Клятва и Мера (джен)

Вокруг него пронзительно и настойчиво щебетали птицы: сойки и воробьи, малиновки, а громче всех — жаворонки, чей голос преследовал его, когда он двигался, и замолкал, когда он останавливался.

Стурм сел и огляделся. Он был там, куда его принесли, насколько он мог судить по своим лихорадочным, прерывистым пробуждениям. Там были и пруд, и дуб, и залитая солнцем поляна, поросшая травой, но Вертумн и его спутники исчезли — ни Джека Дерри, ни дриад, ни друидессы. Стурм лежал один у подножия дуба, рядом с ним лежали его доспехи и меч, аккуратно сложенные, так что они напоминали шелуху или сброшенный кокон.

Он протянул руку и коснулся нагрудника. Бронзовый зимородок был неестественно тёплым, покрытым патиной и пылью, как будто доспехи пролежали там какое-то время. Задумчиво Стурм подтянул к себе щит, щурясь от тусклого из-за слоя пыли отблеска солнца на его помятом навершии.

Внезапно кто-то кашлянул у него за спиной. Он вздрогнул от неожиданности и обернулся.

На краю поляны стояла Рагнелл, не сводя с него тёмных глаз.

— Т-ты! — воскликнул Стурм, потянувшись за мечом. Он тут же взял себя в руки. В конце концов, она была пожилой женщиной, а Мера запрещала...

— У меня мирные намерения, — заявила Рагнелл. — Мирные, но поучительные.

— Я... я, должно быть, был ранен, — объяснил Стурм, щурясь от яркого света и пытаясь удержаться на ногах. — Должно быть... должно быть...

Рагнелл кивнула.

— Семь ночей, — сказала она. — Ты проспал целую неделю. И, я надеюсь, тебе снились сны. Важные сны о грядущих событиях, которые ты мог бы назвать пророчествами, а я бы назвала предзнаменованиями…

Её слова смутили его, но голос звучал медленно и вкрадчиво. Он проникал в мысли Стурма, словно сорняки и лозы, пока он не перестал понимать, произносит ли он эти слова в своих мыслях или она их произносит наяву. Он покачал головой, пытаясь избавиться от её голоса, а когда это не помогло, попытался встать.

— Я всё ещё ранен, — сказал он сухим, срывающимся голосом.

— Конечно, ранен, Стурм Светлый Меч, — ответила друидесса, но её загорелое морщинистое лицо ничего не выражало. — Шип всё ещё в тебе, глубоко в плече, рядом с сердцем. — Рагнелл пристально смотрела на него. — Посмотри на свои руки, — приказала она.

Стурм сделал, как она сказала, и ахнул от увиденного. В его жилах текла зелёная кровь. Его ногти тоже были зелёными. Его руки были тёмными и жилистыми, как у лорда Дикой Природы.

— Что... — начал он, но голос Рагнелл неотвратимо зазвучал у него в голове, опутывая его мысли, словно толстые вьющиеся лианы.

— Он очнулся... — начал голос, и поляна растворилась в тумане, не осталось ничего, кроме женщины, мерцающей воды и ночи. Внезапно позади неё взошла белая луна, и её свет тонкой короной окутал её зелёную развевающуюся мантию, отражаясь, словно яркий огонь, на поверхности пруда. Стурм в ужасе отшатнулся, наконец осознав, что всё ещё спит.

Рана на его плече окрасила тунику в зелёный, затем в фиолетовый, а потом в глубокий и стойкий чёрный цвет по мере того, как вытекал и оседал сок. Не в силах вымолвить ни слова, он посмотрел на свои руки. Вместо того чтобы побледнеть от потери крови, сока или чего-то ещё, вытекавшего из его плеча, они теперь горели ярко-зелёным светом, переходящим в радужный.

По мере того как Рагнелл приближалась к нему, выражение её лица менялось. Из сморщенной старухи, коварной и хитрой, она превратилась в невероятно красивую женщину с тёмными волосами, смуглой кожей и тёмными глазами, сияющими в темноте. Она улыбнулась с такой нежностью, что у него защемило сердце. Он упал на колени, желая быть с ней, не зная, кем он ей покажется — ребёнком или мужчиной.

«Это искушение», — подумал он, глядя на мягкие очертания её груди под зелёной мантией. Оно послано Зелёным человеком, вот в чём дело. Это ловушка. Я должен… должен…

Я не знаю, что я должен делать, кроме как отказать ей.

В воздухе пахло кедром, и откуда-то из темноты, лунного света и отражений доносились звуки флейты.

"Возможно, это последнее искушение, — подумал Стурм. — Возможно, Вертумн ждёт за пределами этого сна, и наконец поиски завершатся."

Женщина остановилась и отдёрнула руку. Она скрестила руки на груди, и её губы зашевелились, произнося слова, которые Стурм слышал в своих мыслях и фантазиях. Но он не мог сказать, что слышал их прежде, но это был не голос Рагнелл, а более глубокий голос, знакомый и в то же время ускользающий из его памяти.

Это был мужской голос, и он произносил что-то, связанное со снегом, полуночью и срочным отъездом.

Стурм расстегнул тунику и посмотрел на рану в плече. Шип вонзился ему в грудную клетку, глубоко, остро и уродливо. Он с ужасом увидел, что шип продвигается ещё дальше. Скоро он скроется из виду и окажется в самой тёмной части его тела, где нанесёт последний, непоправимый ущерб.

Рагнелл наклонилась и коснулась раны. Стурм вскрикнул и оттолкнул её руку.

— Нет! — воскликнул он. — Этот лес и так достаточно ранил меня! Ты причинила большой вред — мне, Ордену и моему отцу во время осады замка Светлых Мечей!

Друидесса медленно покачала головой и улыбнулась.

— Многие рыцари Соламнии пали в том… «восстании», как вы его называете. Но твой отец был порядочным человеком, и он не был одним из тех, кого я убила.

— Тогда… тогда… — Стурм попытался ответить, но поляна поплыла перед его глазами, и он, пошатнувшись, упал на колени.

Рагнелл в замешательстве схватила юношу за тунику, но он вырвался из её рук.

Рагнелл недоверчиво и красиво улыбнулась.

— Что ж, — тихо сказала она, протягивая руку над бурлящей водой. — Если я — искушение, давай посмотрим, на каких условиях оно происходит.

От её прикосновения вода в пруду замерла, и в белом лунном свете Стурм увидел своё отражение, которое странным образом превратилось в смуглого юношу, одетого во всё зелёное, увитое лианами, с волосами, покрытыми росой, и в венке из остролиста и лавра.

— Клянусь Хумой! — выругался он. — Это Джек Дерри!

— Не Джек Дерри, а ты, — заявила друидесса. — Это твоё перевоплощение, Стурм Светлый Меч. За пределами Клятвы и Меры, в глубинах твоего существа.

— Ещё один сон друида! — презрительно ответил Стурм, отворачиваясь от отражения.

Перед ним по-прежнему был пруд, и его лицо по-прежнему смотрело на с отражения — безмятежное, спокойное, неизменное. Он опустился на колени перед тихим прудом, и отражение опустилось на колени напротив него.

— Неужели… неужели это таится в глубине меня? — спросил Стурм.

Рагнелл положила руку ему на плечо. В воде появилось её отражение: сгорбленная и очень древняя, она возвышалась над его коленопреклонённым древесным образом.

— Это и многое другое, Стурм Светлый Меч, — сказала она. — Великая мудрость, скрывающаяся за Мерой и Клятвой. Однако выбор за тобой. Я могу убрать шип или… я могу превратить его в музыку.

— В музыку?

Друидесса кивнула.

— Внутреннюю музыку, которая пронзит и соединит твоё разделённое сердце, как игла портного, сшивая его и восстанавливая целостность. Эта музыка останется с тобой до конца жизни и полностью изменит тебя. Или я могу извлечь шип.

Она наклонилась и взболтала воду в пруду.

— В любом случае выбор за тобой, — настаивала она.

Стурм сглотнул.

— Выбирай, — настаивала друидесса. Она указала на рану в его плече. Пока она говорила, шип вонзился в плоть Стурма ещё глубже. Теперь он находился между мышцей и костью; Стурм едва мог пошевелить рукой. Она до локтя позеленела, и цвет медленно распространялся вверх.

— Он проникнет глубже и сотворит смертоносное дело, — объявила Рагнелл. — Страх разжигает музыку. Скоро, Стурм Светлый Меч, ты станешь частью леса и великой зелени середины лета.

— Нет! — крикнул Стурм. Вокруг него раздались резкие, испуганные крики потревоженных птиц. — Убери шип, Рагнелл!

— Если я это сделаю, — пригрозила друидесса, — ты никогда не увидишь своего отца.

Она отвернулась от него и пошла к краю поляны.

«Она лжёт, — подумал Стурм, следуя за ней. — Она лжёт, как и Карамон с Рейстлином, которых не было в Башне Высшего Волшебства, и Вертумн, которого не было у стен Рыцарского Шпора. Она — сон, и она лжёт, и всё это толкование снов — лишь глупость, и мне следует…»

— Рагнелл! — крикнул он. Позади неё, в глубине густой синей этерны, что-то зашевелилось и бросилось прочь. — Убери этот шип из моего плеча, я...

— Нет, — ответила она тихо и неуверенно.

— Я же могу выбирать, — торжествующе сказал Стурм. Слова прозвучали уверенно и быстро, и они были настолько убедительными, что на мгновение ему показалось, будто они не его. — Я могу выбирать до самого конца, — сказал он.

— Значит, ты выбрал, Стурм Светлый Меч, — после долгой паузы согласилась друидесса. Звуки флейты сменились одиноким пением жаворонка, а через мгновение и эта музыка затихла. — Тогда забери свой меч, а также Клятву и Меру.

Она повернулась к нему и со странным печальным выражением лица дотронулась до его плеча и вытащила шип.

— Силы вернутся к тебе сразу же, — заявила она, и все они — шип, друидесса, пруд и поляна — начали исчезать на глазах у изумлённого юноши.

— И тебе больше никогда не придётся делать выбор.

* * *

Мара отнесла тело паука на небольшой холм на краю леса, где деревья сменялись травой, камнями и лунным светом и откуда, если посмотреть на запад сквозь быстро редеющую листву, можно было увидеть огни деревни Дан Рингхилл.

Для такого крупного существа Сайрен был на удивление лёгким. Казалось, что после смерти паука осталась лишь тонкая, похожая на бумагу оболочка, как от разорванного кокона или панциря саранчи.

Его ноги уже высохли и стали хрупкими.

Мара едва ли понимала, куда она его несёт и тем более почему она это делает. Вокруг неё угрожающе шумел лес — тёмный пейзаж, наполненный ворчанием, свистом и треском подлеска. Она перелезла через поваленный клён, а затем через заросли ежевики, которые царапали её и цеплялись за одежду.

Время от времени сквозь ветви пробивался лунный свет, и Мара могла смотреть в чистое небо, на сгущающиеся фиолетовые тучи над головой и на далёкие звёзды.

Казалось, будто лес ополчился против неё, и всё в её эльфийской крови трепетало от страха и напряжения. Снова и снова из подлеска доносился грубый, незнакомый рёв, что-то раненое и разъярённое. Затем раздавался короткий серебристый звук флейты, такой прекрасный и зловещий, что она думала, будто ей это показалось. Не раз ей хотелось оставить позади мёртвого Сайрена, броситься навстречу открытому пространству, свету и прохладному ветру, взобраться на валлин и подняться на самую вершину леса, где можно было увидеть небо.

Всё это время она плакала.

— Чары! — с горечью пробормотала она, таща существо к приземистому скальному выступу. — Так не должно было быть. Принцы и короли оказываются в ловушке в облике лягушки или птицы, или обращены в камень, или обречены на столетний сон. Старые сказки лгали нам, ведь и камень, и лягушка, и птица снова смогут стать принцами и королями. А я была влюблена в чары Калотта.

Внезапно всё это показалось ей забавным. Горько рассмеявшись, она села на один из камней, долго смотрела в тусклые, многочисленные глаза паука и смеялась до тех пор, пока снова не заплакала.

Затем, по невероятной случайности, она почувствовала слабый запах древесного дыма откуда-то справа. Он был таким слабым, что она могла бы подумать, что ей это показалось. Она снова подняла тело Сайрена, которое становилось всё тяжелее по мере того, как она шла, и направилась в сторону источника запаха.

Взвалив паука на плечи, она вскарабкалась на холм и преодолела последние несколько крутых метров, упираясь ногами в тонкий ствол молодой ивы. Затем она вышла на свет, вдохнула свежий воздух и оказалась на продуваемой всеми ветрами поляне над редеющим лесом.

Она осторожно опустила паука на землю. Она встала на колени на вершине холма и достала нож. Сосредоточенно, почти благоговейно, она начала копать могилу в каменистой почве. При этом она пела траурную песню с запада, которую выучила во время путешествий с существом, которое она хоронила.

Ты бы мог мне рассказать,

Как тьма способна возрождать:

Как она, окутав землю,

Дождь способна поглощать...

Как земля, вода и мрак —

Превратятся в лён и мак...

Как из тьмы на дне реки

Добыть золота пески...

Ты бы мог мне рассказать,

Как о прошлом забывать,

Как забвения снегами

Память можно укрывать...

Лето, осень и весна

Твоего не тронут сна...

Пусть зимы тебя укроет

Возрождающая тьма...

И она продолжала копать и петь, пока позади неё не послышалось ржание лошади и на неё не упала тень. Джек Дерри подошёл и опустился рядом с ней на колени. Молча, с той здоровой уверенностью, которой она научилась доверять за время их совместных путешествий, а также с непривычной серьёзностью, садовник достал свой нож и присоединился к работе.

К полуночи существо было торжественно уложено на подстилку из листьев, а затем накрыто Джеком, пока Мара играла древнюю эльфийскую мелодию, нежную и элегическую в пурпурной ночи. Она играла, и медленно, невероятно медленно красная луна Лунитари поднялась из-за тополей и присоединилась к белой Солинари над её головой.

Удивлённая Мара посмотрела дальше удивительного пересечения лун на высокое безоблачное небо над Лемишем. Там в лучах раннего утра сияла яркая спираль Мишакаль, бело-голубая. Джек улыбнулся.

* * *

Позже тем же утром или вскоре после этого Стурм очнулся посреди леса. Одетый в полные доспехи, он лежал у тихого, заросшего мхом ручья в странном, уединённом месте, которого он никогда раньше не видел. Вокруг него густо разрослись лианы, вьюнки и колючки, а листва вокруг была нетронута, как будто его мягко опустили на это место с большой высоты.

Он протёр глаза и поднялся. Прошло мгновение, прежде чем он заметил, что его движения изменились, что в руках у него снова появилась сила, а ноги стали крепкими. Пораженный, он посмотрел на свои руки, такие знакомые и румяные, без зеленоватого оттенка, который преследовал его в снах и наяву.

— Сны... — пробормотал он и пощупал своё плечо. Кожа была гладкой, без шрамов, а рука — подвижной, полностью восстановившейся.

— Где заканчиваются сны? — спросил он себя и неуклюже пробрался сквозь заросли.

Всё утро и весь день Стурм Светлый Меч скитался по Южным Темнолесьям, и его опасения усиливались. Он вспомнил слова лорда Дикой Природы, сказанные на Йоль: «Если ты не встретишься со мной в назначенном месте в назначенную ночь, твоя честь будет навеки запятнана». И вот он искал след Вертумна, и его нетерпение сменялось недоумением, когда одна тропа за другой выводили его на равнины Лемиша, к северу от дымящих очагами хижин Дан Рингхилла. Подобно лабиринту, созданному капризным лесничим, каждая тропа приводила его в одно и то же место, и каждый раз Стурм удивлялся, оказываясь там, потому что тропа, ведущая из леса, выглядела по-другому.

Он провёл ночь на опушке леса. Деревья, казалось, отпрянули от его небольшого костра, и к утру он обнаружил, что его лагерь переместился или что лес отступил, потому что он лежал в добрых ста ярдах от того места, где устроился на ночлег.

Озадаченный, всё ещё сонный, он подошёл к лесу и обнаружил, что тропа исчезла. Несколько коротких вылазок за пределы леса привели его обратно к тому же месту, и до него постепенно начало доходить, что сам лес отвергает его. Он мог бы вечно бродить по лесу, но, какую бы дорогу он ни выбрал, она всё равно привела бы его обратно.

«Первая весенняя ночь прошла», — сказал себе Стурм, и его отчаяние усилилось, когда очередная тропинка в лесу привела его обратно к лагерю. «Я пропустил встречу с лордом Дикой Природы или потратил время впустую, предаваясь мечтам. Я нарушил свою клятву».

И всё же он был жив. Рана на его плече не «расцвела» зловещим, смертельным цветом. Более того, он осмотрел своё плечо и не обнаружил никаких следов раны — ничего, кроме лёгкого дискомфорта, когда он слишком сильно надавливал на это место.

Что-то подсказывало ему, что борьба ещё не окончена и что он еще встретит лорда Дикой Природы, если продолжит поиски. Прикрыв глаза рукой, он посмотрел на север и на юг вдоль густой, непроходимой границы из деревьев и зарослей ежевики, а затем повернулся в сторону Дан Рингхилла.

— Из всех мест, где я побывал, — прошептал он, взвалив меч на плечо, как пехотинец пику, — меньше всего меня ждут в этой деревне, но, несомненно, разгадка тайны кроется именно там.