Испытание (гет)

Марта, проведшая в мороке полночи, разоспалась почти до обеда, а потом, едва проснувшись, ошеломила Римму с Володей историей их непонимания и одиночества в двух шагах друг от друга. Слушать её было тяжело, и даже поданная в конце надежда на перемену участи никак не могла служить достаточным утешением. Римма очень старалась не выдать своих чувств, чтобы не огорчать племянницу и мужа, но с самообладанием сейчас было не очень. А когда под конец Мартусиного рассказа вдруг показалось, что она что-то недоговаривает, Римме вдруг стало больно и холодно, почти как в присутствии недоброго духа.

После позднего завтрака Платон отпросился навестить мать и взял с собой Валеру и Нину, которые хотели повидать Родницких, а Мартуся объявила, что должна составить список эпизодов из морока в хронологическом порядке, и ушла в свою комнату. Римма же собиралась жарить котлеты на всю честную компанию, но... не совсем понятным образом опять оказалась у Володи на коленях, уткнулась носом ему в шею и просидела с четверть часа в тепле его рук.

— Тебе не показалось, что Мартуся что-то скрывает? — спросила она, когда снова смогла свободно дышать.

Володя задумчиво кивнул.

— Не про нас, похоже, про Августу, но от этого не легче. С ней, видимо, в мороке совсем беда. Если уж я себе ереси напридумывал, то... Ладно, права Мартуся, есть вещи, которые лучше вообще не озвучивать.

— А ведь это с меня всё началось, — тихо сказала Римма. — С того, что я поверила...

Володя поцеловал её, не дал договорить.

— Тш-ш-ш, даже не начинай, лапушка. Там каждому из нас есть, что самому себе предъявить. Лучше похвали себя за то, что здесь ты упёрлась и к чёртову предсказанию не прислушалась. Так что если я в будущем возьмусь тебя ругать за упрямство и давить авторитетом — своим или чужим, — ты просто напомни мне, что именно благодаря твоему упрямству мы сейчас здесь, а не там.

— Хорошо, — покладисто согласилась Римма, — я напомню. Но вообще-то мне кажется, что я не упёрлась, а просто влюбилась так, что мне уже всё равно было, кто, что и зачем сказал.

Он снова поцеловал её — горячо и нежно, но коротко, и это было правильно: хотя продолжения хотелось невероятно, на него сейчас совершенно не было времени. Римма вздохнула, осторожно высвободилась из Володиных рук и пересела за стол напротив мужа.

— Володечка, я должна тебе кое-что рассказать.

— Когда для того, чтобы что-то рассказать, отгораживаются столом, это наводит на размышления, — пошутил Володя, но смотрел он на неё внимательно и серьёзно.

— Это про предсказание⁽¹⁾. Ты не всё про него знаешь.

— Ну-у, это ясно. Если б ты хотела, чтобы я знал всё, то повторила бы мне каждое слово, что услышала тогда в поезде, как всегда делаешь с показаниями твоих духов. А раз ты ограничилась коротким пересказом, то, значит, там было что-то, не предназначенное для моих ушей.

— И ты ничего не спросил? — растерялась Римма.

— А зачем? Ты тоже никогда не задавала мне вопросов о прошлом, на которые мне не захотелось бы отвечать. Хотя нет, вру, в самом начале как-то спросила про "донжуанский список". Вроде бы в шутку, но мне хватило.

Римма улыбнулась, взяла протянутую руку. Действительно, что-то такое она спрашивала у Володи, когда он только начал за ней ухаживать. Ответа она не ждала и не получила, хотя он с самого начала охотно рассказывал о себе. О важном в своей жизни: детдоме, первом браке, дочке и внуках, о Штольманах и работе. Всё, что она хотела знать, и ничего лишнего. Вот и ей год назад ещё казалось, что есть вещи в её жизни, о которых Володе лучше не знать.

— Ещё недавно я сказал бы, что ты можешь рассказать мне всё или не рассказывать ничего сверх того, что мне и так уже известно, если тебе не хочется. Но теперь...

— Мне совсем не хочется, но придётся, — сказала решительно Римма. — Потому что получается, что меня уже тогда подталкивали в эту вымороченную нереальность. Только забыли предупредить, что там нет ни Платона, ни его матери, на душе у Мартуси незаживающая рана, и вообще надолго, если не навсегда, обездолены все дорогие мне люди. Единственное, что, кажется, в мороке функционирует лучше, чем здесь, это дар. Как будто... всё ради него.

Володя медленно покачал головой.

— Мы не знаем, моя хорошая, где лучше функционирует твой дар, потому что в тех эпизодах в мороке, в которых ты показана сильным медиумом, у тебя намного больше опыта. Я пятнадцать лет назад себе нынешнему разве что в ученики сгодился бы, так что вполне возможно, что и у тебя так будет. Но, в принципе, как одну из версий можем принять, что кому-то могущественному и бессовестному судьба Дара важнее судьбы его Носителя с Хранителем и вообще каких-то там людишек.

— Володечка, это...

Она изо всех сил стиснула Володину руку. Он наклонился и поцеловал её пальцы.

— Мне тоже не нравится эта версия. Какая-то она чересчур фантастическая, я бы даже сказал, завиральная. Поэтому давай для начала другие обдумаем. Что именно тебе Зинаида Ивановна сказала? Желательно, слово в слово. Ты ведь помнишь?

— Конечно. Её вопросы, свои ответы и наоборот. Мне кажется, это вообще невозможно забыть.

— Что значит, "её вопросы"? То есть она не только тебе голову морочила, но и сама что-то выпытывала? С какой стати?

— Я ей разрешила. Не понимала, конечно, что делаю, но разрешила. Даже дважды, хотя она предупредила меня, что её вопросы мне могут не понравится. Это, видимо, ритуал такой...

— Ритуа-ал? — протянут Володя, и тут Римма поняла, что он смотрит уже не на неё, а поверх её плеча.

Она обернулась и обнаружила в дверях растерянную Мартусю с листком бумаги в руке.

— Извините, — сказала та со странным выражением. — Я закончила со списком и хотела помочь с котлетами, но помешала, да?

— Всё нормально, солнце, — ответил Володя, коротко глянув на Римму. — Мы тут прошлое вспоминаем, пытаемся понять, откуда у всей этой истории ноги растут.

— А можно и мне тоже послушать? Я... — Мартуся сделала шаг к столу и не удержалась, выпалила: — Риммочка, что за ритуал?

В её глазах было не любопытство, а тревога. Римма подумала, что её девочка очень повзрослела за последние шесть недель, так что и называть "ребёнком" впредь будет неловко. Мартуся приняла на себя основной удар морока и справилась, не сразу и не без помощи, но по сути именно она в этот раз прикрыла собой всю семью. А значит, имела права знать всё.

— Да, можно, даже нужно. Ты же помнишь тётю Зину Корниенко из поезда?

— Она сейчас Величко, — проворчал Володя, — в девичестве Корниенко, а потом ещё Садовникова, Мовчан и Аранович. Я её пробил вчера, когда на работу ездил. Я же у неё тогда в Харькове останавливался, адрес запомнил, так что это совсем просто было.

— То есть насчет четырёх своих мужей она не соврала?

— Нет, как и насчёт того, что большую часть жизни проработала в паспортном столе Краснозаводского района.

— Вы её в чём-то подозреваете? — спросила Мартуся расстроенно. — А мне она тогда так понравилась!

— Так и мне, — кивнул Володя. — Обаятельная и компанейская тётка, при этом хваткая, умная и наблюдательная. На подобной работе такая и нужна.

— В паспортном столе? — удивилась Мартуся.

— Конечно. Работа там совсем не такая простая и рутинная, как кажется. Там все многолетние сотрудники в той или иной степени с госбезопасностью сотрудничают. Но это вряд ли имеет значение в нашей истории, поскольку госбезопасность, скорее всего, не в курсе, что гражданка Величко в свободное от работы время — оракул.

— Оракул? — Глаза у Мартуси распахнулись ещё шире. — Как в Древней Греции?

Римма невольно улыбнулась

— Я точно не знаю, как там было в Древней Греции, но Зинаида Ивановна была первой, кто сообщил мне про дар и что я — медиум...

— Я же тогда в поезде рассказала всю историю гибели Мартусиных родителей в авиакатастрофе, в числе прочего и о том, как узнала о крушении самолёта в тот самый момент, когда это произошло. Рассказывать я собиралась для Платона и для тебя, Мартуся, потому что ты тоже была не в курсе всех подробностей. Но я до сих пор не понимаю, с какой стати я стала исповедоваться в присутствии тёти Зины. Как-то это не очень на меня похоже, да и тема слишком чувствительная для обычной вагонной болтовни. Пока я рассказывала, я совершенно себя разбередила, до такой степени, что всё внутри дрожало.

— У меня тоже, — вздохнула Мартуся. — Но в то же время стало как-то легче, как будто узел развязался...

— Вот для этого всё и затевалось, — кивнула Римма. — Мы тогда как раз к какой-то станции подъехали и я отпустила вас с Платоном на перрон подышать воздухом и фруктов купить. Вы там ещё с Володей встретились, помните?

— Черешню с шелковицей покупали и о Штольмановской интуиции беседовали, — усмехнулся Володя.

— А сама я осталась с тётей Зиной, — продолжила вспоминать Римма. — У меня тогда было такое странное чувство, будто я что-то важное упускаю, хотя оно рядом, просто рукой подать. Теперь я уже знаю, что это дар так отзывается, а тогда я просто поделилась этим ощущением с Зинаидой Ивановной, и она мне сказала, что вы, мол, скоро вернётесь с вопросами и я смогу поймать ускользающую мысль. Тут я и предложила ей самой задавать вопросы.

— То есть она тебя, получается, к этому подвела? — прищурился Володя.

— В некотором смысле. А дух твоего отца, Мартуся, попытался меня предупредить, чтобы я во все это не ввязывалась. Только я ведь тогда ещё не понимала, кто это со мной говорит, списывала на строптивый внутренний голос и даже злилась. — Римма развела руками. — В общем, получилось как получилось.

- ... А вы ничего не хотите спросить? — произнесла Римма как-то неожиданно для себя.

— Я-то? — немного деланно удивилась тётя Зина. — Мне, вроде как, невместно. Да и не понравятся тебе мои вопросы.

"Всё так, сестрёнка. Не понравятся тебе ни вопросы, ни ответы..." — неожиданно прошелестел в голове Женькин голос. Ну вот, зачем это сейчас? И немного в пику не к месту проявившему себя альтер эго она сказала:

— Да ладно, тётя Зина, чего уж там. Задавайте свои вопросы, разрешаю.

На эти её слова Зинаида Ивановна отреагировала как-то немного странно. Она вся подобралась, выпрямилась на сидении, отодвинула в сторону недопитый стакан с наливкой, даже волосы поправила.

— Хорошо, будь по-твоему. Мой первый вопрос будет: Ты почему не замужем?

Теперь уже выпрямилась Римма. Смерила женщину напротив сердитым взглядом. "А поздно теперь гневаться, Риммуль, — вздохнул Женька. — Теперь отвечать надо, причём правду. Можно не всю, без подробностей, но только правду". И она ответила, с трудом веря, что в самом деле говорит это малознакомому человеку:

— Обожглась я очень по молодости. А больше ничего стоящего и не было.

И Зинаида Ивановна кивнула, принимая ответ. Помолчала, глядя на Римму, пошевелила губами, наконец продолжила:

— Почему ты за шесть лет ни разу в Храме за упокой души близких своих свечку не поставила?

Римма растерялась. Пожалуй, этот вопрос был не менее неожиданным и, станным образом, не менее болезненным, чем первый.

— Так я, вроде, не верующая, тётя Зина, — с трудом выговорила она. — Да и Женька коммунистом был.

— Именно, что "вроде", — проворчала тётя Зина. — А брат твой и жена его, в первую очередь, люди были. Души живые... Так и быть, принимается твой ответ. И третий вопрос: Где девочки твоей крестильный крест?

На этом Римма громко втянула в грудь воздух. Да что же это такое?!

— С чего вы вообще взяли, что она крещёная?

Женщина напротив промолчала. Видимо, отвечать вопросом на вопрос было не положено. Молчал и внутренний голос.

— Я не знаю, — устало сказала Римма. — Если Мартуся действительно крещёная, о чём мне ничего не известно, и крестик сохранился, то он может быть только где-то в нашей комнате в коммуналке. Только я ума не приложу, где именно.

— Хорошо, принимается, — кивнула тётя Зина. — А крестик найдите, он нужен... Хорошо, теперь ты.

— Что я? — механически переспросила Римма.

— Теперь у тебя есть три вопроса. Спрашивай, я отвечу.

"Думай, о чём спрашивать, сестрёнка. Тут я тебе не помощник..." — самоустранился внутренний голос. Но она понятия не имела, что спрашивать. И спрашивать ли вообще. На неё вдруг накатил приступ чуть ли не обморочной слабости. Совсем недавно, рассказавая о самых тяжёлых и страшных днях их с Мартусей жизни, она ничего подобного не испытывала. А тут...

— Почему вы спросили про замужество? — пролепетала она наконец.

— Ты должна была выйти замуж семнадцать лет назад, — тут же отозвалась Зинаида Ивановна, будто именно этого вопроса и ждала. — Но кто-то отобрал у тебя твоего мужчину. — Она сделала в воздухе странный жест, словно перерезая ножницами из указательного и среднего пальца невидимую нить. — Интересно было бы узнать, кто это сделал и как, но тут ты мне ничего не сможешь рассказать.

— И что теперь? — Этот вопрос выпорхнул сам, почти против воли.

— У тебя будет ещё один, если вы сумеете его спасти, — последовал немедленный ответ.

"Что это значит?! Кого спасти? От чего?" — чуть не спросила она, но удержалась. Это были бы уже третий, четвёртый и пятый вопросы, а у неё оставался только один и он должен быть о другом.

— Что с Мартой и Платоном?

Женщина напротив удовлетворённо кивнула, как будто наконец услышала нечто, по-настоящему заслуживающее внимания.

— Да ты и сама уже знаешь. Любовь у них. Светлая и спасительная. Та самая, что никогда не перестаёт...

— И это всё? — спросил недоумённо Володя, едва Римма перевела дух. — А где тут про Дар, медиума и про то, что я не тот?

— Об этом я уже позже от тёти Зины услышала. Мы с ней тогда чуть не поссорились, потому что я, когда немного пришла в себя от её откровений, решила, что это был такой возмутительный розыгрыш, и рассердилась. Ещё и потому, что она всё это вещала как-то нарочито торжественно, а ещё стилистически и лексически правильно, совсем не так, как до этого с нами разговаривала.

— И верно, — согласился Володя. — Говор у неё очень специфический был, забавный. А прорицала, значит, как по писаному?

— Именно. Мне она на это сказала, что это через неё её дар говорил, который не страдает косноязычием. Мне это тогда показалось каким-то бредом, я ей почти нахамила и выскочила из купе в коридор. Стояла, нервничала и наблюдала, как вы трое с Платоном по платформе шли, а потом в тамбур поднялись, там смеялись и разговаривали. Со временем я немного успокоилась и минут через десять ко мне вышла тётя Зина — мириться. Тогда она впервые и назвала себя оракулом, а меня — медиумом, предложила помощь, если с моим даром возникнут сложности, и ещё сказала, что если я решу от него отречься, то он тогда может...

— Ко мне перейти? — ахнула Мартуся.

— Да. И уже в самом конце, когда стало понятно, что Мартуся с Платоном скоро вернутся, причём с гостем, она добавила, посмотрев на тебя, Володя, что ты "хороший мужик, но не тот".

— Она так сказала? — У Мартуси вспыхнули щёки от возмущения. — Тогда она точно — враг!

— Я тоже люблю тебя, солнце, — тепло отозвался на это Володя. — Но давайте всё-таки по порядку. То, что она про твоё незамужество спросила и сказала, мало что значит: она знала, что ты не замужем, ты сама ей сказала, что обожглась, а отняли у тебя кого-то или он сам... идиот, нам никак не проверить, то есть это вообще могло быть просто цепляющим сотрясанием воздуха, такое цыганки-гадалки практикуют.

— Но она назвала точные сроки, — заметила Римма.

— Могла рискнуть и угадать, что значит твоё "по молодости". Про свечку в церкви — тоже никакое не доказательство, потому что то, что ты не православная, вполне очевидно, но, опять же, не задеть тебя такой вопрос не мог. А вот насчёт крестика...

— Это правда! — вмешалась Мартуся. — Крестик всё это время был у моей крёстной, Ирины Владимировны Флоринской, и вернулся к нам с её письмом после её смерти⁽²⁾. Мы потом с Риммочкой ходили в Троицкую церковь ставить свечи. Это было... немного странно, непривычно, но хорошо.

— А вот это уже серьёзно, — сказал Володя. — Такое так просто не угадаешь, да и совпадение маловероятное. Только если предположить, что она заранее готовилась. Я или, к примеру, её кураторы из госбезопасности, если бы задались целью, могли бы и про крещение вызнать...

— Вряд ли, Володечка, — покачала головой Римма. — Ирина Владимировна написала, что крестил Мартусю её знакомый священник дома, частным порядком, чтобы у её родителей не было неприятностей на работе⁽³⁾.

— Тогда тем более. Значит, этот крестик и делает из представления тёти Зины — предсказание оракула, — Он вздохнул и нахмурился. — Значит, дальше. Про Марту с Платоном, опять же, очевидное, с ними уже в поезде всё было ясно, я по смыслу близкое Якову сказал, когда звонил ему из Харькова. И последнее — про другого, который будет, "если вы сумеете его спасти". Если я — не тот, то это должен быть Яков, которого вы там в мороке после инфаркта выходили...

Последние слова явно дались Володе трудно. Римма думала о том же, что и он, но подтвердить его догадку просто не поворачивался язык. И потому Мартуся успела первой:

— Нет! — отрезала она. — Нет и нет, не может этого быть. Понимаете, есть предсказание, которому, наверное, можно и нужно верить, а есть слова тёти Зины, сказанные после, сказанные ей самой, а не её даром. Я не знаю, зачем она это сказала и почему, надеюсь все-таки, что просто ошиблась, а не со зла, но мы все точно знаем, что для Риммочки вы, дядя Володя, — самый что ни на есть тот, никого другого и быть не могло. У неё же дар по-настоящему открылся как раз в Крыму после встречи с вами, как у Анны Викторовны после встречи с Яковом Платоновичем.

Римма с Володей переглянулись.

— Э-эм, — протянул Володя ошарашенно, — Мартуся, мне, безусловно, очень нравится такая интерпретация, но спасли-то кого? От смерти, я имею в виду, ведь явно же это подразумевалось. Там, в мороке, мне без Риммы куда серьёзнее прилетало и прошлой зимой, и летом, но всё же я выжил.

— Как кого? — изумилась Мартуся. — Платона, конечно! Ведь в этом пророчестве не сказано напрямую, что тот, кого надо спасать, и тот, кто будет у Риммочки — один и тот же человек. Духи ведь тоже всегда путают, так почему вы решили, что с оракулами должно быть как-то по-другому? Тут, в реальности, самое главное, что Платон есть, и Августа Генриховна тоже, но это же напрямую связано. Вот и выходит, что здесь у нас у всех получилось сохранить ему жизнь!

Последние слова она почти выкрикнула. У Риммы в глазах стояли грозившие вот-вот пролиться слёзы облегчения.

— Ты права, — еле выговорила она и посмотрела на мужа. — Володечка, а ведь Мартуся права. И девочка, наша с тобой девочка, это ведь тоже доказательство того, что у нас... всё получилось.

1) Речь идёт о предсказании из повести "Те же и Платон: Поезд".

Вернуться к тексту

2) Здесь упоминаются события повести "Те же и Платон: Август"

Вернуться к тексту

3) Мартусю крестили в 1963 году, в период хрущёвских антирелигиозных гонений.

Вернуться к тексту