галина», как говорил, что курица — его первый домашний питомец. Теперь у него не осталось ничего: ни дома, ни вещей, ни даже глупой курицы, которая клевала его за ноги каждое утро.

— У меня нет ничего, — прошептал он, глядя в пол. — Никаких вещей. Некуда идти. Я не знаю, что теперь делать.

— Ты можешь остаться у меня, — сказала Света, не раздумывая. — Квартира заминирована, тебе некуда идти. А я... не хочу оставаться одна.

Чиро посмотрел на неё, и в его глазах читалась не благодарность, а боль — боль человека, который привык быть сильным, а теперь вынужден принимать помощь.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Я уверена.

Вечером они ехали к её дому в тишине. Чиро смотрел в окно, его пальцы слабо сжимали колени. Света чувствовала, как напряжение в машине нарастает, как каждый вдох становится тяжелее.

— А если он придёт за нами? — спросил Чиро.

— Если бы он хотел убить нас, он бы уже убил. — ответила Света, сжимая руль. — Он отпустил нас чтобы показать превосходство.

В квартире Чиро снял костюм — тот был в крови и разрыве. Он посмотрел на себя в зеркало, коснулся синяков на лице. Его тело было сплошной болью: ссадины на рёбрах, разбитые костяшки, синяки под глазами. Он снял рубашку, и Света увидела, как дрожат его плечи.

— Не в размер, — пробормотал он. — И так жутко устал.

— Можешь помыться, — предложила Света.

Когда за ним закрылась дверь ванной, она подошла к окну. Город спал, но она знала: Кукловод бодрствует. Её телефон молчал, но в тишине квартиры каждый звук казался сигналом тревоги. Через десять минут она открыла дверь ванной комнаты. Пар окутал её, смешиваясь с запахом мыла. Чиро стоял под струёй, его спина была в синяках и царапинах. Он не обернулся, но она увидела, как напряглись его плечи.

— Не надо, — прошептала она, ступая в воду. — Не надо быть сильным.

Она обняла его, прижалась к спине. Его руки сжали её запястья, но не оттолкнули. Вода смывала кровь, слёзы, страх. Их тела двигались в такт, медленно, почти незаметно — как будто они боялись нарушить хрупкое равновесие между болью и облегчением.

Когда он повернулся, чтобы поцеловать её, в его глазах читалась не страсть, а благодарность. Света закрыла глаза. Сегодня они выжили. А завтра... завтра будет новый день. Чиро обхватил её за талию, прижимая к себе. Его пальцы скользнули по ее телу, цепляясь за кожу, как будто боясь, что она исчезнет. Света запустила руки в его мокрые волосы, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, неровный, живой. Вода лилась на них, смешиваясь с потом, слезами, страхом. Она прижала его к стене, и он застонал, когда синяки коснулись холодной плитки.

— Больно? — спросила она, но он только покачал головой, сжимая её бёдра сильнее.

Его губы нашли её шею, поцелуи были жадными, почти грубыми — как будто он пытался стереть память о том, что с ним сделали. Света запустила руки под его руки, провела по спине, чувствуя, как под пальцами вздымаются мышцы. Она прикусила его нижнюю губу, и он застонал, впиваясь пальцами в её бёдра.

— Не останавливайся, — прохрипел он, и она впилась ногтями в его спину, оставляя кровавые полосы.

Он поднял её, и она обвила ногами его талию, цепляясь за плечи. Вода лилась на них, смывая всё, кроме этого момента. Его движения были резкими, почти отчаянными, как будто он пытался доказать, что он ещё здесь, что он ещё жив. Света закусила губу, чтобы не закричать, когда волна наслаждения накрыла её, но он прикрыл её рот ладонью, глядя в глаза.

— Смотри на меня, — прошептал он, и она открыла глаза, видя в его взгляде не только страсть, но и боль — боль, которую они разделяли.

Так они остались стоять под душем, обнявшись, пока вода не стала холодной. Света прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как под кожей бьётся его сердце. Чиро провёл пальцами по её волосам, и она закрыла глаза, зная, что сегодня они выжили.