Клятва и Мера (джен)

Лорд Альфред Мар-Кеннин забеспокоился, стоя на своём месте за столом. Он вздрогнул, потёр руки, чтобы согреться, и окинул взглядом зал совета. Сегодня это было холодное море знамён.

Знамена великих домов Соламнии призрачно и странно колыхались в мерцающем свете факелов. Старая ткань, когда-то блестящая и плотная, а теперь тонкая, как паутина, слегка приподнималась и колыхалась, когда зимний ветер пробирался в продуваемый сквозняками зал. Там, конечно же, был знак Мар-Кеннина, а также вычурные знаки Кар-тона и Мар-Тасала, переплетённые изображения солнц, зимородков и звёзд.

Среди них гордо возвышались переплетённые розы Ут-Вистана и феникс Дома Перес. Были представлены и более мелкие дома — Инверно, Хранителей Венца, Ледьярд и Джефри, — и их цвета тускло перекликались друг с другом, когда знамёна опускались. Были соблюдены все формальности, и триста рыцарей Соламнии расселись, чтобы дождаться конца года.

"Ведь разве это не начало и конец святок?" — спросил себя лорд Альфред, пока простой садовник Джек, недавно переехавший в город, неуклюже зажигал свечи на столе.

— "Конец ещё одного года?"

Могущественный рыцарь, Верховный Судья Соламнийского ордена, неловко поёрзал в кресле из красного дерева с высокой спинкой, стоявшем во главе самого длинного стола. Он боялся необъяснимого, и необъяснимое, без сомнения, приближалось по мере того, как свет свечей становился ярче и длиннее. Он огляделся, вглядываясь в лица своих соратников и помощников. Их было много, и они были такими же разными, как драгоценные камни, и в их глазах он видел отражение этой торжественной ночи.

Лорд Гунтар Ут-Вистан сидел слева от него, коренастый, едва ли старше тридцати, хотя его волосы уже были седыми, как сталь. После лорда Бонифация Хранителя Венца, о чести которого ходили легенды, Гунтар был самым искусным фехтовальщиком на банкете. Такие люди, как он, всегда нетерпеливо относились к подобным церемониям, считая их слишком размеренными и красивыми. Лорд Альфред сочувствовал ему и продолжал наблюдать за своим другом.

Гунтар явно хотел, чтобы всё поскорее закончилось — и трапеза, и ритуал, и всеобщее смятение. Он с тревогой вглядывался в бескрайнюю армаду знамён, туда, где тьма поглощала шёлк, лён и дамаст, туда, где лорд Бонифаций, его едва ли не дружеский соперник, тоже сидел в окружении юных поклонников-сквайров, которые подражали его манере держаться и завидовали мастерству великого человека в обращении с мечом.

Несомненно, в тех тенях таилось такое же нетерпение. Хотя Гунтар утверждал, что Бонифаций в своём рвении к Клятве и Мере переносил ожидание более изящно, в беспокойстве и молчании большого рыцаря было что-то ещё, подумал Альфред. По мнению Гунтара, церемония была лишь отсрочкой между битвами, но для Бонифация она была самой битвой.

Справа от лорда Альфреда со слышимым скрипом и тихим стоном уселся лорд Стефан Перес, древний ветеран на старых, но необычайно крепких ногах. Альфред откинулся на спинку кресла, забарабанил пальцами в перчатках по тёмным подлокотникам, а затем поднял правую руку. По его сигналу заиграла музыка. Это был тяжёлый марш, медленный и меланхоличный, как и подобает погребальной песне в честь триста сорок первого года после Катаклизма.

Старый лорд Стефан, сидевший рядом с Верховным Судьёй, слабо улыбнулся в своей густой бороде. Он был высоким и худощавым мужчиной, который изящно избегал склонности старших рыцарей погружаться в уныние и мечты. Говорили, что именно эксцентричность помогала ему сохранять здоровье, а также способность находить забавным практически всё, что происходило в Башне и Ордене.

Однако сегодня вечером старик был не в духе. Приближался конец его восемьдесят пятого года, а вместе с ним, как всегда, и эта церемония в память о нём, во время которой залы украшали знамёнами. Он устал от всего этого: от помпезности и фанфар, от зимней стужи и пронизывающих декабрьских ветров в Вингаардских Горах.

Лорд Стефан поднял свой бокал, и Джек, опустив глаза, снова наполнил его янтарным Харолисовым вином. Сквозь сверкающее золото Стефан наблюдал за столом сквайров, расположенным ближе всего к столу лорда Бонифация, и сосредоточился на одинокой мерцающей свече в церемониальной темноте.

У пламени сидел молодой человек, погруженный в свои мысли. Это был Стурм Светлый Меч. Он был южанином из Утехи, хотя его семья была родом с севера и издавна состояла в Ордене.

Лорд Стефан подумал об Ангриффе Светлом Мече. Об Ангриффе Светлом Мече и Эмелине до него, о Байярде и Хелмаре и обо всех Светлых Мечах, начиная с Бертеля, основателя рода в Век Силы.

Стурм был бы доволен мыслями Стефана, ведь именно для того, чтобы найти своё место в этой цепочке, он вернулся в осаждённую Соламнию после шести лет изгнания.

Выкраденный из замка Светлых Мечей одной зимней ночью, когда ему было одиннадцать лет, он помнил своего отца в образах и эпизодах, скорее как череду событий, чем как живого человека. С самого начала Ангрифф Светлый Меч был занят делами Соламнии, оставив мальчика на попечение матери и слуг.

Однако Стурм создал себе образ отца из разрозненных воспоминаний, рассказов матери и, несомненно, собственного воображения. Чем дольше мальчик мечтал, тем добрее и смелее становился Ангрифф, и мечты стали его убежищем в Абанасинии, вдали от соламнийских дворов, среди равнодушных южан в неприметной деревушке под названием Утеха. Там его мать, леди Илис, воспитывала его скорее с наставниками, чем с друзьями, прививая ему вежливость, знания и свое наследие…

И, как с улыбкой подумал лорд Стефан, лишая его всего, кроме соламнийского рыцарства.

Илис умерла от чумы. Говорили, что мальчик распустил своих немногочисленных друзей и горевал в одиночестве, молча и соблюдая все положенные обряды.

Той осенью лорды Гунтар и Бонифаций, которые были ближайшими друзьями Ангриффа Светлого Меча, договорились о том, чтобы Стурма привезли в крепость Телгаард, где он мог бы продолжить обучение в Ордене.

Стурму поначалу не понравился Север. Он был умен, это точно, и годы благородной бедности закалили его так, что северные парни втайне ему завидовали: он хорошо ориентировался в лесу и ездил верхом, как опытный рыцарь. Но его южные манеры и старое соламнийское очарование казались пережитками прошлого поколения для образованных молодых людей, оруженосцев и рыцарей из знатных соламнийских семей. Они называли его «дедушкой Стурмом» и смеялись над его акцентом, запасом стихов, которые он помнил, и попытками отрастить усы.

"Когда-то они смеялись и над его отцом", — размышлял Стефан. — "Некоторые смеялись вплоть до ночи осады."

За столом Стурма было тяжело находиться как этим вечером, так и в любой другой день.

— Где твой стяг, Светлый Меч? — насмешливо прошипел Дерек Хранитель Венца. Он был племянником великого фехтовальщика и очень гордился своими семейными узами, хотя ещё не доказал, что у него с легендарным дядей есть что-то большее, чем кровь и имя.

Дерек усмехнулся, а его крепкие товарищи, все как один прихлебатели Хранителей Венца из Туманной Обители, подавили смешок. Двое из них нервно оглянулись на Высокий стол, где собрались лорды, погружённые в воспоминания и ритуалы, от старейшего хранителя знаний и советника до молодых военачальников, таких как Гунтар и Бонифаций. Убедившись, что взгляды их господ устремлены в другую сторону, сквайры, словно гиены, ухмыльнулись и приготовились пировать.

— Тише, Дерек! — пробормотал Стурм Светлый Меч, отведя взгляд карих глаз. Он понимал, что это была слабая попытка, но это было всё, что он мог придумать в ответ на злобные насмешки других сквайров. Дерек был хуже всех, он раздувался от гордости, ведь он был избранным сквайром лорда Бонифация, но все они были важными, все они были высокомерными и презрительными.

Его друзья Карамон и Рейстлин в долгих беседах у камина за кружкой эля предупреждали Стурма, что в Башне Верховного Жреца говорят быстро, резко и часто на политические темы. Когда товарищи Стурма начали отпускать в его адрес колкие замечания и шутить о его пропавшем отце, он почувствовал себя деревенщиной, неловким и неотесанным.

И действительно, разве он не был таким?

Стурм сердито покраснел и сжал под столом кулаки добела. Дерек торжествующе фыркнул и повернулся к центру зала, где продолжалась церемония, как и тысячу лет назад в этом самом зале. Арфист, седовласый эльф в простой синей тунике, вышел из-за занавеса из знамён и в красном свете факелов, окружавших его, начал играть проверенную временем «Песнь Хумы», это древнее сочетание мифа и напыщенной героики.

— Из соламнийской деревни, — начал он.

Где жизнь людей нелегка,

Где избы строят издревле

С крышами из тростника,

Где зарастают могилы

Полынью и лебедой,

И всё, что когда-то было,

Пророчествует бедой,

Мечей жестокие игры -

Сурового детства дар,

Внезапно готовы вспыхнуть

Как торфяной пожар,

Из этой деревни вышел

Хума Розы путём,

Зимородка неслышно

Крыльями осенён...

(прим.: перевод стиха Виталии Дудинской)

Рыцари начали тихо произносить слова, и в освещённой факелами комнате постепенно зазвучала песня — история о любви, самопожертвовании и заточении Хумы. Гнев Стурма утих, когда он, как и остальные молодые люди, сидевшие вокруг него, погрузился в мир этой истории.

Стурм знал эту традицию. Если бы песня была спета идеально и в унисон в особую благоприятную ночь, например в Рождество или в день летнего солнцестояния, сам лорд Хума вернулся бы и сел среди певцов. Вот почему главное место за главным столом всегда оставалось пустым.

Юноша медленно присоединился к пению, вдыхая слова песни, и комната наполнилась звуками тихого ветра, одного чистого эльфийского голоса, поющего песню, и трёхсот других голосов, шепчущих её. Только самые юные из них всё ещё надеялись, что в этот или любой другой рождественский сочельник произойдёт что-то необычное.

Так они и продолжали монотонно петь, пока всех не напугал резкий звук флейты.

С балок доносилась резкая, неистовая и игривая мелодия, и вместе с ней дождь из зелёного и золотого света рассеял тени в большом зале и ослепил изумлённых рыцарей. Шепот тут же затих, как и песня барда, когда новая, диссонирующая музыка зазвучала громче и быстрее, наполняя зал своими нотами.

Это было похоже на трели птиц, жужжание пчел или завывание ветра в высоких вечнозеленых ветвях. Все рыцари позже вспоминали об этом по-разному, но каким бы ни было их описание, они знали, что песня ускользала от них, потому что она была изменчивой, масштабной и постоянно меняющейся.

Ошеломленный Стурм тяжело оперся на стол. Дерево задрожало под его онемевшими руками, и кубки, нелепо звякнув, упали на каменный пол и разбились. Сладкий аромат древесного дыма в воздухе внезапно сменился резким запахом пролитого вина, затем — свежим запахом винограда и клубники, а потом — внезапной, пронзительной свежестью листьев. Факелы на столах погасли, и внезапно, к всеобщему удивлению, большой зал совета залило лунным светом, серебристым и красным.

— Великие Солин и Луин! — воскликнул Стурм себе под нос, обменявшись потрясёнными взглядами с Дереком Хранителем Венца. (прим.: возможно тут используется соламнийское произношение имен Солинари и Лунитари)

Затем на стропилах над ними появился лорд-дикарь, окружённый музыкой и зелёными искрами.

* * *

Стурм никогда не видел никого подобного. Доспехи этого человека блестели восковой, бездонной зеленью остролиста. На его нагруднике переплетались рельефные розы, красные и зелёные, а с перчаток и поножей каскадом спадали листья и алые ягоды, словно весенние отголоски в безжизненном зале посреди зимы.

Вокруг его лица вспыхнули и сгруппировались ещё листья, словно зелёное пламя, словно сияние травянистого света, в центре которого метались, сверкали и смеялись его большие чёрные глаза. Он был огромной зелёной птицей или супругом дриады. Он снова поднёс флейту к губам, и снова из сумрака, кедров и сосен полилась безграничная музыка. Он с удивительной лёгкостью спрыгнул на пол.

Лорд Альфред, лорд Гунтар и лорд Стефан медленно поднялись на ноги с суровыми и грозными лицами, слегка положив руки на рукояти своих мечей. Сэр Адамант Джефри и лорд Бонифаций из Туманной Обители вышли из-за своих столов и направились к центру зала, но внезапно остановились с нехарактерной для них настороженностью на лицах. Слуги разбежались по дальним углам зала, а на каменном полу зазвенели хрусталь и серебро.

Странное, покрытое листвой чудовище не обращало внимания на суматоху и комично скрючилось в центре зала, пока эльфийский менестрель, бормоча проклятия и дёргая струны, подбирал свою арфу и уползал прочь, цепляясь за колючки остролиста.

— Кто ты? — спросил лорд Альфред громовым голосом. — Как ты смеешь нарушать эту торжественную ночь?

Зелёный человек развернулся на каблуках, и его флейта исчезла где-то в джунглях из листьев и доспехов, в которые он был облачён. Стурм едва расслышал, как её музыка эхом разносится по лестнице, отражаясь от стен, пока мелодия наконец не затихла вдали.

— Я — Вертумн, — сказал незваный гость мягким и низким голосом. — Я — смена времён года, и я — дом минувших лет.

— А на колокольне — тысяча летучих мышей, — пробормотал Дерек, но ледяной взгляд лорда Гунтара заставил юношу замолчать.

— И что же, — спросил лорд Альфред, — хочет от нас... милорд Вертумн в эти святки?

Верховный Судья был напряжён и серьёзен, его пальцы играли с золотым навершием меча.

— Я хочу изложить мысль, близкую моему сердцу, — объявил Вертумн, бесцеремонно усаживаясь на пол.

Он снял шлем, и на его висках заплясал зелёный огонь.

Стурм нервно нахмурился. Он знал, что тёмные чародеи — это волшебники веселья, которые убеждают своих жертв быть менее мрачными, менее угрюмыми. И наконец, менее хорошими. Затем, когда вы погрузитесь в смех и песни, они...

Что они сделают, он не знал. Но это будет тем, что вас погубит.

— Вы, соламнийцы, слетаетесь, как совы, в эти залы в самое глухое время года, — сказал Вертумн, — и каркаете о тёмных временах и о том, как далеко мир скатился от эпохи мечтаний и силы. Оглянитесь вокруг — Башня Жреца — это зеркальный зал. Вы можете увидеть себя со всех сторон и под разными углами, прихорашиваясь, украшаясь и восхищаясь собственной значимостью.

— С вашего позволения, лорд Альфред, — перебил его лорд Гунтар, наполовину вытащив меч из ножен. — С вашего позволения, я покажу здесь кое-кому... подходящую дверь и, возможно, самый короткий путь вниз с горы.

Вертумн угрожающе улыбнулся, и его обветренное лицо сморщилось, как кора огромного валлина. Знамена развевались на тёплом, не по сезону дующем ветру.

— Пусть никто не говорит, — спокойно заявил он, и слабый шорох его голоса был удивительно хорошо слышен даже в самых дальних уголках огромного зала, — что, когда в руках есть меч, булава или копьё, лорд Гунтар довольствуется словами, остроумием или политикой.

— Мягкие слова тебе не помогут, Вертумн, — пригрозил Гунтар, не обращая внимания на оскорбление.

Лорд Дикарь лишь рассмеялся. Поднявшись со скрежетом доспехов и шорохом листьев, Вертумн помахал флейтой в сторону главного стола, указывая на пустующий стул. Это был клоунский жест, но он был тревожным и даже непристойным.

Старшие рыцари ахнули, а несколько младших обнажили мечи. Спокойный и неторопливый, Вертумн грациозно повернулся, размахивая флейтой, как саблей. Она зловеще засвистела, мотаясь по воздуху, и Стурм заворожённо наблюдал за ним.

— К слову о том, что есть место, где никто не сидит, — заметил Вертумн. — Ни гость, ни нищий, ни сирота, ни чужестранец — никто из тех, кого ты поклялся защищать и оберегать. И сегодня, и во все остальные дни это кресло пусто, это место для попугая и подхалима.

Лорд Альфред Мар-Кеннин сердито посмотрел на Вертумна, который невозмутимо продолжал:

— Клятва, которую ты дал в этом гнезде клятв, — заявил Вертумн, не сводя безумного взгляда с пустого стула, — темна, мрачна и мудра в глубинах ночи. Но ты не испытываешь радости, следуя ей. Даже этот праздник это доказывает.

— Кто ты такой, чужеземец, чтобы рассказывать нам о наших радостях и праздниках? — прогремел лорд Альфред. — Тварь из листьев, лоскутов и обрывков, смеющая говорить о кресле ожидания Хумы?

Гунтар и Стефан внезапно обернулись в сторону теней, а затем снова посмотрели на лорда Альфреда. Их лица были нечитаемы в мерцающем свете.

Внезапно лорд Альфред вышел из-за стола и, указывая на Зеленого Человека, обратился к нему голосом, который обычно приберегают для лошадей, подчиненных и необученных или нерадивых сквайров.

— Кто ты такой, чтобы сомневаться в наших обычаях, в тысячелетнем ожидании наших мечтаний? Ты... ты ходячие размахивающие листья салата!

— Старик! — парировал Вертумн и резко остановился в нескольких сантиметрах от Верховного Судьи. — Ты — пустой, позолоченный нагрудник! Ты — пустой шлем и развевающееся знамя! Ты — маска законов и отсутствие справедливости! Ты — бухгалтерская книга! Ты — упрямый осёл с носом для букв, добывающий честь на бесплодной равнине! Даже если бы мимо тебя пронёсся пророческий вихрь, ты бы принял его за метеоризм своих братьев!

Стурм покачал головой. Странные оскорбления были слишком причудливыми, почти нелепыми, как будто это была дуэль бардов или, что ещё хуже, ссора птиц на стропилах. Лорд Альфред Мар-Кеннин был верховным судьёй Соламнийского ордена, и к нему следовало обращаться с уважением, почтением и должным почитанием, но Зелёный Человек обрушил на него поток странных слов, и верховный судья, ошеломлённый и зачарованный, лишь пошатнулся и замолчал.

Товарищи Стурма ёрзали и кашляли, не сводя глаз с окон и стропил. Для компании парней, которые любили подшучивать друг над другом и спорить, они тоже были на удивление тихими. Время от времени из тени доносился нервный смех, но ни один сквайр не осмеливался взглянуть на другого, и уж тем более никто не осмеливался заговорить.

Теперь вперёд вышел лорд Стефан, и его глаза заблестели от внезапного веселья. Стурм настороженно нахмурился, ведь старик и сам был наполовину дикарём, подначивал молодых рыцарей, заставляя их строже соблюдать Клятву, и смеялся над далёкими пределами Меры, где грамматику и манеры за столом требовалось укоренять даже в самых юных соламнийцах.

Виной тому была рана в голову, полученная шестьдесят лет назад на каком-то малоизвестном Неракском перевале, из-за которой он стал косоглазым и непочтительным. Казалось, он наслаждался этим резким разговором, и Стурм с нарастающим смущением понял, что старик прочищает горло.

— Что же, лорд Вертумн, вы хотите от нас? — спросил старик. Его голос был по-прежнему громким и твёрдым, несмотря на восемьдесят пять лет. — Что вы хотите от нас, если мы лицемеры и прикрываемся справедливостью? Я не вижу и рядом с вами ни вдов, ни сирот. Что вы сделали для бедных, отверженных и несчастных?

— Я заставил вас задать этот вопрос, — ответил Вертумн с лукавой улыбкой. — Ты старый лис, Стефан, и в тебе больше мудрости, чем может найтись во всей этой комнате, полной болванов. И всё же старый лис возвращается по собственному следу, ориентируясь на собственный запах, пока не обойдёт весь лес и не выйдет к нехоженым тропам.

— Поэзия вместо политики, лорд Дикарь? — спросил Стефан, и его белая борода взметнулась, как пыль, когда он с кряхтением и скрипом коленей уселся прямо перед Зелёным человеком, который не вздрогнул и не отступил.

— То, что я делаю для сирот, тебя не касается, — спокойно ответил Вертумн, — потому что это не изменит того, что происходит в разоренных землях Соламнии, в исчезающих деревнях, в пожарищах, голоде и новых, невыразимо ужасных драконах. Ни один сирота здесь не стал бы меня расспрашивать. Нет, он бы поддержал мой призыв. — Он замолчал, обводя взглядом комнату. — Если бы здесь, конечно, были сироты.

— "Вы ошибаетесь, лорд Дикарь", — подумал Стурм, переступая с ноги на ногу и готовясь сделать шаг вперёд. Но не сделал.

— Сироты, — тихо сказал он.

— Кроме того, — продолжил Вертумн, — я не давал клятвы защищать их.

Факел в подсвечнике рядом со Стурмом Светлым Мечом затрещал и погас, и Вертумн снова поднёс флейту к губам. Его мелодия звучала печально и тоскливо, и Стурму показалось, что в ней он слышит что-то осеннее, умирающее и безвозвратно ушедшее. Это была тонкая, меланхоличная музыка, и опавшие листья кружились по залу, словно призраки, бегущие от чародея, — жёлтые, чёрные и беспокойно-красные.

"Он чародей", — подумал Стурм. — "Он говорит двусмысленно и загадками. Не слушай его. Не слушай."

Вертумн сделал ещё один шаг вперёд. Он оказался лицом к лицу с древним лордом Соламнии, и их взгляды встретились без гнева, и между ними проскочила какая-то фраза, такая тихая, что даже лорд Альфред, стоявший всего в двух шагах от лорда Стефана, позже поклялся, что не слышал, о чём шла речь. Затем Зелёный Человек качнулся на каблуках и рассмеялся, а лорд Стефан Перес необъяснимым образом покрылся листвой.

Побеги, усики и ветви разрослись на доспехах старика, так что листья сплелись с его бородой, а лозы оплели пальцы. Вертумн отошёл в центр зала и снова заиграл на флейте, на этот раз весёлую летнюю мелодию. Худощавый старик, который много лет служил сенешалем у пропавшегоВерховного Жреца, теперь расцвёл сотней голубых цветов, а с зимних балок спустилась стая жёлтых бабочек и радостно уселась на лорда Стефана Переса.

— Довольно! — воскликнул лорд Гунтар и шагнул вперёд, сжав кулаки, но из ножек его стола тоже начали прорастать корни, которые обвились вокруг его лодыжек и замедлили его продвижение к центру комнаты.

Стефан сделал жест, но его смысл затерялся среди цветов. Вертумн грациозно увернулся от атакующего соламнийского лорда, в то время как Гунтар врезался в стол, за которым сидели братья Джефри, разбросав во все стороны стеклянную посуду и самих Джефри.

Юный Джек, который, по-видимому, залез под стол в поисках съестных припасов получше, отполз в безопасное место, когда стол рухнул, а затем начал врастать корнями в пол, его темные доски ветвились и распускали почки.

Кто-то оттолкнул Стурма в сторону.

— За Кодекс и Меру! — закричал лорд Бонифаций и опрометью бросился в центр комнаты. Он выхватил меч и поднял щит, а его холодные голубые глаза заблестели, как закалённая сталь, в предвкушении битвы.

Вертумн обернулся, подмигнул рыцарю и повернулся лицом к одному из братьев Джефри, в то время как Бонифаций упал лицом на каменный пол, а его штаны таинственным образом сползли до лодыжек.

Джефри передумал, затем упал в обморок, и Вертумн без лишних слов запрыгнул на другой стол, увернувшись от другого Джефри, который внезапно оказался пригвождённым к полу, как молодое деревце.

Молодой рыцарь вскрикнул, и в комнате воцарилась зловещая тишина. Дюжина мужчин приготовилась к атаке, а их единственный противник танцевал на одной ноге на столе, снова подняв флейту, чтобы заиграть.

"Это бесчестье!" — подумал Стурм. — "Унижение, которое невозможно вынести."

Он поймал взгляд Дерека, когда шагнул вперед, почти не думая о том, что делает, и вытащил свой короткий меч.

Если не считать совершенно смущенного Бонифация, это был единственный обнаженный клинок в комнате. Он даже еще не был обагрен кровью.

Вертумн развернулся лицом к юноше, затем прекратил свой танец. Скорбная тень пробежала по его лицу, и он кивнул. Словно неохотно согласившись, он спустился вниз, отложил флейту, вытащил свой огромный меч и направился в центр большого зала.

Рыцари Соламнии беспомощно стояли среди зелёных зарослей из сломанных столов. Сквозь листву и тени они наблюдали, как мечники кружат друг вокруг друга, Зелёный Человек и зелёный юноша.

Стурм сразу понял, что противник ему не по зубам. Вертумн обладал беспечной грацией опытного фехтовальщика, и клинок в его руке словно был живым. Он заговорил с юношей, пока они кружили друг напротив друга. Его слова были такими же мягкими и вкрадчивыми, как ветер, а взгляд был прикован к Стурму.

— Отложи его в сторону, мальчик, — прошептал Вертумн, и его тёмные глаза блеснули. — Ибо ты не знаешь леса, на краю которого стоишь… где клинок бессилен против тьмы и шипов…

— Довольно поэзии! — пробормотал Стурм. — Мой меч принадлежит Светлым Мечам и Ордену! По крайней мере, он устроит хорошее представление.

Но его выпад был неуверенным и медленным. Вертумн легко отбил его.

— За Светлых Мечей и Орден? — прошипел дикарь, внезапно оказавшись позади юноши, который споткнулся и развернулся к нему. — За Орден, который прогнил и стал уродливым? За отца… твоего отца… которому не пристало носить соламнийскую честь?

— Не пристало? — Рука Стурма дрогнула вместе с его голосом. Вертумн попятился от него, не сводя глаз с главного входа в зал совета, с лестницы, ведущей в зимнюю ночь. Ему показалось, что он услышал смешок Дерека. — Не пристало? Ч-что ты...

Лорд Дикарь ответил ему мрачным, свирепым и почти хищным взглядом. Быстрым движением запястья, таким же ярким и неуловимым, как летняя молния, Вертумн взмахнул мечом, преодолел неуверенную защиту Стурма и глубоко вонзил его в левое плечо юноши.

Ошеломлённый, задыхающийся Стурм упал на колени. Его плечо, грудь и сердце пылали зелёным огнём и пронзающей болью. Воздух гудел у него в ушах, как хор назойливых мошек, их песня была печальной и угрожающей.

«Значит, я умираю. Я умираю. Умираю», — пронеслось у него в голове, но внезапно боль утихла, став не невыносимой, а тупой и настойчивой. К ужасу Стурма, рана на его плече быстро и аккуратно затянулась, а свежая кровь исчезла с его белой церемониальной туники. Но боль не отступала, она жгла и терзала, такая же настойчивая, как гул в воздухе.

— Оглянись вокруг, мальчик, — презрительно сказал Вертумн. — Где место такому человеку, как твой отец, среди ему подобных?

Стурм тут же забыл о своей ране. Он закричал и вскочил на ноги, его юный голос дрожал от волнения. Он слепо бросился на Вертумна, сжимая обеими руками короткий меч. Его противник спокойно отступил в сторону, и клинок глубоко вонзился в дубовую ветвь, недавно выросшую из сердца кресла Хумы.

Юноша крепче ухватился за меч и с силой потянул, лихорадочно оглядываясь через плечо, которое пульсировало от боли, в то время как Вертумн угрожающе наступал. Затем Вертумн медленно опустил свой меч. Он наблюдал за Стурмом, пока тот вытаскивал клинок из твёрдого дерева, и улыбнулся, когда юноша неуклюже развернулся к нему.

Улыбка Вертумна сбивала с толку, она была такой же непроницаемой, как дикая незнакомая местность. Она разозлила Стурма ещё больше, чем его слова. С новым криком он бросился на противника, и колени Вертумна подогнулись, когда клинок юноши вонзился ему прямо в грудь.

Флейта с грохотом упала на пол и затихла. Мгновенно вернулись зимние холода и болезненно сковали ноги рыцарей. В зале воцарилась тишина, словно воздух застыл.

— Стурм… — изумлённо начал лорд Стефан.

Молодой человек пошатнулся, вырвал меч, и Вертумн упал вперёд, безжизненно вытянувшись. Гунтар бросился к Зелёному Человеку, и Стурм вздрогнул, когда сильная рука лорда Альфреда сжала его плечо.

Пятно на клинке Стурма было четким и влажным, и от него исходил смолянистый запах вечнозелёных растений. Он резко обернулся, заметив недоумение на лицах Альфреда и Гунтара, странный, полный боли взгляд лорда Стефана и, у разбитого стола, гнев лорда Бонифация, который недоверчиво и ревниво посмотрел на юношу, а затем наклонился, чтобы подтянуть штаны.

— Что ты наделал, парень? — взревел Альфред. — Что ты... — вопрос звучал в зале снова и снова, и это был единственный звук в гнетущей, звенящей тишине.

Затем Вертумн вскочил и оттолкнул изумлённого лорда Гунтара. По всему залу пронёсся вздох, словно ахнула сама комната. Когда лорд Дикарь коснулся раны на своей груди, она сморщилась и закрылась, как рубец на живом дереве. Он невозмутимо посмотрел на Стурма.

— Вот до чего дошло, юный Светлый Меч. Ты доказал свою точку зрения, и мою тоже, — объявил Вертумн, и камни у его ног покрылись толстым мхом. — Остальное — твоя собственная глупость. Ты сам вступил в мою игру. В которую, увы, ты должен будешь играть до конца, о чём тебе будет напоминать твоё плечо каждый день и каждую ночь.

За окном снова запели птицы. Широко раскрыв глаза, Стурм переводил взгляд с Зелёного Человека на свой невытертый меч, а с меча — снова на Вертумна. В великом смятении, но с твёрдым намерением разобраться, молодой человек коснулся своего клинка. Тот был сухим и чистым.

— Встреться со мной в первый день весны, — приказал Вертумн, снова со странной улыбкой. — В моей крепости среди Южных Темнолесий. Приходи туда один, и мы решим этот вопрос — меч к мечу, рыцарь к рыцарю, мужчина к мужчине. Ты защитил честь своего отца, а теперь я бросаю вызов твоей. Ибо теперь я задолжал тебе удар, как ты задолжал мне жизнь. Ибо в твоей заветной Мере написано, что любой, кто ответит ударом, должен продолжить ход сражения.

Стурм в замешательстве огляделся. Гунтар и Альфред застыли на возвышении, а лорд Стефан открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнёс ни слова.

Лорд Бонифаций кивнул, выжидающе глядя на него ястребиным взглядом. То, что Вертумн сказал об ответном ударе, действительно было закреплено в Мере. Своим импульсивным поступком Стурм попал в ловушку древнего закона.

— Я отведу тебя в то место, когда придёт время, — объявил Вертумн. — И там, в том месте и в то время, ты сможешь кое-что узнать о своём отце. Однако ты должен сам найти дорогу. Если ты не встретишься со мной в назначенном месте в назначенную ночь, твоя честь будет навеки загублена.

— И не только твоя честь в опасности, — продолжил лорд Дикарь с загадочной улыбкой. — Ведь ты действительно задолжал мне жизнь, Стурм Светлый Меч, и ты заплатишь мне ею, независимо от того, прибудешь ли ты в назначенное время или нет.

Он драматично указал на плечо юноши.

— Ты можешь прийти как послушник Ордена и принять мой вызов, — произнёс он, — или можешь прятаться в залах этой крепости и ждать, пока твоя рана загноится. Ибо деяния моего меча расцветают весной, и их цветение ужасно и губительно.

Зал заполнился листьями, лианами и усиками, а также шипами, корнями и ветвями, на расчистку которых ушла бы целая неделя. Зелёный Человек закрыл глаза, склонил голову и исчез в шелесте, а факелы на стенах внезапно вспыхнули холодным белым пламенем.

Пораженный Стурм прищурился, вглядываясь в тёмные заросли, но Вертумн действительно исчез, оставив после себя туман, древесный дым и водянистый металлический запах леса после грозы.

— Из всех бед, которые ты мог навлечь на себя, парень, — с грустью произнёс лорд Альфред, — из всего, что ты мог сделать или не сделать, это было худшим из всего.

— Худшим из всего? — спросил Стурм. — Я… я не…

Юные рыцари уже с присущей им серьёзностью убирали из зала листву и ветки ежевики. Стурм стоял посреди разрушений и восстановлений и смотрел на толпу рыцарей, собравшихся у пустого трона Хумы. Молодой человек покачал головой, пытаясь прогнать воспоминания об этой ночи, как если бы это был сбивающий с толку сон.

— Ты последуешь за мной, Стурм Светлый Меч? — спросил лорд Альфред, на этот раз более мягким голосом. Гунтар и Стефан встали позади него, их церемониальные доспехи сверкали почти ослепительно. Лорд Адамант и лорд Бонифаций, стоявшие среди обломков, оставшихся после визита Вертумна, присоединились к грозной троице.

"Они как солнца", — подумал юноша. — "Как солнца и метеоры. Я не могу подойти к ним, мне даже смотреть на них тяжело."

— Я думал… — начал Стурм, но в гулком зале его голос прозвучал тихо и слабо. Он не мог сказать, о чём думал. Он больше не мог ни о чем думать.

Альфред кивнул, и лорд Гунтар шагнул вперёд, а Альфред изящно занял место молодого человека рядом со Стефаном.

За его спиной прекратились звуки пилы и топора. Только слуги продолжали заниматься своими делами: старый Реза и мальчик Джек убирали остатки разбитого хрусталя. Молодые люди из Ордена, которые и без того не стремились выполнять работу слуг, остановились, чтобы понаблюдать за драмой, разворачивающейся у трона Хумы, и насладиться смущением и, возможно, наказанием человека почти их возраста.

Несмотря на то, что Башня Жреца была предана различным почестям, связанным с Мерой, там царили сплетни и соперничество, которое не всегда было дружелюбным.

Лорд Стефан тоже был ветераном этих войн. Он подошёл к Стурму и, взяв его за руку в перчатке, повёл мимо вытянутых шей и косых взглядов прямо к западной двери, в тишину часовни. Лорды Гунтар и Альфред шли за ними по пятам, а за ними — прославленный лорд Бонифаций. Те, кто остался в зале совета, вернулись к своим делам, без сомнения, представляя себе великие тайны и наказания, разворачивающиеся в приглушённом свете запертой комнаты.

Там лорд Стефан не слишком бережно усадил юношу на дубовую скамью у окна. Стурм схватился за плечо и вздрогнул, когда ветер пробрался сквозь старые каменные узоры позади него. Но он также трепетал при виде древних узоров на витражах: роза, рога бизона, жёлтая арфа и белая сфера, голубая спираль — всё это внутри серебряного треугольника великого бога Паладайна, который содержит в себе всё сущее и в то же время превосходит его. Всё это было символами старого пантеона, который Орден по-прежнему чтил, несмотря на тёмные времена и опасности Ансалона.

Полки были заставлены толстыми томами по математике, физике, архитектуре — наукам, которых молодой человек старательно избегал в те редкие дни, что проводил с матерью в Утехе.

"Стурм, — предупреждала она его тогда, — теперь тебе нужны книги. Светлые Мечи и Орден, и отец подвели тебя. Учёный может быть небогатым человеком, но учёный всегда сыт, его дом защищён от пожара, а голова — от топора." — Стурм нахмурился и покачал головой.

Леди Илис произнесла эти слова из самой дальней комнаты коттеджа, где не было света из окон. Тогда он сделал вид, что прислушивается, но затем отложил книги и вскарабкался на соломенную крышу дома.

Там, не обращая внимания на увещевания матери, он устремил взгляд на север, за равнины Абанасинии, где не было ничего, кроме света и равнин, но мальчик мог представить себе бурные воды Шэлси и самые южные берега Соламнии к северу от них.

Теперь Стурму казалось, что книги в часовне насмехаются над ним и над его потраченными впустую годами среди соломы, белок и птиц. Он проделал долгий путь от Утехи только для того, чтобы оказаться в другой тёмной комнате и увидеть те же самые книги, посвящённые, как он теперь понял, самым мрачным делам.

— Вина лежит не только на тебе, парень, — мягко начал лорд Стефан, и всё же Стурм услышал в его голосе странное замешательство, когда старик зашагал перед алтарём, опустив глаза. — Не только на тебе. Похоже, этот Вертумн встревожил и удивил всех нас.

— Как это произошло, лорд Гунтар? — насмешливо спросил Бонифаций. — Я полагал, что охрана зала находится под вашим… умелым руководством, как это всегда бывает в ночь банкета.

Гунтар сердито фыркнул и прислонился к двери часовни. Эти два превосходных фехтовальщика не питали друг к другу тёплых чувств из-за ожесточённого соперничества, длившегося целое поколение.

— За этим следят, Бонифаций! Не к лицу тебе это чёртово злорадное ликование! — прорычал он, сверкая серыми глазами.

— Что ж… — перебил его лорд Стефан своим сухим, мелодичным и успокаивающим голосом. — Каковы бы ни были обстоятельства, мы, без сомнения, наконец-то встретились с легендарным лордом Дикарем, и он оказался таким же удивительным, как и в сказаниях.

— В сказаниях! — воскликнул Стурм, приподнимаясь со стула. — Ты хочешь сказать, что знал об этом чудовище и… и…

— Мы и правда знали, — ответил Альфред. — О лорде Дикаре ходит множество слухов, и глух тот рыцарь из Соламнии, который не слышал ни одного из них. Мы знали о нём, но никогда его не видели. Как мы могли ожидать его визита? Этот хор и буйство виноградных лоз? — Гунтар сердито взглянул на Бонифация, и четверо рыцарей погрузились в свои мысли.

— Час поздний, — ответил Альфред после долгой паузы, — и наши мысли граничат с фантазией. Возможно, нам стоит обсудить это утром, когда солнечный свет озарит произошедшее, а не обманчивый двойной свет лун.

— Я согласен с лордом Альфредом, — вмешался лорд Бонифаций, и лорд Гунтар тоже кивнул.

— Но подождите. Кто такой Вертумн? — спросил Стурм.

Рыцари нервно переглянулись.

— Я слышал, — начал лорд Альфред, — что он рыцарь-отступник, связавшийся с эльфами и прочими лесными обитателями. Я слышал, что он возглавляет банду неракских разбойников в Южном Темнолесье.

— Я слышал, что Вертумн — друид, — заявил лорд Гунтар. — Великий языческий жрец, чьё сердце твёрдо и несгибаемо, как дуб. Его убежище в Темнолесье — запретное место, где птицы вторят последним словам преступников, а мёртвые свисают с ветвей деревьев, как плоды.

Стурм нахмурился. Это казалось ещё более невероятным, чем история о рыцаре-отступнике.

— А я слышал, — вмешался лорд Стефан, поднимая пыль, — что кровь этого человека — чистое волшебство, что его тёмные глаза сделаны из камня чёрной луны Нуитари. Я слышал, что все Южные Темнолесья — это иллюзия, порождённая чёрной луной и снами колдунов.

— И всё же он навещает нас в святки? — спросил Стурм. — Волшебник он, или друид, или рыцарь-отступник, — но он нашел путь к своим внимательным слушателям? Как… как это произошло? И почему?

— Полагаю, — сухо заметил лорд Бонифаций, — что лорд Гунтар вскоре даст ответ на этот вопрос. Как один-единственный человек смог пробраться сквозь толпу лучших юношей Соламнии, ведя за собой этого огромного вепря?…

— Огромного вепря? — воскликнули четверо остальных, одновременно поворачиваясь к лорду Бонифацию. Знаменитый рыцарь нахмурился, и Альфред беспокойно положил руку ему на плечо.

— Мы... мы не видели никакого вепря, лорд Бонифаций, — объяснил Верховный Судья. — Возможно, из-за ночной суматохи... или вина...

— Говорю тебе, я видел кабана! — сердито настаивал Бонифаций. — И если я его видел, значит, он был там, клянусь Паладайном, Маджере и всеми добрыми богами, которых ты можешь назвать!

— Как бы то ни было, мы не видели кабана, — терпеливо повторил Альфред. — Только стаю воронов на стропилах…

Он замолчал, а остальные рыцари в недоумении уставились на него.

— Ты… ты не видел воронов, — мрачно заключил он. — Никто из вас их не видел.

— Я не смотрел вверх, — успокоил его Стефан. — Но, клянусь Паладайном и всеми богами, я помню визгливых и оскорбительных дриад, которых привёл с собой Зелёный Человек.

Теперь настала его очередь удивляться. Рыцари в недоумении уставились на Стефана.

— Там было что-то ещё, вроде кукурузы и жужжащих пчёл, — пробормотал Стефан, — и огромный медведь, а не кабан, танцевал среди нас.

— Нет, нет, — поправил его Гунтар. — Это был один только Вертумн. Я уверен.

— Это был зеркальный зал, вот что это было, — пробормотал Стефан.

— А как же пролитие крови? — Спросил Стурм. — Сок, вытекающий из раны?

— Сок? — Недоверчиво переспросил лорд Бонифаций. Четыре пары соламнийских глаз повернулись к юноше, как будто он внезапно объявил, что луны упали.

Стефан усмехнулся, а затем внезапно помрачнел, устремив взгляд на дрожащего парня, который неловко сидел на скамье перед ним.

— Проблема в том, Стурм, что, что бы мы ни видели, мы согласны с тем, что ты был ранен, что в гневе ты сбил с ног лорда Дикаря, и все мы слышали, как он потом бросил тебе вызов.

— Мальчик был ранен? — в тревоге спросил Гунтар. Он шагнул к Стурму и протянул руку. — Где он тебя ранил, Стурм?

— В плечо, — ответил юноша, указывая на рану…

…которая полностью исчезла. Чистая белая ткань его парадной туники, ни пятнышка, ни дырочки, прикрывала место, где слабо пульсировала рана. В молчаливом недоумении Гунтар и Альфред осмотрели плечо Стурма.

— Что бы ты ни чувствовал, — тихо произнёс Альфред, — я не вижу раны. И всё же рана была бы логична. Без неё последние угрозы этого зелёного чудовища выглядели бы нелепо.

Он посмотрел на других рыцарей, и те серьёзно кивнули.

— Ранен ты или цел, Стурм Светлый Меч, — продолжил лорд Альфред, многозначительно подняв указательный палец, как учёный или юрист, — проблема остаётся нерешённой. Что бы мы ни помнили, эта штука — фехтование, убийства, воскрешение из мёртвых и… и сочащаяся кровь, ради всего святого! — важнее, чем дриады, или кабан, или твоя рана, если уж на то пошло. Ведь Вертумн обращался к тебе, и именно тебе он бросил вызов.

— Действительно, — сказал лорд Бонифаций твёрдо, но беззлобно. — А теперь мы должны решить, что это значит.

Стурм переводил взгляд с одного лица на другое в тускло освещённой библиотеке. Тени в комнате уже сменили кромешную тьму на что-то вроде туманной серости. Возможно, в этом тоже заключалась сила музыки Вертумна — превращать долгую ночь в короткий разговор. Или, возможно, время пролетело так быстро, как годы в Утехе, просто потому, что Стурм не следил за ним.

Стурм почти с облегчением вздохнул, когда тихий стук в дверь возвестил о приходе стражников Башни или, по крайней мере, двух из них, чья честь или несчастье заключались в том, чтобы говорить от имени шестидесяти человек, которым было поручено охранять крепость и проводить в ней церемонии. С покрасневшими ушами, опущенными плечами и глазами, они стояли в дверях с пристыженными лицами и шаркая ногами.

Шестьдесят часовых были отличными пехотинцами, собранными со всей Соламнии, прошедшими обучение в Ордене и прославившимися в Неракских Войнах. Они были не из тех, кто привык клевать носом на своих постах.

Но из их числа пятьдесят человек слышали тихую, жалобную музыку, доносившуюся из зимней ночи. Одни клялись, что это была народная песня с северного побережья Коастлунда, которую они услышали на резком декабрьском ветру; другие считали, что это было что-то более изысканное и классическое, подобное тому, что они слышали в сводчатых дворцовых залах Палантаса.

Некоторые утверждали, что это была колыбельная. Но какой бы ни была мелодия, доносившаяся до часовых, которые несли службу на стенах от Рыцарской Шпоры до Крыльев Хаббакука, она действовала как колыбельная, потому что спустя несколько часов они проснулись, привязанные к своим постам лианами и корнями, а их товарищи отчаянно пытались освободить их из плена зарослей.

Лорд Альфред в гневе молча слушал, как очередная парочка бормочет свою историю. Он едва взглянул на них, отпуская, и его взгляд был прикован к стопке книг, лежавших раскрытыми на кафедре в углу комнаты. Дверь за стражниками закрылась, и вместе с их шагами в отдаленном шуме зала растворился громкий всеобщий вздох.

— Значит, он действительно так могущественен, как говорят, этот Вертумн, — тихо сказал Альфред, когда в комнате снова воцарилась тишина. — Это еще больше тревожит меня, особенно когда я думаю о том, что ждет мальчика впереди.

Все взгляды устремились на Стурма. Ему хотелось присоединиться к стражникам, когда они уходили, но он затаил дыхание и подавил в себе страх.

— Я полагаю, — начал Верховный Судья, — что ты был выбран не просто так.

— Не просто так? — спросил Стурм.

— Если ты слушал, парень, то, наверное, понял, что мы не ближе к ответу на этот вопрос, чем ты, — объяснил Стефан с улыбкой. — Всё, что мы знаем, — это то, что в музыке, насмешках и колкостях было что-то такое, из-за чего тебе пришлось обнажить меч против лорда Дикаря и победить его в бою, но только для того, чтобы обнаружить, что он — победитель, хотя игра ещё не окончена. Это, конечно, загадка.

— И каков ответ? — подсказал Стурм.

— Полагаю, он дал тебе ответ, — ответил лорд Альфред. — В первый день весны ты — и только ты — должен встретиться с ним в его крепости среди Южного Темнолесья. Там вы двое, по всей видимости, решите этот вопрос, как сказал Зелёный Человек: «меч на меч, рыцарь на рыцаря, человек на человека». Совершенно ясно написано, что Мера Меча заключается в том, чтобы «принять вызов на бой во имя чести рыцарства».

Стурм с трудом сглотнул и спрятал похолодевшие руки под плащ. Рыцари мрачно смотрели на него, не зная, не является ли заявление лорда Альфреда смертным приговором.

— Одно можно сказать наверняка, парень, — сказал Бонифаций. — Ты получил вызов.

— И я принимаю его, лорд Бонифаций, — храбро ответил Стурм. Он встал, но ноги его подкосились. Лорд Гунтар быстро подошёл и поддержал его сильной рукой.

— Но ты не рыцарь, Стурм, — сказал лорд Стефан. — Пока нет. И хотя Клятва и Мера у тебя в крови, возможно, ты не связан ими.

— И всё же, — мягко настаивал лорд Бонифаций, — ты — Светлый Меч.

Он наклонился к Стурму, и его голубые глаза впились в самое сердце юноши.

Стурм снова сел, на этот раз неуклюже. Он закрыл лицо руками. Странный пир снова всплыл в его воспоминаниях, но границы его памяти стали размытыми и неопределёнными. Лицо Вертумна казалось ему смутным, как и мелодии, чуждые напевы, которые, как думал Стурм всего час назад, он никогда не забудет.

Что в этом было определённого? Он ясно помнил только вызов. Этот вызов был определённым — таким же определённым, как Клятва и Мера, согласно которым рыцарь был обязан принимать подобные вызовы.

— Лорд Стефан прав, когда говорит, что я ещё не являюсь частью Ордена, — начал Стурм, не сводя глаз с книжных полок за спинами рыцарей. Книги в зелёных переплётах, казалось, танцевали в тусклом свете, насмехаясь над ним. — И всё же я связан с Клятвой по праву наследования. Это… это почти как если бы она текла в моих жилах. И если это так — если это что-то, что связывает меня с моим отцом, как сказал Вертумн или как мне показалось, я слышал, как он это сказал, — тогда я хочу за этим последовать.

Альфред кивнул, и в уголках его губ появилась улыбка. Гунтар и Стефан молчали и были серьёзны, а лорд Бонифаций Хранитель Венца отвернулся.

Стурм откашлялся.

— Полагаю, такие вещи, как правила и клятвы, становятся… ещё сильнее, когда ты можешь поступить иначе, но решаешь следовать им, потому что… потому что…

Он и сам не знал почему. Он снова встал, и тогда лорд Альфред вышел из комнаты и тут же вернулся с огромным мечом Габбатой, который когда-то украшал пояс Винаса Соламна. Это был меч правосудия, мерцающий обоюдоострый палаш, рукоять которого была искусно вырезана в форме зимородка, а золотые крылья образовывали крестовину.

И вот, на глазах у самых могущественных рыцарей Ордена, Стурм взялся за Габбату и поклялся, что примет вызов лорда Вертумна, друида, волшебника или рыцаря-отступника.

Когда слова были произнесены и клятва скреплена печатью, лорд Стефан, погруженный в раздумья, тут же вышел из комнаты, бормоча что-то о неравных шансах. Когда старый рыцарь открыл дверь, из комнаты донесся стук топора по дереву.

Стурм переминался с ноги на ногу, глядя на старших мужчин и ожидая совета, указаний, приказов.

— Хорошо, — выдохнул лорд Альфред. — Очень… хорошо.

Казалось, он что-то потерял.

— Отправляйся в путь в течение двух недель, Стурм, — настаивал лорд Бонифаций. — Скорый отъезд даст тебе... время на путешествие по незнакомой стране. Если верить лорду Дикарю, в этом испытании время имеет решающее значение.

— Я помню, — мрачно сказал Стурм. — "Назначенное место и назначенное время".

— Но сначала тебе следует подготовиться, Стурм, — нерешительно настаивал Гунтар.

— Это правда, — с готовностью согласился Альфред. — Выбери коня из тех, что в ливрее, — то есть коня в пределах разумного. В конце концов, ты — послушник Ордена, и мы сделаем всё возможное, чтобы снарядить тебя, обучить и подготовить к весне и Южному Темнолесью.

Стурм кивнул. Вечер закончился пустыми обещаниями. Казалось, рыцари знали, что за этими обещаниями скрывается ещё более мрачная проблема.

В конце концов, мальчик был ранен. По крайней мере, он так утверждал, и зоркий старый Стефан Перес это подтверждал. А весной, как и грозился лорд Дикарь, рана должна была зацвести.

Всё это было хаотично, мрачно и непредсказуемо в своей таинственности.

Гунтар подошёл к полке и стал листать книгу, пока Альфред перечислял снаряжение, которое понадобится Стурму, и говорил, где его можно достать и в каком количестве или какого качества Орден готов его предоставить. Стурм продолжал кивать и благодарить Верховного Судью, но его взгляд был устремлён вдаль, а мысли блуждали где-то далеко.

Так они и оставили его, всё ещё кивающего и тихо размышляющего, стоящего посреди библиотеки, окружённого всей историей Соламнии, которая взирала на него с пыльных и равнодушных полок.

Последним за дверь выходил лорд Бонифаций — хороший друг Ангриффа, его соперник в фехтовании.

— Я горжусь тобой, парень, — сказал он и быстро отвернулся, скрыв лицо в полумраке тускло освещенной комнаты.

— Спасибо, — снова выдохнул Стурм, и дверь за ними закрылась, оставив его наедине со своим страхом и размышлениями.

— Как вы боретесь с тайной? — Вслух спросил Стурм. — Как вы вообще за ней следите? Он повернулся и посмотрел в тёмное витражное окно.

За стеклом виднелся лишь тусклый свет — косой луч восходящего солнца на востоке, едва различимый из-за гор, сводчатых стен и того простого факта, что окно выходило на запад. За жёлтой арфой и белым шаром Солинари в углу окна юноша увидел резкие, дрожащие тени. Это была веточка остролиста, выросшая у стены снаружи и дрожавшая на зимнем утреннем ветру.

Близнецы предостерегали его той осенней ночью в гостинице "Последний приют", за неделю до того, как он отправился из Утехи на запретный север, оседлав свою кобылу — Люин.

Это была последняя ночь, когда они втроём сидели с остывшим чаем и оплывающими свечами за длинным столом у ствола огромного валлинового дерева, росшего прямо из пола гостиницы.

Отик, хозяин таверны, как всегда заботливый, убрал со стола последние бокалы и тарелки, пока трое друзей рассеянно пили, глядя друг на друга через стол в мерцающем свете свечей.

Стурм чувствовал себя неуютно в своём траурном сером плаще и мантии, особенно в компании старых друзей.

Он задавался вопросом, не было ли это частью переживания утраты — "после шести месяцев в сером, поста и затворничества ты должен был устать от всего этого, захотеть снять мантию и заняться другими делами."

Бывали моменты, когда он все еще очень скучал по матери, но лицо Илис Светлый Меч уже расплывалось в его памяти, и ему приходилось напоминать себе, какого цвета были у нее глаза.

Но история, которую она ему рассказала, была свежа в его памяти до мельчайших деталей. Эта история, рассказанная на смертном одре, перед тем как лихорадка сменилась бредом и беспамятством, должна была заставить его покинуть Утеху.

Стурм покачал головой, очнувшись от воспоминаний под громкий шёпот. Мрачные образы, связанные с церковным ладаном и неестественно бледным лицом его матери, растворились в свете свечей, и он снова оказался в «Последнем приюте», где Карамон, склонившись над столом, расспрашивал его при свете свечей.

— Ты меня слушаешь, Стурм? Это наша последняя ночь перед твоим отъездом, твои седельные сумки набиты провизией, письмами и сувенирами. Я бы хотел, чтобы ты не был так привязан к Соламнии, рыцарским банкетам и не остался там навсегда…

— Я никогда не говорил, что останусь там! — перебил Стурм, закатив глаза. — Я уже говорил вам обоим, Карамон. Это... это своего рода паломничество, и когда я кое-чему научусь на севере и кое-что улажу, я вернусь.

Карамон вцепился в край стола своими загорелыми руками с толстыми пальцами и виновато улыбнулся своему чопорному и серьезному другу. Рейстлин тем временем хранил молчание, повернув своё, скрытое тенью, внимательное лицо к очагу и угасающему в нем пламени.

— Но все эти поиски, Стурм, — объяснил Карамон. — Они могут увести тебя отсюда навсегда. Так бывает с настоящими соламнийскими рыцарями.

Стурм поморщился, услышав, про настоящих рыцарей.

— А если бы с тобой что-то случилось, мы бы ничего не узнали о том, почему ты вообще ушел.

— Это я тоже говорил тебе много раз, Карамон, — спокойно повторил Стурм, его голос был напряженным и ломким. — Это Клятва и Мера, и именно Клятва связывает всё соламнийское братство. Вот почему я должен отправиться на север, в Соламнию... в Вингаардские горы… в башню Верховного жреца.

— Опять этот Кодекс, — заметил Рейстлин, тихо нарушая тишину.

Двое молодых людей, которые были покрупнее, сразу повернулись к своему тощему темноволосому товарищу. Откинувшись на спинку стула в тёмном углу, молодой маг почти растворился в тени, став почти таким же нематериальным, как его фокусы и иллюзии.

Из серого мерцающего полумрака снова раздался голос Рейстлина, мелодичный и тонкий, как высокие ноты альта.

— Кодекс и Мера, — презрительно сказал он. — Всё это лицемерное самолюбование, которым гордится Соламнийский Орден. И тридцать пять томов твоей Меры.

— Тридцать семь, — поправил его Стурм. — В «Мере» тридцать семь томов.

Рейстлин пожал плечами, плотнее закутываясь в потрепанную красную мантию. Быстро, с грацией птицы, он наклонился вперёд, протягивая тонкие руки к угасающему пламени очага.

— Тридцать пять или тридцать семь, — задумчиво произнёс он, и его бледные губы растянулись в улыбке, — или три тысячи. Для меня это не имеет значения, одни лишь глупые правила и пустое морализаторство. Ты не обязан подчиняться каждой странице, Стурм Светлый Меч. Рыцарем Соламнии был твой отец, а не ты.

— Мы уже спорили об этом, Рейстлин, — упрекнул его Стурм. Он замолчал и неловко откинулся на спинку стула. Он говорил как строгий старый учитель и знал это.

Рейстлин кивнул и помешал чай в чашке, глядя на дно, как будто читал предзнаменования в остывшей гуще.

— Были и другие годы, Стурм, — прошептал он. — Были и другие святки.

Стурм прочистил горло.

— Это... это потому, что мамы больше нет, Рейстлин, — неуверенно ответил он, задумчиво глядя на блестящую лужицу воска в темном керамическом подсвечнике. Фитиль плавал на мерцающей поверхности. Скоро свеча совсем погаснет.

— Орден — моя последняя оставшаяся семья. Мне некуда больше идти, кроме как на север. Но в основном это из-за того, что мама рассказала мне... о том, что произошло в ту ночь, когда исчез мой отец.

Близнецы подались вперёд, ошеломлённые этой неожиданной новостью.

— Значит, было что-то ещё? — спросил Рейстлин. — Что-то, о чём твоя мать тебе не рассказывала прежде?

— Она… она ждала подходящего момента, — ответил Стурм, нервно сжимая руки на столе. — Просто… чума… другого момента не было бы…

— А потом, когда она сказала, что пришло время, — мягко произнёс Карамон, положив свою огромную руку на плечо Стурма. — Расскажи нам, сам. Расскажи нам о той ночи.

Стурм посмотрел в горящие карие глаза своего юного товарища.

— Хорошо, Карамон. Сегодня вечером я расскажу тебе эту историю. Помни, что рассказывать её мне нелегко.

И пока близнецы в ожидании склонялись к нему, а осенняя ночь была неспокойна из-за сильного ветра и шелеста листьев на крыше постоялого двора, Стурм начал свой рассказ.

* * *

— Прежде всего, — начал Стурм, не отрывая взгляда от стола, — лорд Ангрифф позаботился обо мне и леди Илис. Он тайно вывел нас на западную дорогу, прежде чем факелы крестьян замкнули кольцо вокруг замка. Сорен Вардис был нашим проводником, и снег заметал наши следы, иначе крестьяне наверняка бы нас нашли. В гневе они забыли, что Орден сделал для них.

Близнецы обменялись любопытными взглядами, и Рейстлин откашлялся. Стурм продолжил, не сводя глаз с угасающего очага.

— Что касается моего отца, — мечтательно и рассеянно продолжил он, — то, когда мы уже были в безопасности, он задумался о замке и его гарнизоне.

Там были Альфред, Гунтар, Бонифаций и сотня человек, из которых, по мнению отца, он мог доверять только двадцати рыцарям.

Видишь ли, сельская знать внезапно и стремительно перешла на сторону крестьян, и за несколько недель до падения замка многие рыцари отреклись от Ордена.

Стурм сжал кулаки, его тёмные глаза вспыхнули.

— А чего ты ожидал, Стурм Светлый Меч? — пробормотал Рейстлин. — Чего ты ожидал от крестьян и разбойников? — Он положил свою тонкую руку на плечо соламнийского юноши.

Пальцы мага были бледными, почти прозрачными, и в его прикосновении было что-то тревожное.

Стурм пожал плечами и отодвинул свой стул от стола.

— Продолжай, — выдохнул Рейстлин. — Расскажи нам свою историю.

— Отец спустился во двор, где собрались его солдаты. Люди жались друг к другу, чтобы согреться, кутаясь в поношенные одеяла и старые плащи. Все, кроме дюжины человек, были на месте, а те, кто отсутствовал, были доверенными рыцарями, которых отец отправил охранять стены, пока он проводил совет.

Двор превратился в море серых фигур и облачков пара, а с приближением утра снегопад усилился. Отец уверенно расхаживал перед войсками, останавливаясь только для того, чтобы провести линию на снегу — жест командира. Я и сам видел, как он это делал, во время Неракских войн, но даже для взрослых мужчин это было впечатляющим зрелищем.

Стурм восхищённо замолчал, и на его лице появилась грустная улыбка. За стенами гостиницы осенняя ночь наполнялась музыкой, а дикий трели соловья смешивались с медленным, размеренным стрекотом насекомых. Трое парней вместе прислушивались к окружающим звукам, пока мимо их стола проходил усталый Отик, нагруженный полупустыми кружками и грязной посудой.

Стурм посмотрел на близнецов и продолжил рассказ.

"Те, кто со мной, — сказал Отец, — оставайтесь на месте. Ибо грядут снег, осада и мятеж."

Затем он указал на линию у своих ног, и они сказали, что туман рассеялся над этим отрядом просто потому, что ни один из них не дышал.

«Те, кто хочет уйти, — сказал он, — в безопасное место или в ряды мятежников, могут пересечь эту линию и отправиться в путь с моим благословением».

— С его благословением? — спросил Карамон.

Стурм кивнул.

— Он сказал именно "благословение", кто бы ни рассказывал эту историю. И я хоть убей не могу этого понять, хотя, полагаю, если ни сердце, ни клятва не могли удержать их в повиновении, то было бы преступлением отправлять их на битву.

— Но настоящим преступлением было то, что произошло потом. Когда восемьдесят из них пересекли черту и вышли из замка Светлых Мечей...

Он сжал кулаки, а затем покраснел, удивившись собственным чувствам.

— Расскажи нам остальное, — сказал Карамон, поднимая руку, словно пытаясь остановить поток гнева своего друга.

— Отец не сказал ни слова этим людям, — продолжил Стурм, покраснев и сверкнув глазами. — Вместо этого он приказал рыцарям спуститься со стен. Тогда во дворе замка осталось всего с десяток рыцарей, все из Ордена, а снег продолжал идти, засыпая и тех, кто остался, и тех, кто ушел.

Рейстлин потянулся и встал из-за стола, прислонившись к каминной полке. Стурм заерзал на стуле, его мысли были тяжелыми и горькими.

— Что касается тех, кто ушёл и присоединился к крестьянскому войску, то одним богам известно, что случилось с большинством из них.

Я слышал, что многие храбро и достойно служили своему новому господину. Но те, кто остался, по-прежнему были уверены в своих силах. Видите ли, мой отец сказал им — сказал рыцарям и только рыцарям, своей близкой группе последователей, присягнувших на верность Клятве и Мере, — что старый Агион Страж Пути, которому тогда было за семьдесят, но он был полон сил и энергии, собирается снять осаду с пятьюдесятью рыцарями, почти всем боевым гарнизоном замка ди-Каэла, который находился всего в одном дне пути к югу. Они могли переждать, — в этом они были уверены.

Так оно и было, пока не прибыл гонец от крестьянского предводителя — старой друидессы, чьего имени моя мать не смогла вспомнить, — и не сообщил, что лорда Агиона и его отряд предали. Кто-то из отцовского гарнизона проболтался крестьянам о тайной, окольной дороге, по которой лорд Агион должен был проехать из замка ди-Каэла в замок Светлых Мечей. Они попали в засаду в предгорьях, будучи в меньшинстве. Ни один рыцарь не выжил, — все они погибли в бою. Говорят, что Агион пал одним из первых.

Стурм закрыл глаза.

— Они нашли предателя? — спросил Карамон, всегда выступавший за справедливость и возмездие. Стурм медленно кивнул.

— Так говорят. И лучшие из них участвовали в охоте — Гунтар, Бонифаций, Альфред Мар-Кенин. Отец велел им прекратить поиски, но они продолжали, пока Бонифаций не выследил перебежчика.

Этим человеком был новый рыцарь — как и следовало ожидать, из Лемиша. Лорд Бонифаций обвинил его, рыцарь всё отрицал, и, конечно же, дело дошло до судебного поединка. Но трус сбежал той же ночью. Говорят, что крестьяне сами его повесили; Гунтар видел тело на виселице, когда проходил через их ряды.

— На следующий день отец послал весточку старой друидессе. Несмотря на врождённые способности друидессы как военачальника и стратега, крестьяне утверждали, что она была справедливой — справедливой до безрассудства.

Поскольку те, кому он доверял, предали его, отец решил довериться другим. Он сказал ей, этой друидессе, что не хочет больше кровопролития между соламнийцами, независимо от того, принадлежат они к Ордену или нет. А если мир установить не получится, то тогда пролитая кровь будет на его совести.

Чтобы обеспечить даже такой шаткий мир, он сдался крестьянам в обмен на обещание обеспечить безопасный отход для лордов Альфреда и Бонифация, Гунтара и оставшегося гарнизона замка Светлых Мечей.

— Или так говорят, — пробормотал Стурм, сердито глядя на блестящий щит. — В ту ночь он ушёл в слепящий снег, и никто из тех, кто пережил ту ночь, больше его не видел.

В общей комнате таверны воцарилась почтительная тишина. Отик перестал подметать у очага и прислонился к метле, а молодая девушка, которую он нанял, чтобы она стелила на пол свежую солому, прекратила свою полуночную работу и присела на корточки у барной стойки, каким-то образом понимая, что этот болезненный, сокровенный разговор требует от неё тишины.

— Я говорил тебе, что лорд Ангрифф встретил свою судьбу смеясь? — Спросил Стурм со странной улыбкой. — Что он так же легко, как будто раздевался на ночь, отдал свой щит и нагрудник своему хорошему другу лорду Бонифацию?

Стурм закрыл глаза. Его голос дрогнул, когда он продолжил рассказ.

— "Там, куда я иду, они мне ни к чему, — сказал он, — эти атрибуты рыцарства. А почему вы обеспокоены?" — спросил он их. «Почему в ваших сердцах зарождаются мрачные мысли?»

Они едва сдерживали слёзы, сказала мать, потому что знали, что он идёт на верную смерть и что они больше никогда не увидят такого, как он.

В тот день он обнял своих товарищей и ушёл, вскоре затерявшись в снежной круговерти за стенами замка Светлых Мечей. Двое мужчин последовали за ним в слепящий снегопад. Они не подчинились приказу моего отца из-за любви к нему, и на мгновение плачущие солдаты гарнизона увидели моего отца и двух его спутников в виде трёх тёмных пятен в пелене снежной бури, а затем снова на самом краю поля зрения, где окутанные снегом факелы крестьян казались низкими и далёкими звёздами, и эти трое, казалось, вошли в редкие тёмные ряды врага, не падая, словно вслепую пробираясь сквозь непроходимые заросли.

Стурм вздрогнул.

— Из этой чащи и вышел сын Ангриффа Светлого Меча, друзья мои. Я найду лорда Ангриффа Светлого Меча или узнаю, что с ним стало, даже если на моём пути встанут Челюсти Хиддукеля, полные решимости погубить меня.

— Что они вполне могут сделать, парень, — тихо сказал Рейстлин. — Что они вполне могут сделать...

Стурм нервно сглотнул.

— Так это или нет, но пришло время испытать их. Хотел бы я, чтобы твой ум служил мне, Рейстлин Маджере. Или сила Карамона. Башня Верховного Жреца — суровое место для деревенского парня.

— Ты не слабак, Стурм! — громко подбодрил его Карамон, напугав девочку у барной стойки, которая бросилась в тень, волоча за собой циновку.

— Ты тоже умеешь ездить верхом и владеешь мечом гораздо лучше меня. Просто… просто…

— Я не мастер фехтования мечом, — заявил Стурм. — Не совсем. Не такой, как мой отец, и не такой, какими их привыкли видеть на севере. Не такой храбрый и даже не такой хороший наездник. Спроси мою мать. Спроси наших друзей из Соламнии, которые приезжают на юг только для того, чтобы рассказать мне об этом.

Карамон открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но затем с отвращением откинулся на спинку стула. Слова снова оказались сильнее его. Где-то внизу, на дороге, петляющей среди лесов Утехи, из свиста ночного ветра донеслось ржание лошади, а затем резкий окрик всадника.

— Мы оба хотим сказать, — настаивал Рейстлин, отвлекаясь от своих мыслей и глядя на Стурма ясным, тревожным взглядом, — что если ты слышишь такое в Утехе, то в Вингаардских землях, наверняка, услышишь что похуже. Еще слишком рано, Стурм. Север все еще жаждет крови, а Орден… ну, Орден такой, как ты нам и говорил.

— Это должно произойти сейчас, Рейстлин, — возразил Стурм, поднося чашу к губам и пробуя на вкус тёплое, с дымком, варево. — Это должно произойти сейчас, потому что, несмотря на Кодекс и Меру, а также последние рассказы моей матери, я больше не могу этого выносить.

— Что "это"? — спросил Карамон, мыслями уже находясь где-то в другом месте.

Но в его мыслях история продолжалась: несравненный Ангрифф Светлый Меч, мастер фехтования, герой и благородный рыцарь, у которого хватило наглости величественно исчезнуть во время осады замка Светлых Мечей.

У которого хватило наглости оставить после себя сына и слишком много вопросов.

— Я должен знать, — драматично заявил Стурм. — Я должен найти своего отца. Да, знаю, возможно, он мёртв. Но там, на севере, он — воспоминание, а не… не легенда.

Рейстлин вздохнул. Со странной, надломленной улыбкой он снова повернулся к огню.

— Все, что сделал мой отец, — объяснил Стурм, — на турнирах, в Неракских Войнах, чтобы сохранить замок и семью...

— Попирает твою молодость, — перебил его Рейстлин. Он закашлялся, без сомнения, из-за зимней простуды, и помешал чуть теплый чай в своей чашке.

— Эта охота за отцами, — иронично заметил он, — жуткое дело. Нужно придумать лицо тому, кто тебя убивает.

Карамон медленно кивнул, хотя и не совсем понимал. Его взгляд следовал за взглядом брата. Близнецы сидели молча, уставившись на красные угли.

"Да, все здесь населено призраками", — сердито подумал Стурм, глядя на них двоих, довольных своим странно сбалансированным братством. "Но вы никогда не поймете. Ни один из вас. Потому что что бы ни случилось, у вас есть друг друг, чтобы... чтобы..."

"Показать вам, кто вы есть".

"И никто меня не убивает".

Сбитый с толку в чаще собственных мыслей, Стурм поднялся из-за стола. Близнецы едва заметили его уход, когда он вышел в бодрящую абансинийскую ночь. Карамон мягко помахал ему через плечо, и последнее, что увидел Штурм из своих друзей, было то, как они сидели бок о бок, освещенные огнем и окутанные тенями, каждый погруженный в свои противоположные мечты.

Теперь, когда путешествие на север и сезон в Соламнии остались позади, Стурм сохранил от этого момента лишь ожидание и уныние.

Пока середина зимы приближалась к первой ветреной неделе февраля, и продуваемый ветром снег покрывал тёмные склоны Вингаардских гор, Стурм проводил время в тренировках: Гунтар учил его верховой езде и фехтованию, Лорд Адамант — выживанию в лесу, а все остальные соламнийцы, — бдению, молитвам и глубокому страху.

Вечером, после наставлений, он расхаживал по зубцам Рыцарской Шпоры, прищурившись на юг, где Крылья Хаббакука спускались к холмам Вирхуса, а затем ещё ниже, на Соламнийские равнины. В ясную и безветренную погоду юноше мерещился зелёный хребет на самом южном краю поля зрения. Южные Темнолесья, подумал он, и плечо заныло. И Вертумн. Зима почти на исходе, а я ещё далеко не готов.

Вместо загадочных комментариев Рейстлина у него были вопросы более насущные. Он задавал их себе каждую ночь, ставя фонарь на зубчатую стену.

«Зачем Зелёный Человек пришёл в Башню? Чем этот Йоль отличался от других? Почему был выбран я, и чего он от меня хочет? Что ждёт меня в Южном Темнолесье?»

И как я могу подготовиться к встрече с человеком теней и магии, несмотря на меч, коня и обучение?

Лорд Стефан Перес с растущим беспокойством наблюдал за происходящим из своего кабинета. Из окна он видел одинокий мерцающий фонарь в утренней тьме. Он наблюдал за тем, как Стурм тренируется и готовится к отъезду, и, хотя парень был способным учеником, он начинал неопытным и неуклюжим и закончит примерно так же.

«Эта неуклюжесть может обернуться для Стурма гибелью», — мрачно подумал старый рыцарь.

Во-первых, был вопрос о крестьянстве. Простые люди в сельской местности Соламнии так и не простили рыцарей за их предполагаемую роль в Катаклизме — разрушительном землетрясении и пожаре, уничтоживших мир более трёх веков назад. Крестьяне затаили обиду, и хотя враждебность и бунтарские настроения на какое-то время утихали — иногда, раз в десять, двенадцать лет, — проблемы возникали вновь, как это было во время восстания пять лет назад.

Как, очевидно, и в холодные недели после Йольского банкета.

Крылья Хаббакука, широкие, покрытые грязью предгорья, лежащие к югу от Башни Верховного Жреца и представляющие собой самый простой путь в горы, недавно превратились в болото с капканами, ямами и примитивными ловушками. Опытные рыцари без труда распознавали их по таким признакам, как толстый слой опавших листьев валлина на хорошо протоптанной тропе или непривычная игра света и тени в зарослях, усеивающих склоны. Они привыкли к крестьянским уловкам, как и самый неопытный оруженосец, выросший в пределах видимости Башни.

Но Стефан беспокоился за юного Светлого Меча, который трижды чудом избежал гибели, когда бродил по Крыльям со своими товарищами. В последний раз хитрая старая кобыла Луин, на которой ехал юноша, проявила больше мудрости, чем её умелый, но неосторожный всадник, перепрыгнув через яму, которая убила бы их обоих, и при этом выбросила Стурма из седла. У юноши несколько дней болело плечо, но это беспокоило лорда Стефана меньше, чем странные обстоятельства.

Казалось, что ловушки были расставлены только для Стурма.

Лорд Стефан облокотился на каменный подоконник и задумался о ускользающих событиях Рождественского пира — о прибытии Вертумна, о битве и таинственном вызове. Всё это смутно меркло в памяти старика. Стефан вспомнил о птицах осенью, о том, как каждое утро на крепостных стенах становилось на две, три или четыре меньше. Память такова: взглянешь на первые заморозки, и останутся только самые выносливые птицы.

Весна оказалась более загадочной. Всю зиму луны смещались на небе, появляясь сначала на западе, затем на северо-западе, а затем и вовсе низко на востоке, как и положено в середине лета. Красная Лунитари и белая Солинари менялись местами и фазами, и астрономы утверждали, что то же самое происходило и с чёрной Нуитари. Поначалу это было тревожно, поскольку те же астрономы, учёные и исследователи утверждали, что смещение лун может быть признаком грядущих более масштабных потрясений. Возможно, Катаклизм вернётся, принеся с собой раскол Земли, смещение континентов и полное разрушение. Возможно, произойдет нечто ещё более ужасное.

Однако вскоре эти страхи утихли. Луны несколько ночей кружили по небу, и под ними не образовалось ни одной трещины. С огромным облегчением жители Башни вернулись к привычной жизни, а пехотинцы даже начали делать ставки на то, где каждый вечер появятся луны. Наконец, даже самые ночные обитатели Башни Верховного Жреца — астрономы, часовые и бдительный Стурм — перестали обращать внимание на это непредсказуемое зрелище в небесах.

Затем стали очевидны более тонкие проблемы. Птицы, привыкшие к миграции в лунном свете и ориентирующиеся по положению лун, заблудились и запутались. Малиновки и жаворонки прилетели в регион раньше, но лишь дрожали среди карнизов и бойниц, когда подул ветер и выпал снег.

Однажды утром лорд Стефан был застигнут врасплох тремя чайками у окон своей комнаты. Обманутые уклоняющимися лунами, они забрели очень далеко от моря. Их перья были взъерошены, а кончики крыльев обледенели.

Под влиянием неустанного притяжения Солинари река Вингаард сначала разлилась, затем отступила, а затем снова разлилась, опасно приблизившись к старым дамбам, возведённым более века назад предками Стурма из рода Светлых Мечей и ди-Каэла. Растения, привыкшие к лунному свету, луноцвет и этерна, буйно разрослись в садах и топиариях Башни, а на полях спаржа, ревень и острая на вкус зимняя огородная мята рано пробились сквозь землю, к удивлению большинства садоводов и огорчению большинства их детей.

Однако наибольшие потрясения произошли в более умозрительных сферах. Ведь магия, конечно же, зависела от фаз луны, а странные, хаотичные положения небесных тел нарушали работу местных заклинаний, так что все гадания, кроме самых мощных, не срабатывали, ветер и погода были такими же переменчивыми, как и луны, а Крылья Хаббакука усеивали мерцающие огни. Перед лордом Стефаном предстали несколько чародеев с сосисками, фонарями или туфлями, прикреплёнными к их лицам или другим скрытым частям тела, поскольку постоянная вражда между волшебниками могла привести как к успеху, так и к провалу.

Лорд Стефан нахмурился, глядя на жалующихся магов, и изо всех сил постарался изобразить возмущение и сочувствие, хотя с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. Наконец, в присутствии одного волшебника в красной мантии, из ушей которого продолжали шумно расти виноградные лозы, он предположил, что, по крайней мере, к осени их нытьё превратится в вино.

Тем не менее перемены в молодом Стурме были не такими забавными. Своей угрюмостью и прогулками по крепостным стенам он испытывал терпение даже самых рассудительных и усердных рыцарей. Его долгие вечера в Палате Паладайна порождали всевозможные домыслы.

— Без сомнения, молится о том, чтобы Катаклизм случился снова, — грубо пробормотал лорд Альфред лорду Стефану тем утром на лестнице. — Если бы мир разверзся и поглотил его, это было бы именно то, чего он желает. И мир, который его поглотит, будет ему рад.

— Ну, Альфред, — предостерегающе сказал старший рыцарь, но его успокаивающий тон прозвучал неубедительно. — Если ты не можешь проявить терпение ради потерянного отца мальчика, то хотя бы вспомни о его бремени. Пора отбросить горькие и тяжёлые мысли и помочь мальчику в его последних приготовлениях.

К горам Вингаард подступала весна, несмотря на блуждания лун и неразбериху среди растений, птиц и магов. Шли дни, и хотя единственным надёжным способом измерения времени был календарь, приближалось время отъезда мальчика.

* * *

Стурм был один в своих покоях, за окном сгущались сумерки. Он провёл долгое утро в центральном дворе, где лорд Гунтар в грубой форме обучал его искусству фехтования. Всё ещё тяжело дыша от напряжения, с опухшим и горевшим плечом, Стурм снял с рук тяжёлые наручи, поморщившись, когда металл и подкладка задели синяки, полученные при падении с лошади на Крыльях, а также синяки от недавних стычек, вызванных тренировками боя и энтузиазмом его учителя лорда Гунтара. Это были благородные поединки, с подбитыми щитами и затупленными мечами, но Гунтар был невероятно силён, и удары были ощутимыми, несмотря на все предосторожности.

Стурм застонал и швырнул наручи на пол. Откинувшись на жёсткую кровать, он уставился в потолок. Его лицо раскраснелось от напряжения и смущения. От напряжения, потому что лорд Гунтар заставил его попотеть. От смущения, потому что пожилой мужчина сделал это легко, почти без усилий, спокойным голосом, перемежая тренировку инструкциями.

"Подними свой щит, Стурм!" — ревел Гунтар. — "Ты топчешься на месте и пыхтишь, как лорд Рафаэль!"

Стурм поморщился. Лорду Рафаэлю было сто двадцать три года, и он в старческом восторге болтал о Катаклизме, которого на самом деле не помнил.

Двое мужчин медленно кружили друг вокруг друга — ученик и наставник. Серые глаза Гунтара не отрывались от юноши, прикованные к обтянутому кожей мечу, который покачивался в его правой руке.

«Ты недостаточно осторожен, парень, — упрекнул его Гунтар. — Вертумн вонзит в тебя меч раньше, чем ты успеешь его поднять!»

Стурм споткнулся, и Гунтар толкнул его, так что он сел на твёрдую землю во дворе замка. Рыцарь мрачно стоял над ним и резким, холодным голосом объяснял, что лорд Дикарь не станет любезно ждать, пока он встанет на ноги.

Ибо Зелёный Человек не принадлежит к Ордену. Нельзя ожидать, что он будет сражаться достойно и в соответствии с Мерой. На окраинах нет Меры, поэтому она есть здесь. На этой встрече Мерой будешь ты!

Стурм закрыл глаза, но внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть. «Должно быть, я спал», — с ужасом подумал он и стал завязывать шнурки на поножах, когда дверь открылась и в комнату вошёл лорд Бонифаций Хранитель Венца из Туманной Обители с палашом в руке и большой холщовой сумкой на плече, в которой что-то звенело и гремело. Он закрыл за собой дверь.

На краткий миг юноше показалось, что лорд Бонифаций вот-вот снова изобьёт его до полусмерти. На мгновение ему даже подумалось, что в тёмных гостевых покоях его поджидает нечто более мрачное и ужасное. Но Бонифаций был спокоен и даже мягок. Он опустил свою ношу и сел на угол кровати Стурма, положив меч на колени.

Его сапоги были в грязи, а к подошвам прилипли листья падуба.

— Я видел тебя с Гунтаром. Ты слишком быстро устаёшь, — грубовато сказал лорд Бонифаций.

— А Гунтар устаёт недостаточно быстро, — ответил Стурм с усталой улыбкой, отгоняя замешательство и страх. Мужчина постарше усмехнулся.

— Значит, ты сын Ангриффа Светлого Меча, — заключил лорд Бонифаций, и Стурм с надеждой посмотрел на него. — Где-то глубоко внутри. Да. Нужно просто выпустить Светлого Меча наружу. Видишь ли, Ангрифф оставался бы во дворе Гунтара до тех пор, пока не победил бы — всё просто. Пока не наступит смерть или Катаклизм, Ангрифф будет сражаться со мной на мечах, хотя я был одним из лучших фехтовальщиков…

Бонифаций сделал паузу и откашлялся.

— Хоть я и был лучшим фехтовальщиком, — продолжил он, — твой отец победил бы благодаря своей отваге, смелости и силе духа.

Бонифаций снова сделал паузу и с любопытством посмотрел на юношу, стоявшего рядом с ним. — Кроме того, — задумчиво произнёс он, — он был близок с самим мечом, как будто что-то в нём могло чувствовать мысли и движения металла. Он мог бы стать хорошим кузнецом или оружейником, если бы его не призвал Орден. Но такие вещи были едва уловимы, почти неосознанны, как будто он получил их в наследство по крови.

— Ничего из этого я не унаследовал, — слабо заявил Стурм. — Ни родства с мечом, ни отваги, ни дерзости, ни силы духа.

— И всё же ты отправляешься на встречу с лордом Дикарем, — мягко ответил Бонифаций, — после значительной подготовки и учёбы. По какому пути ты пойдёшь?

— Говорят, что прямой путь — самый короткий, — ответил Стурм. — Я намерен ехать прямо к Вингаардской крепости, а затем на юг вдоль реки к большому броду. Там я переправлюсь через Вингаард, затем сверну на его южное ответвление и поеду вдоль берега прямо в Темнолесье. Нет ничего проще, нет пути ровнее.

Крепкая рука лорда Бонифация тяжело легла ему на плечо.

— Смелый план, Стурм Светлый Меч, достойный твоего имени, — произнёс он. — Я бы и сам не придумал лучшего маршрута.

— Спасибо, лорд Бонифаций, — ответил Стурм, озадаченно нахмурившись. — Ваша уверенность придаёт мне сил.

Старший рыцарь улыбнулся и придвинулся ближе к Стурму.

— Ангрифф когда-нибудь рассказывал тебе, — спросил он, — о своей вражде с собственным отцом?

Стурм покачал головой и медленно улыбнулся. С тех пор как он прибыл в Башню Верховного Жреца, казалось, что у каждого встреченного им рыцаря есть история о лорде Ангриффе Светлом Мече. Юноша с радостью и нетерпением слушал, готовый к очередной истории.

На лице лорда Бонифация медленно появилась улыбка, и он начал свой рассказ.

* * *

— Твой дед, лорд Эмелин Светлый Меч, был хорошим рыцарем и хорошим человеком, но он не отличался ни терпением, ни мягкостью. Сын Байярда Светлого Меча и леди Энид ди-Каэлы, лорд Эмелин был Светлым Мечом в хорошем смысле этого слова, но он был и ди-Каэлой... высокомерным? Упрямым?

Стурм нахмурился. Он совершенно ничего не помнил о своём дедушке Эмелине, но ему не понравились эти критические слова. Тем не менее, похоже, Бонифаций привык открыто высказывать своё мнение перед Светлыми Мечами.

Старший рыцарь продолжил, не отрывая взгляда от меча, лежащего у него на коленях.

— Что ж, это всегда было не самое простое родство. Ангрифф боялся своего отца так же сильно, как и уважал его, но в трудные годы своего взросления он избегал старика Эмелина на официальных мероприятиях, предпочитая встречаться с ним только на охоте. Ведь именно там их души обычно сливались воедино, как и положено между отцом и сыном, если верить поэмам и историческим хроникам.

Бонифаций вытянулся на койке, заложив руки за голову.

— Обычно? — спросил Стурм.

— Я помню те охоты, — продолжил Бонифаций. — Запах древесного дыма в такие холодные утра, как это, когда мы скакали за кабаном. Лучше всего я помню зиму при лорде Гриме.

— Лорд Грим, сэр? — спросил Стурм. Несмотря на свою любовь к истории и преданиям Соламнии, он не помнил ни одного рыцаря по имени Грим.

Бонифаций фыркнул.

— Кабан. Грим был огромным кабаном с большими клыками, который ускользнул от лучших из нас той зимой 317 года, когда нам с твоим отцом было по семнадцать и мы были готовы ко всему, кроме этой свиньи. Лорд Грим гонял нас по горам, предгорьям, по ровных заснеженным равнинам, — всюду где можно было идти по следу несколько дней.

Наступили святки, а мы всё ещё не могли его поймать. Только в середине зимы нам удалось загнать его неподалёку отсюда, в Крыльях Хаббакука. Я хорошо помню тот день. Охоту. Забой. Но лучше всего я помню то, что произошло потом.

Стурм осторожно положил поножи, не сводя глаз со старого друга своего отца. Бонифаций закрыл глаза и долго молчал, так что Стурм испугался, не заснул ли рыцарь. Но потом лорд Бонифаций заговорил, и Стурм стал слушать его историю. Которая произошла двадцать пять лет назад, далеко к югу от Башни.

— Лорд Агион, Страж Пути, повел нас в предгорья. Он — твой кузен. Самый могучий Страж Пути из всех, кто происходил из этого ныне исчезнувшего рода. Агион был назван в честь кентавра, друга его эксцентричного отца. Тот был лучший другом твоего дедушки и большим скандалистом, и не раз случалось, что они дрались вдвоем, но заканчивали все начисто и расставались друзьями. Как и его тёзка, Агион казался наполовину лошадью, наполовину человеком в седле, несущимся, как южный ветер, по склонам и возвышенностям Крыльев.

— Мы взяли след едва рассвело. Аланы с толстыми шеями, — наши лучшие охотничьи собаки, залаяли от одного только запаха Грима и помчались по скалам, словно вода, бегущая вверх по склону, широко расходясь и сходясь, пока не ворвались через узкий проход в заросли этерны, где их поджидал кабан. Охотникам едва удавалось сдерживать стаю. Они лаяли, рычали и кружили вокруг этой узкой вечнозелёной рощи. Все знали, что Грим там, но каждый из нас... не хотел первым идти и приветствовать его.

Стурм кивнул и вздрогнул, вспомнив свою первую охоту на кабана осенью.

— Наконец мы вчетвером спешились и вошли в рощу пешком: Агион, Эмелин, твой отец и я. Мы с Ангриффом были вроде как сквайрами. Мы должны были держать копья, стоять на месте и молчать. Но Ангрифф был не из таких. Когда Агион прорвался сквозь заросли и выгнал кабана из укрытия, твой отец набросился на него, как пантера, быстрый и грозный, и ударил зверя копьем раз, два, три раза. Грим был стар и толстокож, а броски твоего отца были быстрыми и точными, потому что он был юн, но ему не хватало силы, чтобы пробить хрящи и кости.

— Значит, это только разозлило кабана, — заметил Стурм, и Бонифаций кивнул.

— Грим бросился на Агиона, который развернулся, побежал и скрылся в густой этерне. Кабан, скользя и разбрасывая гравий, последовал за ним. Тем временем твой дедушка кружил вокруг зверя и ждал подходящего момента для решающего броска.

— Этот шанс ему так и не представился, потому что Ангрифф был нетерпелив. Он расталкивал старого Грима, и я то и дело терял его из виду в тумане и зарослях. Наконец я услышал шорох, кашель и, спотыкаясь, обогнул густую сеть ветвей… оказавшись лицом к лицу со старым Гримом.

Бонифаций сделал паузу. Он встал и начал расхаживать по комнате, а Стурм слушал, затаив дыхание.

— Он был лохматым, как бизон Кири-Джолита, весь в росе и грязи, наполовину скрытый туманом и вечнозелёными растениями. Он был похож на существо из легенд, из Века Мечтаний и бардовских сказаний. Я помню, как перед тем, как он бросился в атаку, я подумал, что если бы Природа обрела плоть и форму, то это был бы ужасный зверь, стоящий передо мной, с его неукротимостью, и странным, отвратительным безразличием.

Рыцарь снова замолчал, сжимая руки и хватая ими воздух, словно пытаясь что-то схватить или оттолкнуть.

— Он… напал на вас, лорд Бонифаций? — наконец спросил Стурм. — Огромный кабан напал на вас?

Бонифаций кивнул.

— Я мгновенно выхватил меч. Но так и не воспользовался им.

По лицу рыцаря пробежала странная тень. Стурм выжидающе смотрел на него, уверенный, что тот вспоминает тот момент, ужасную атаку кабана.

— Я им так и не воспользовался, — повторил Бонифаций. — Копье Ангриффа аккуратно вошло между лопаток Грима, и кабан упал, поднялся и снова упал. Поверь мне, после второго падения я уже был далеко, но я видел, как все происходило: твой дед и Агион выбежали на поляну, и меч лорда Эмелина сверкнул серебром в зимнем солнце, когда клинок взметнулся и обрушился вниз.

Некоторое время мы все стояли над кабаном. Аланы выли где-то за пределами круга деревьев, и в наших мыслях они были так далеко, что казалось, будто мы только вспоминаем о них.

Тогда лорд Агион заговорил.

— Достойный конец для нашего противника, — сказал он. — Для лорда Грима, чей трофей украсит зал лорда Эмелина Светлого Меча, — его убийцу.

Твой дедушка улыбнулся и кивнул, но твой отец стоял бледный и слишком тихий, и в тот момент я понял, что между ними вот-вот что-то произойдёт, возможно, непоправимое.

— Но, лорд Агион, — возразил Ангрифф, вмешиваясь в разговор так же дерзко и глупо, как он вмешивался в каждую охоту, в каждый турнир. — Я думаю, все видели, что я метнул первое и решающее копьё.

— Чепуха, — запротестовал лорд Эмелин. — Кабан умер от моего меча. Больше нечего рассуждать по этому поводу.

Действительно, больше нечего было сказать. Но я видел, что Ангрифф, тем не менее, собирается это сделать. Он начал отвечать и защищать свою честь. Но лорд Эмелин ничего этого не хотел слышать.

Лорд Бонифаций сделал паузу и посмотрел на юношу перед собой. Стурм уставился на него, сжав кулаки. "Подумать только, какая несправедливость со стороны лорда Эмелина!" — сердито подумал Стурм. — "Это же прямо противоречит Кодексу и Мере!"

— Вовсе нет, Стурм Светлый Меч, — поправил его лорд Бонифаций, словно читая мысли юноши. — Правила охоты просты, так же просты, как те, что изложил лорд Эмелин тем утром в Крыльях Хаббакука. Однако Ангрифф был в ярости. Он чувствовал, что здесь есть что-то, выходящее за рамки правил и протокола, но правила и протокол гласили, что об остальном нужно молчать. Он убрал копьё...

Бонифаций сделал паузу и с лёгкой грустью покачал головой.

— И я вложил меч в ножны, и мы сели на лошадей. Я смотрел, как мой друг скачет и злится, — продолжил он, — от Виркусских холмов до замка Светлых Мечей. Он был нем, как овца перед стригалем, и не проронил ни слова ни днём, ни вечером. Видишь ли, неповиновение отцу было более серьёзным нарушением Кодекса и Меры, чем всё, что лорд Эмелин сделал по правилам на поляне.

Агион дразнил юного Ангриффа всю дорогу до замка Светлых Мечей, называя его «простаком», «гончим псом» и «аланом», как будто роль парня в охоте сводилась лишь к тому, чтобы найти зверя. Ангрифф ещё больше разозлился, но по-прежнему молчал. Но я знал, что это ещё не конец истории.

Это произошло в тот же вечер на банкете в честь триумфа лорда Эмелина. Там были все знатные семьи — Мар-Кеннины, Джефри, Селесты, — и все разговоры были об охоте и церемониях.

Когда подали ужин и гости погрузились в блаженную тишину, наслаждаясь едой и вином, Ангрифф подошёл к месту, где сидел его отец. Агион, сидевший слева от лорда Эмелина, фыркнул, когда мальчик подошёл, и слишком громко сказал:

— А вот и мальчишка, который хочет получить собачью долю.

Стурм ахнул. На охоте, когда с животного сдирали шкуру и разделывали его, внутренности, копыта и все неприглядные части оставляли собакам. Слова Агиона были не только оскорбительными, но и откровенно жестокими.

Эмелин повернулся к Агиону и сказал что-то резкое, но неразборчивое, — продолжил Бонифаций, — но Ангрифф, похоже, не обратил внимания на этого здоровяка. Он молча стоял перед отцом, пока лорд Эмелин не оторвался от разговора с кузеном. Тогда Ангрифф начал говорить. Его речь была мягкой, спокойной и хорошо подготовленной, но такой же настойчивой, как и любые его слова, произнесённые в замке Светлых Мечей до или после.

— Мой Лорд Отец знает, — сказал он, — что иногда Мера и истинная справедливость противоречат друг другу. Он также знает, что, несмотря на меч и удар милосердия, моё копьё нанесло лорду Гриму смертельный удар.

Это было сказано неестественно и неуклюже, но в словах был смысл. По комнате пронесся ропот, и лорд Эмелин сердито встал.

— Ты хочешь сказать, Ангрифф, — спросил он, — что твой отец... что я... украл твою добычу?

— Украл — не то слово, — ответил Ангрифф, и его гнев прорвался сквозь спокойствие и вежливость. — Я предпочитаю — забрал!

Вот тогда лорд Эмелин перегнулся через стол и ударил сына.

— Ударил? — спросил Стурм, и его голос повысился от возмущения. — Среди своих товарищей на официальном банкете? Почему… нет… нет…

— Нет ответа такому унижению, — спокойно ответил Бонифаций. — Похоже, нет. И всё же Эмелин перешёл все границы, нарушил закон Меры, гласящий: «Хотя честь принимает все формы и обличья, отец должен почитать сына так же, как сын отца». Ударить отца было бы немыслимо, как и ответить на оскорбление словами, достаточно резкими. И Ангрифф не мог просто выдержать удар и сохранить свою мужскую честь.

Эмелин покраснел после этого. Он понимал, что переступил черту, но не мог взять себя в руки. Похоже, у Ангриффа не было другого выхода. Но слушай.

Он стоял перед отцом, кипящий от ярости, на его гладкой челюсти всё ещё оставался розовый и румяный отпечаток руки старого Эмелина. Затем Ангрифф неторопливо повернулся и врезал кулаком прямо в переносицу Агиона.

Звук был похож на треск ветки, ломающейся на сильном ветру. Агион покачнулся и тяжело рухнул на пол, где пролежал без сознания добрых полчаса, бормоча что-то о чулках и пироге с ревенем.

— Мой отец ударил Агиона! — воскликнул Стурм, потрясённый и обрадованный. — Но почему? И… и…

— Слушай, — сказал Бонифаций с улыбкой. — Ведь твой отец сказал так: "Предъяви это моему отцу, когда в следующий раз будешь спорить. Это будет такой же мой удар для него, как его для Лорда Грима“.

Стурм восхищенно покачал головой.

— Как он додумался до этого, господин Бонифаций? Как он додумался до этого?

Бонифаций открыл сумку у своих ног и медленно, с некоторым усилием, вытащил нагрудник и щит.

— Так он думал, Стурм. Он решил оставить их мне… чтобы передать тебе, когда придёт время.

Стурм, затаив дыхание, потянулся за щитом.

— Я связан клятвой и должен отдать тебе это, — загадочно произнёс Бонифаций. — Но этот меч — мой подарок.

Он протянул палаш, лежавший у него на коленях.

— Похоже, твой отец забрал с собой Светлый Меч или спрятал его где-то так, что даже его друзья не знают, где именно. Но сын Ангриффа Светлого Меча заслуживает такого меча, как тот, что я тебе даю.

Сначала он протянул рукоять оружия. Она тускло блеснула в свете лампы в покоях Стурма.

— Сделай его своим, — таинственно произнёс Бонифаций. — Он острый, обоюдоострый.

* * *

Бонифаций оставил Стурма с мечом, лежащим на коленях. В течение часа, а может, и двух, юноша полировал оружие. Он видел себя в сверкающем клинке, отражение его лица искажалось и становилось похожим на лисью мордочку на угловатых краях доспехов. Когда в комнату вошёл лорд Гунтар Ут-Вистан, Стурм едва его услышал.

— В Южных Темнолесьях нужно быть начеку, — заметил Верховный Судья, когда испуганный юноша вскочил на ноги, уронив меч на каменный пол.

— Я был... Я...

Лорд Гунтар не обратил внимания на запинающегося юношу и уселся, позвякивая кольчугой. Он осторожно поставил на пол свёрток, который нёс в руках, — тяжёлую, громоздкую вещь, завёрнутую в одеяло. Стурм удивился, что этот человек разгуливает по залам Башни в полном боевом облачении. Можно было подумать, что Башня Верховного Жреца находится в осаде.

Теперь Гунтар протянул руку в перчатке, в которой лежал пучок свежих зеленых листьев.

— Ты их знаешь? — коротко спросил он.

Стурм покачал головой.

— Кальвийский дуб, — лаконично пояснил Рыцарь. — Ты помнишь старую поговорку?

Стурм кивнул. Он разбирался в рифмах и преданиях гораздо лучше, чем в листьях и деревьях.

— "Последними зеленеют и последними опадают", сэр. По крайней мере, так говорят в Утехе.

— Здесь говорят то же самое, — признал Гунтар. — Вот почему так странно, что я принёс эти листья зимой, тебе не кажется?

Он посмотрел на Стурма спокойным, непроницаемым взглядом.

— Я должен идти, — заявил парень, наклоняясь и поднимая меч. — Вот что это значит. В комнате было тепло, а из окна доносился слабый аромат цветов, приносимый юго-восточным ветром.

В то утро все, кроме самых смелых, отвели взгляд.

В холодных, освещённых факелами коридорах, когда ночь сменилась днём и зазвонил одинокий колокол третьей стражи, сквайры начали шевелиться, готовя доспехи своих господ и ворча на погоду и время. Обычно в это время кипела работа, звучали шутки и сплетни, но в то утро все замерли и притихли, когда Стурм поспешил к конюшням. Молчаливые, почти смущённые рыцари и оруженосцы отвели взгляды. Даже слуги, обычно равнодушные к событиям в Соламнии, зашептались, когда он проходил мимо, и начали делать оберегающие знаки.

— Провожают обречённого, — пробормотал Стурм себе под нос, выходя в большой центральный двор, погружённый в темноту и засыпанный последним снегом в этом сезоне. Дерек Хранитель Венца, давно бодрствующий по таинственным причинам, стоял в двух шагах от двери конюшни, окутанный паром и одеялами. Рядом с ним стояли двое Джефри, его сообщников с бледными лицами. Все они были аристократами из знатных семей, и у них троих с утра не было никаких дел. Стурм мог только догадываться, что могло заставить их встать с тёплых постелей и прервать сладкие сны.

Когда Стурм вошёл в конюшню и потянулся за своим седлом, которое висело на привычном месте на стене, он обнаружил, что оно привязано и спутано сухими лозами, причудливо украшенными вечнозелёными ветками. Он услышал смех снаружи и в гневе выдернул седло из спутанной зелени. Лозы порвались, он пошатнулся вместе с седлом, и из темноты и холода донёсся хор юных голосов.

"Верни его в объятья Хумы", — пели они.

Верни его в объятья Хумы,

В чертоги светлые небес,

Даруй покой, облегчи думы

Пока свет жизни не исчез,

Из глаз его, в полях сражений

В удушливом дыму войны,

Даруй ему освобожденье,

И вечных звезд мирные сны...

(прим.: перевод стиха — мой)

Стурм вышел из конюшни. Сам того не желая, он не смог сдержать улыбки. В конце концов, мальчики пели соламнийскую похоронную песню.

Они закончили куплет и презрительно встали перед ним. Дерек Хранитель Венца раскраснелся и запыхался от фальшивого пения, но он возвышался над своим соперником, его кожаные доспехи были изношенными и грязными, и лицо было почти таким же. Позади него два бледных Джефри с лицами, похожими на морды летучих мышей, злобно расхохотались.

Стурма осенила безумная мысль. Если он действительно собирается исполнить желание Дерека Хранителя Венца и никогда не вернуться из этого странного и злополучного путешествия, почему бы ему не уйти так же, как его отец покинул свой опечаленный гарнизон в ту легендарную ночь, когда пал замок Светлых Мечей? Действительно, почему бы ему не уйти смеясь?

Внезапно Стурм сам подхватил траурную песню:

Последний вздох его истает -

Умчится с ветром в вышину,

Туда, где ворон не летает,

Лишь, разрывая тишину,

Слышится клёкот ястребиный,

Он предрекает чью-то смерть,

И на блестящих птичьих спинах

Мятежный дух покинет твердь...

(прим.: перевод стиха — мой)

Стурм пел всё громче и громче, заглушая сначала одного Джефри, потом другого, а затем и самого зачинщика Дерека. Озадаченные и немного напуганные сквайры попятились от конюшни, а Стурм последовал за ними и запел ещё громче.

Совершенно выбитые из колеи Джефри развернулись и побежали, оставив Дерека одного посреди двора. Стурм подошёл к нему и запел ещё громче, пока в окнах башни не замелькал свет и не засияли огни. Рассерженные рыцари проснулись от странной шутки Дерека, которая обернулась против него.

Высокомерный сквайр быстро попятился, и улыбка исчезла с его лица, когда он посмотрел в суровые глаза этого явно обезумевшего южанина. Дерек Хранитель Венца был так сосредоточен на своём отступлении, что не заметил молодого садовника Джека, который остановился позади него, чтобы передохнуть после неприятной работы — вывоза тачки с навозом из конюшни.

Было очень жаль, что он этого не заметил.

Дерек упал навзничь в тачку, но его падение смягчило довольно свежее содержимое. Он выбрался из тачки, споткнулся и упал, а Стурм громким и торжествующим голосом закончил погребальную песнь.

Стефан и Гунтар стояли на крепостной стене над мальчиками, глядя на них сверху и слушая странную утреннюю музыку.

— Он весь в своего отца, истинный Светлый Меч, — тихо сказал лорд Гунтар своему старому другу.

— Еще не совсем, — поправил его Стефан. — Но, если будет на то воля богов, он станет настоящим Светлым Мечом.

* * *

Стурм снова улыбнулся, оседлав коня. Он чувствовал себя диким, неутомимым и на удивление свободным.

Дерек покраснел, разозлился и попятился, на этот раз очень осторожно, оставив своё высокомерие наследника первого рода позади, на заснеженном дворе. Лорд Бонифаций в ярости спустился по ступеням, ведущим в Рыцарский зал, и схватил перепачканного сквайра за чистый рукав.

— Как ты смеешь тратить целое утро на эти игры? — прорычал Бонифаций, — Если еще до рассвета тебе предстояло выполнить сотню поручений! Они зашагали через двор, рыцарь отчитывал своего сквайра и засыпал его непонятными вопросами. Садовник Джек спрятал щербатую улыбку и покатил за ними тачку, тихо напевая мелодию погребальной песни Стурма.

Стурм усмехнулся, наблюдая за процессией. Несомненно, Дерека окатят водой и затем отправят в его устланные коврами покои, где он будет злиться и вспоминать, что ему следовало сделать или сказать, когда выскочка из Утехи набросился на него, хохоча и распевая погребальные песни.

— Дай ему денёк, Луин, — прошептал Стурм кобыле, которая приветственно фыркнула в медленно рассеивающейся темноте конюшни. — Дай Дереку денёк, а я пока уеду подальше, и никто не узнает, что произошло сегодня утром во дворе.

Территория замка уже была освещена бледно-серым светом. Лампы в башне теперь казались тусклыми, а летучие мыши и прочая ночная живность устремилась в безопасные пещеры и амбары в низинах. Далеко на равнине вырисовывался горизонт.

К тому времени, как Стурм вывел Луин во двор и подвёл к южным воротам, уже взошло солнце. Лорд Стефан был там, чтобы проводить его. Сквозь седые пряди его бороды пробивался туман. Гунтар тоже был там и строго осмотрел молодого человека, убедившись, что его лошадь правильно оседлана, а унаследованные доспехи подходят ему по размеру, и он выглядит так как и подобает рыцарю Соламнии.

— Эти фамильные доспехи немного… великоваты тебе, парень, — разочарованно заявил Гунтар, скептически глядя на нагрудник Ангриффа, который был настолько широким и глубоким, что казалось, будто кто-то посадил Стурма в клетку. — Может, у тебя в покоях найдётся что-то более подходящее?

Стурм покачал головой.

— Да, лорд Гунтар, так было бы надежнее. Но будет ли это правильно? Думаю, нет. Ибо я — Светлый Меч, призванный лордом Дикарем. Моё наследие следует за мной туда, куда знают путь лишь боги.

Юноша сдержал улыбку. Эту речь он репетировал, пока расчёсывал кобылу, и ему казалось, что она звучит убедительно и взвешенно, что это подходящая концовка и пролог к его собственному великому приключению.

«Напыщенный деревенщина, — подумал лорд Стефан с добродушным весельем. — Грохочет в этом гробу-нагруднике. Посмотрим, как "Светлый Меч" и его наследие воспримут грядущие новости».

— Боги знают, где он на самом деле, Стурм Светлый Меч, — громко объявил Стефан, когда за его спиной открылись огромные дубовые ворота Башни Верховного Жреца. — Но, без сомнения, твоя первая цель — Южные Темнолесья, и путь туда, похоже, указывает тебе сам лорд Вертумн…

Стурм широко раскрыл глаза, взглянув через плечо Стефана. Непостижимым образом из булыжников у подножия Южных ворот выросли виноградные лозы, которые оплели огромный проход, словно гигантская зелёная паутина. А на Крыльях Хаббакука, спускающихся на юг и восток к скалистым предгорьям, из ниоткуда появилась узкая полоса травы. За ночь она распространилась от ворот замка до Соламнийских равнин. Она была яркой, как зелёный огонь, и безупречной, как лента или ковёр под ногами вельможи.

— Радушный он хозяин, этот Вертумн, — слабо пошутил Стурм, потирая плечо, которое внезапно начало пульсировать. — Действительно, радушный, раз провожает меня из Башни в свой замок. Его слова словно растворились в туманном воздухе.

— Я надеюсь, что это предприятие не такое мрачное, каким его представляет ваш друг, Хранитель Венца, — сказал лорд Стефан. — Тем не менее, я не могу лгать, говоря, что путь будет легким. Но пусть Дракон и Богомол также направляют тебя, и пусть Серая Книга откроется и явит тебе свою мудрость.

«Становлюсь напыщенным», — подумал лорд Стефан. — "Должно быть, дело в раннем часе и этом буйстве растительности." Рыцарей это тоже застало врасплох — магия Вертумна добралась до самых ворот крепости. Это была узкая, но густая полоска зелени. Лорд Гунтар вышел из ворот и коснулся её сначала мечом, а затем голой рукой. Стефан последовал его примеру, весенняя трава показалась ему тёплой и податливой. От этого прикосновения его охватила странная, необъяснимая тоска по глухим местам, по нетронутой зелени леса.

— Да направят тебя Дракон и Богомол, — снова прошептал он, когда Стурм осторожно вывел лошадь из лабиринта зелени на волшебную тропу Вертумна. Бонифаций и Гунтар тоже наблюдали за ним со стен, и всем троим рыцарям юноша казался хрупким и совершенно неподготовленным. Лорд Стефан снова пожалел, что Клятва и Мера не позволили им взять в руки оружие и отправиться в путь вместе с ним.

Парень с громким именем Светлый Меч мог быть кем угодно, но только не сыном лорда Ангриффа — ни внешне, ни по духу. И кто знает, что ждало его впереди?

* * *

Бонифаций оттащил своего запыхавшегося сквайра в укромное место за пределами сада. Оно находилось рядом с сараем, где среди разбитых статуй и обломков гномьей ирригационной системы, которая давно не работала, лежали садовые инструменты.

Он огляделся и быстро набросился на своего незадачливого племянника с расспросами.

— Всё готово, Дерек?

— В-всё? — нервно заикаясь, спросил мальчик.

— Всё, ты, изнеженный глупец! Ловушка у брода, болезнь кобылы, засада, сюрприз в деревне...

— Лорд Бонифаций, дядя, пожалуйста! — шёпотом взмолился Дерек, отчаянно кивая в сторону Джека, который невозмутимо складывал навоз в кучу у входа в сад. Садовник вытер руки и осторожно пробрался через лабиринт цветов, где опустился на колени и стал рассматривать зелёный бутон зелёной розы.

— Не обращай на него внимания! — приказал Рыцарь низким и угрожающим голосом. — Он всего лишь слуга и простофиля, но, возможно, даже он справился бы лучше с подготовкой сюрпризов для этого глупца — Светлого Меча.

— Можете быть спокойны, сэр, — холодно ответил Дерек, в его голосе слышались гнев и достоинство. — Клянусь Паладайном и всеми богами добра, вы можете быть уверены, — всё, что вы запланировали для Стурма Светлого Меча, готово и ждёт только его… благородного присутствия.

Услышав эти слова, великий соламнийский фехтовальщик расслабился и ослабил хватку, которой удерживал сквайра. С любопытной улыбкой он посмотрел на юношу.

— Странный выбор богов для подобной клятвы, Дерек Хранитель Венца. Воистину странный.

* * *

Стурм восхищался тем, как зелёная полоса повторяет выбранный им и заранее спланированный маршрут.

Она ползла через Крылья Хаббакука, огибая Олений Лес — небольшую чащу, в которой среди вечнозелёных деревьев и клёнов растут единственные в предгорьях Вингаарда валлины. Она сверкала на юге, исчезая в утреннем тумане, но, несомненно, вела к реке, к провинциям Лемиша за ней и к сердцу этой неспокойной страны, где лежали Южные Темнолесья.

Казалось, будто его путь был заранее намечен. И всё же, несмотря на то, что Зелёный Человек указал ему дорогу, Равнины Соламнии больше не были безопасным и простым путём, ведь времена изменились со времён великих героев — Винаса Соламна, Бедала Светлого Меча и Хумы — Победителя Драконов, — когда страна была праведной и справедливой, а от врагов её защищали крепкие копья и ещё более крепкие убеждения.

Теперь те древние времена было почти невозможно представить. Сельская местность погрузилась в агрессию и гнев по отношению к рыцарям. Крестьяне бунтовали, неракские бандиты совершали набеги на восточные границы, а в центральных землях, по слухам, поселились ещё более тёмные существа — чешуйчатые, хитрые, похожие на рептилий, которые похищали младенцев и убивали скот, проходя ночами через деревни, словно холодный ветер, шевеля солому, грохоча дверьми, и тревожа камни…

Стурм вздрогнул. Перед ним до самого горизонта простирались равнины, окутанные туманом и усеянные ржавыми пятнами отмершего вереска, над которыми, словно блестящая перевязь, тянулась зелёная лента травы. Это был безликий и суровый пейзаж, где он мог бы потеряться на несколько дней, если бы тропа исчезла или он неосторожно свернул не в ту сторону. Здесь царила странная тишина, словно даже ветер не мог здесь говорить.

Луин под ним безмятежно фыркнула и остановилась, чтобы пощипать травку на светлой тропе Вертумна. Стурм повернулся в седле и посмотрел назад, на горы Вингаард, где в лучах утреннего солнца блестел огромный шпиль Башни Верховного Жреца. Хотя обратный путь занимал всего три часа, башня казалась такой далёкой, словно находилась в самом сердце другой эпохи.

Он снова повернулся к зелёной тропе. Она тянулась перед ним, указывая путь, который вдруг показался ему враждебным. Через стремительно текущую реку Вингаард, вниз, к крепостям хобгоблинов в Троте, — и всё это лишь прелюдия к самому Темнолесью и к тому, что задумал Вертумн.

— Да меня одна только дорога туда убьёт, — с тревогой прошептал Стурм.

И действительно, дорога туда для некоторых была опасной. Слухов об опасностях на дорогах Соламнии ходило предостаточно, и все они были мрачными. Был караван из Каэргота, пропавший на несколько дней. Его повозки нашли всё ещё катящимися по дороге к крепости Телгаард, лошади были запряжены, но возницы и пассажиры бесследно исчезли. Была там и дюжина паломников из Каолина, направлявшихся к святыням Палантаса. К тому времени, когда их обнаружила поисковая группа лорда Гунтара, от тел паломников, повешенных на нижних ветвях валлиновых деревьев, остались лишь обглоданные зверьми кости.

Стурм протёр глаза и плотнее укутался в плащ. Дважды ему казалось, что кто-то идёт за ним по пятам, но, оглянувшись, он видел только бледный солнечный свет и колышущуюся на ветру высокую траву.

Он знал, что гномы рассказывали ещё более мрачные истории, и его воображение продолжало рисовать картины. Как хобгоблины научились имитировать плач человеческого младенца, чтобы заманить добросердечных селян в укромное место в густом тумане…

Туман! Стурм выпрямился в стременах. Пока он собирался с мыслями, кобыла остановилась на зелёной лужайке и безмятежно щипала траву перед собой.

Из низин вокруг него, словно духи, поднимались неестественно густые клочья тумана. Солнце светило косо и тускло. Воздух был белым, а на больших расстояниях, где туман полностью закрывал солнечный свет, — серым.

Стурм наклонился вперёд и прищурился, положив руку на рукоять меча. Значит, это был еще не вечер, а только густой туман. Он прищёлкнул языком, подгоняя кобылу, и Луин с осторожностью двинулась дальше, ставя одну ногу перед другой, словно шла по болоту или по краю обрыва.

Затем откуда ни возьмись зазвучала музыка — старинная хорнпайпская мелодия в миноре. Стурм выхватил меч и развернулся в седле, но вокруг были только туман и музыка. Он тут же почувствовал себя глупо, как будто выхватил меч, чтобы сразиться с воздухом.

— Выходи, Вертумн! — выкрикнул Стурм, и его голос зазвенел от гнева. — Вылезай из своего тумана, без этих фокусов, и давай разберёмся. Меч на меч, рыцарь на рыцаря, человек на человека!

Но музыка продолжала звучать безмятежно и непрерывно, мелодия менялась и повторялась, но всегда была узнаваема и в то же время никогда не была прежней. Туман начал танцевать под эту музыку, кружась и извиваясь в безумном хороводе. Теперь Стурм не видел земли. Казалось, будто Луин идёт по мелководью неизвестно куда.

Юноша осторожно спешился и пошёл рядом с кобылой, делая каждый шаг с опаской. Он больше не чувствовал под ногами молодую траву и начал подозревать, что сама земля превратилась в туман.

— Крепость… Вингаардская крепость слева? Заходящее солнце… — бормотал Стурм. Теперь было бесполезно спрашивать дорогу, даже если бы он смог вспомнить её посреди этой адской, сбивающей с толку музыки. Условия в которых ему приходилось двигаться — быстро менялись, и он ненавидел себя за то, что уже заблудился.

Около часа Стурм брёл в тумане, он безнадежно сбился с пути, а его мысли менялись от недоумения к тревоге.

Внезапно музыка стихла. Последовавшая за этим тишина тоже была напряженной и враждебной, как будто сама равнина затаила дыхание в ожидании какого-то ужасного преступления. Стурм почувствовал, как его меч задрожал в руке.

Несколько минут он продолжал шагать, ступая ещё более осторожно. Уханье совы в расщеплённом бурей дубе звучало как зов из преисподней, и пару раз парню показалось, что он слышит неподалёку детский плач. Эти звуки едва не довели его до паники. Дважды он уже был готов вскочить в седло, но оба раза брал себя в руки и продолжал идти.

— Это всё, чего тебе не хватает! — сердито прошептал он. — Навернуться с лошади в густом тумане! Ты разобьешь себе голову и вытрясешь из неё те жалкие остатки мозгов, что там ещё остались!

Наконец, заподозрив, что он, возможно, возвращается в Башню, Стурм решил остановиться и переждать туман.

— Разве Дереку Хранителю Венца не понравится, — спросил он у Луин, — если я вдруг выйду из тумана перед большими южными воротами, и просто скажу, что заблудился?

Он стиснул зубы.

— Клянусь Хумой! — выругался он. — Я лучше умру, чем позволю этому негодяю хоть на мгновение восторжествовать!

Луин склонила свою длинную шею над плечом парня и задумчиво жевала его волосы.

Они ждали вдвоём: старая кобыла и молодой всадник. Дремали, то и дело просыпаясь от хлопанья крыльев перепелов и возни белок вдалеке на деревьях. Наконец наступил вечер, и вокруг них воцарилась тишина.

* * *

Стурм резко проснулся. На мгновение ему показалось, что он снова в Башне Верховного Жреца, в безопасности, в казармах сквайров. Но он был вооружён и в плаще, а его спальное место оказалось на открытом воздухе. Он перевернулся и глупо заморгал, сразу вспомнив, где находится.

— Луин! — прошептал он. Кобыла убежала, но была где-то поблизости. В предрассветной тьме он слышал, как она принюхивается и перебирает копытами землю. Стурм с трудом поднялся на ноги, нагрудник отца был слишком тяжёлым и мешал сохранять равновесие. В последний раз покачнувшись, юноша выпрямился и направился на звук.

Внезапно налетел лёгкий ветерок, и он сразу же узнал этот звук, когда услышал его много лет спустя в руинах Кзак Царота. Сначала он подумал, что это штормовой ветер колышет листья, но воздух был неподвижен. Стурм подумал о Вертумне, о неестественной смене времени года…

Он споткнулся, когда его обдало горячим ветром, несущим запах серы, пепла и гнева. Сначала ему показалось, что равнины горят, что туман вокруг него воспламенился. Он задыхался.

Стурм развернулся и отчаянно свистнул, подзывая Луин. Кобыла спокойно вышла из тумана и клубов дыма, остановившись лишь для того, чтобы лениво пощипать невысокий куст клевера. Он подбежал к ней, забрался ей на спину…

И вцепился в неё изо всех сил, когда Луин почувствовала что-то помимо резкого запаха — есть ещё больший, ещё более зловещий ужас. Она тут же в панике лягнула землю и поскакала в туман.

Стурм вцепился в поводья, его лодыжка застряла в стремени. Он тщетно пытался забраться в седло, но Луин летела сквозь туман, не разбирая дороги, и Стурму оставалось только держаться. Позади него шорох затих, а затем возобновился, на этот раз гораздо громче. Такого звука юноша ещё не слышал. Он подумал о циклонах, о свирепом аферском вихре, который проносится по горным перевалам, сносит деревья и дома, а затем вырывается на равнины. Луин скакала всё быстрее, её гнедая с проседью шерсть блестела от пота и была покрыта пеной, но шум приближался, становясь всё громче, стремительнее и настойчивее.

Стурм подумал о том, чтобы потянуться за мечом и обернуться лицом к тому, кого Вертумн послал за ним. Но Луин скакала по Соламнийским равнинам, словно сама стала ветром. Если бы он убрал хоть одну руку с поводьев, то рисковал бы свернуть себе шею или сломать спину, а то и вовсе разбиться насмерть, покатившись по твердой земле. Тогда он вцепился в седло, пытаясь перекинуть ногу через него один раз, другой, третий, но из-за скорости лошади и тяжести доспехов он не мог удерживать равновесие. Туман позади него начал светиться угрожающим кроваво-красным светом, и в самом сердце этого света к нему на кожистых крыльях летучей мыши устремилась огромная тёмная фигура. Воздух становился всё горячее и горячее, пока жар не сделался невыносимым.

И вдруг, совершенно неожиданно, музыка заиграла снова, туман сомкнулся вокруг них, и красный свет отвернулся от него, унося с собой звук и жар. Кашляя и задыхаясь, Стурм, сидящий верхом на кобыле, смотрел, как туман расступается и поглощает неуклюжую, обтянутую кожей фигуру преследователя. Жар исчез и шум стих.

Музыка эхом металась в скалах вокруг них. На этот раз мелодия была другой — быстрый марш, полный ритма и задора, настолько заразительный, что соловьи, сидевшие на потемневших ветвях дуба и граба, начали трещать и подпевать в такт. Луин перешла на рысь, а затем на шаг, и Стурм, запыхавшийся и сбитый с толку, наконец удобно устроился на ее спине.

— Клянусь Бранчалой, это было странно! — пробормотал молодой человек. Он огляделся по сторонам, когда туман рассеялся и превратился в дождь, падающий на твердую бесплодную землю. Над ним в ночном небе Соламнии появились звезды — сначала луны, затем яркие Сиррион и Реоркс. Судя по ним, он был на много миль южнее того места, где должен был находиться.

— Что… что это было, Луин? — спросил он. — И… где мы?

Туман рассеялся, и Стурм, сидя верхом на лошади, мог видеть равнину на некотором расстоянии. Вдалеке на западе виднелась деревня, её тусклые огни мерцали в ясной зимней ночи. Это была заманчивая перспектива — тепло и укрытие на то время, что оставалось до рассвета.

Но Стурм знал крестьян и понимал, какую непримиримую ненависть они питают к Ордену. В какой бы деревне ни горел свет, вряд ли «Зимородок», «Корона» и «Роза» были желанными гостями в местных домах.

Вздохнув, юноша перевёл взгляд на восток, туда, где на горизонте виднелись две башни большого замка, едва различимые в лучах восходящего солнца и угасающем белом свете Солинари. Это был не замок Светлых Мечей, это точно, но это был замок, а замки в этих краях служили убежищем для тех, кто давал Клятву и соблюдал Меру.

Медленно, не торопясь, Стурм направил свою лошадь на восток, к башням, которые, казалось, поднимались из-под земли прямо перед ним, словно призрак. Уже почти рассвело, когда показались зубчатые стены, и в тусклом сером свете раннего утра он разглядел выцветший флаг замка, развевавшийся на огромном щите над западными воротами.

Герб был потрёпанным, краска на нём облупилась, но Стурм достаточно хорошо знал историю своей семьи, чтобы различить его очертания: красный цветок на белом облаке на синем поле.

— Ди-Каэла! — выдохнул Стурм. — Родовой замок моей бабушки! Мы далеко на юге от того места, где должны быть, добрая Луин. Но в каком-то смысле, я полагаю, мы дома.

Кобыла снова фыркнула, предвкушая скорое прибытие в укрытие. Её шаг постепенно превратился в рысь, затем в галоп, и она с удвоенной энергией понесла Стурма Светлого Меча к потрёпанным воротам дома его предков.

Глубоко в Южных Темнолесьях, лёжа в гамаке из виноградной лозы и листьев, лорд Дикарь закрыл глаза и отложил флейту. Свет вокруг него был искажённым, зелёно-янтарным, как будто сам лес был тёмным и изогнутым стеклом.

Гамак был подвешен между двумя древними дубами над фундаментом ещё более древних руин. Покрытые мхом камни, словно стёртые зубы, усеивали поляну, едва очерчивая фундамент небольшого здания, возможно, сторожевой башни или часовни, которые, без сомнения, были заброшены и разрушились ещё в Век Силы.

Глаза Вертумна внезапно открылись. С ветвей древнего дуба на него в недоумении смотрели две дриады.

— Ты мог его убить! — прошипела та, что была поменьше, с чёрными волосами, собранными в длинный пучок. Её голос был глубоким и зловещим, как шелест ветра в сухих листьях.

Вертумн не ответил. Он медленно сложил руки на груди и на мгновение стал похож на статую погребенного короля, неподвижную, царственную и непостижимую. Над ним беспокойно зашевелились дриады. Высокая дриада ловко, как паук по паутине, спустилась с гамака и устроилась рядом с Зеленым Человеком, прижавшись к нему и спрятав лицо в его зеленой бороде.

— Я знаю, что ты не станешь его убивать, — соблазнительно прошептала она. Её голос звучал как флейта, а прикосновение было лёгким, как взмах птичьего крыла. — И для нас это не имеет значения. Но напугай его, сбей с него спесь и отправь его в замешательстве обратно к его братьям, связанным верой. Сделай это! Сделай это сейчас!

Вертумн усмехнулся, и ветер просвистел сквозь его смех.

— Вы такие же кровожадные, как стиржи, все вы, обитающие на дубах, — прогрохотал он. — И такие же глупые и настойчивые, как сороки.

Листья зашелестели, когда он отмахнулся от дриад.

— Убирайтесь обе! Уже утро, и мне пора спать.

Он потянулся, и дриада, сидевшая рядом с ним, выбралась из гамака и опустилась на сухие листья на лесной подстилке. Нахмурившись, она смотрела на зеленое чудо, которое дремало в ветвях над ней, а его голос звучал странно и волшебно.

— Ты не один из нас, — обвинила она его. — Пока нет. Но ты больше не один из них, хотя, возможно, тоскуешь по былым временам.

Вертумн лишь рассмеялся и повернулся в гамаке. Он покачал головой, и сквозь переплетение лиан посыпались жёлуди, и на мгновение воздух задрожал от тысяч кружащихся семян. Сверкая чёрными глазами, он смотрел на дриаду тёплым и весёлым, но непроницаемым взглядом.

— Кто ты такая, маленькая Эванта, чтобы говорить, к чему я стремлюсь?

Откуда-то из густых раскидистых ветвей можжевельника вылетела большая сова и уселась на перекладины гамака, держа в клюве веточку с острыми синими ягодами. Вертумн подмигнул сове, иронично глядя на дующихся нимф внизу.

— А теперь, — зевнул он, — отправляйся к дубу, и мы с моим спутником вздремнем, и нам будут сниться сны ночных мудрецов. Вертумн выгнул бровь, повернулся к сове и снова отмахнулся от нимф — на этот раз более нетерпеливо.

Разгневанные дриады скользнули к центру леса, оглянувшись через плечо один раз, затем второй, на эту неуправляемую зеленую тайну, соседствующую с ними.

— Ты никогда не станешь одним из нас! — насмешливо крикнула дриада. — Хоть ты и зеленый, как молодое деревце, как летний лук-порей, ты никогда не будешь таким, как мы, лорд Дикарь! Затем они оба исчезли в пятнистом свете лесных глубин.

Вертумн улыбнулся и закрыл глаза.

— Диона, — прошептал он, поднося флейту к губам, — ты даже представить себе не можешь, как мало это меня беспокоит.

Зелёный Человек безмятежно вглядывался в тёмный свод леса. Он приложил флейту к губам, затем опустил её и сказал сове несколько успокаивающих слов на языке свиста, шороха и ветра в высоких ветвях, и огромная птица устроилась в густых зарослях его волос. Вертумн снова поднял флейту, и из тени вышли остальные — соловей и тирсель, лось, белка, летучая мышь и рысь с янтарными глазами.

Лорд Дикарь медленно заиграл в величественном девятом ладу, который барды называют Бранчалан. Испуганная сова взлетела, а гамак, в котором лежал мужчина, ощетинился свежими листьями. Хотя мир и погода вокруг него всё ещё существовали в антураже поздней зимы, внезапно наступило лето.

Вертумн играл, а вокруг него распускались цветы, сплетаясь тонкими полыми стеблями с его бородой и волосами. Он быстро перешёл на десятый лад, безмятежный и мелодичный материйский, и воздух вокруг него наполнился сладкими ароматами. На ветвях над ним покачивались певчие птицы, убаюканные чудесными запахами, и постепенно они начали подпевать, как делали это в тумане на равнинах Соламнии.

Глаза Зеленого Человека заблестели от восторга. Ибо следующим был одиннадцатый лад — Солинианский, Песнь Белой Луны, Дарующий Видения. По всему Ансалону люди поднимали головы к небу, где на них обрушивалась тихая и почти неуловимая мелодия, доносившаяся из Южных Темнолесий.

Зелёные пальцы быстро заплясали по корпусу флейты, сверкая и размываясь по мере того, как ускорялся темп музыки. Вертумн посмотрел на серое пятно утреннего неба над собой, виднеющееся сквозь непрозрачную сеть ветвей, и медленно наблюдал, как оно заполняется белым лицом Солинари.

Глаза Вертумна вспыхнули и расширились. Танец начинался. Ветви больше не заслоняли небо, но, подхваченные музыкой и светом, они словно сжались в сетку из шрамов на поверхности великолепной луны.

Мерцающая поверхность шара позеленела, когда Вертумн заиграл, и на ней появились далёкие небесные тучи. Тучи бесшумно клубились и кипели, и из их водоворота возникали образы, заполнявшие поверхность луны.

Это было похоже на мираж, на сцену, более яркую, чем воспоминание, но менее яркую, чем видение. Пересекая поверхность Солинари, словно двигаясь по поверхности небесного светила, группа из дюжины гномов перебиралась со скалы на скалу.

Вертумн прищурился и продолжил играть.

Двое дварфов остановились в своем призрачном проходе, их тени замерли на краю луны. Они переглянулись, принюхались и с любопытством покачали головами, словно пытаясь что-то вытряхнуть из ушей.

Вертумн улыбнулся, не отрывая губ от мундштука флейты. Так было всегда: музыка доходила до них как странное наваждение, ускользающее нечто, о котором они не вспоминали через мгновение после того, как оно затихало в их ушах. И всё же солинские лады были песней перемен. Те, кто слышал эту музыку, менялись — если, конечно, решали послушать. Кто-то изменился едва заметно, кто-то — кардинально, но все, у кого есть уши, чтобы слышать, почувствовали прикосновение где-то в глубине своего сердца, и после этого песня уже никогда их не покинет.

Дварфы исчезли так же быстро, как и появились из облаков на луне, и вместо них мимо проехали три рыцаря верхом на лошадях, закутавшись шарфами от пронизывающего зимнего ветра.

Один из них, с непокрытой головой и тёмными волосами с проседью, остановил лошадь под заснеженным можжевельником. Полускрытый в тени вечнозелёных растений и в мерцающем свете луны, он поднял лицо к небу, сосредоточенно вслушиваясь в музыку.

Что-то в его осанке показалось Вертумну знакомым... действительно знакомым...

Но он исчез прежде, чем Вертумн успел присмотреться, растворившись в зелёном водовороте облаков вокруг луны. Когда он исчез, Вертумн опустил флейту, и внезапно, словно по её поверхности пробежал выравнивающий ветер, Солинари вспыхнула серебряным светом...

Затем, внезапно и необъяснимо, она начала убывать.

Вертумн печально покачал головой, и с его длинных зелёных локонов закапала роса. Теперь ему нужно было снова найти юношу, пока луна не превратилась в полумесяц, в серпик, пока она полностью не скрылась в ночи. Он должен был найти того, кто займёт его время до наступления весны. Весело и задорно он сыграл простую джигу в восьмую долю, настолько простую, что она едва ли была магической. Дриады, услышав песню из своих шалашей в глубине леса, спустились с деревьев и подошли к нему, волоча за собой дубовые листья и излучая странный серебристый свет.

— Есть и другие танцоры, гораздо более перспективные, Вертумн, — настаивала Диона.

— Кто-нибудь из рыцарей, — предложила Эванта. — Даже пара дварфов была бы интереснее.

Вертумн продолжал играть, как будто не слышал их. Действительно, Стурм выглядел как типичный тугодум, молодой человек без капли воображения, связанный обычаями и условностями. Но нимфы не знали, как сильно его беспокоил этот Светлый Меч, как ссора на Йоль влияла на Вертумна все эти месяцы. Пришло время юноше усвоить трудный урок о крови, терпении и притягательном обмане, лежащем в основе его любимого Ордена. В отсутствие отца Вертумн взял на себя обязанности учителя.

Эванта была права. Вертумн мог бы убить Стурма Светлого Меча один, два, а может, и много раз. Ибо тёмное существо, преследовавшее юношу на покрытых туманом равнинах, существо, не подчинявшееся ни людям, ни богам, плясало под музыку Вертумна. Оно приблизилось к юноше и почти настигло его, но в последний момент Зелёный Человек направил его на север, к Каламану и заливу за ним.

Ещё слишком рано для мрачных мыслей, слишком рано так сильно испытывать мальчика. Опасностей будет достаточно, и в конце концов он умрёт. Но не сейчас, ведь танец только начался. А до весны ещё две недели.

Быстро, в тумане и при растущей луне, Вертумн отправился на поиски Светлого Меча. Музыка разносилась по равнинам, словно ветер, кружа вокруг Вингаардской крепости, спускаясь по великой реке до самой Телгаардской крепости и продолжая свой поиск, обыскивая всю Соламнию, пока…

С последними торжественными нотами мелодии туман рассеялся перед древним замком, разрушенным и заброшенным. Темные глаза Вертумна расширились.

Дриады обменялись недоуменными взглядами.

— Он там, Эванта, — прошептал Вертумн. Остатки тумана рассеялись, и перед ними предстал Светлый Меч, нетвердо держащийся на своей взмыленной кобыле. Потрясенный туманом, огнем и головокружительной скачкой, он казался уменьшившимся в размерах под этой нелепой соламнийской броней.

— Это почти вызывает жалость, — сказала Диона, положив смуглую руку на плечо Зеленого Человека.

— Не у меня, — ответил Вертумн, и в его голосе прозвучал последний намек на зиму. — Мои ветви лишены жалости.

Итак, он, сова и дриады наблюдали, как юноша въезжает в полуразрушенные ворота замка ди-Каэла.

— Место, которое вам знакомо, лорд Дикарь? — дразняще прошептала Эванта, склонившись к уху Зеленого Человека. Вертумн улыбнулся, но ничего не ответил.

Стурм спешился и повёл кобылу по покрытым мхом камням внутреннего двора, мимо лачуг и полуразрушенных зданий, к воротам из красного дерева, обветшалым, но всё ещё целым. Парень подергал дверь и с трудом открыл её.

— А он силён, твой танцор! — поддразнила Диона. Вертумн приложил длинный зелёный палец к её губам и игриво надавил, пока дриада не поморщилась и не отвернулась.

Мальчик вошёл внутрь, и дневной свет ненадолго озарил темноту крепости.

— Он сейчас в большом вестибюле, — пробормотал Вертумн, — с его гобеленами, золотыми птицами и мраморными перилами.

— Расскажи нам об этом, — прошептала Эванта. — Расскажи нам, Вертумн.

Лорд Дикарь закрыл глаза и поднёс флейту к губам. Что-нибудь безмятежное, в более волшебном ключе, или что-нибудь пронзительное и лёгкое…

— Вертумн! Смотри! — прошипела Диона. Он открыл глаза и увидел, как тёмная фигура пересекает далёкий двор, словно незваный призрак во сне. От тени к тени метался человек в плаще с капюшоном, сливаясь с тенями на стенах. Он подошёл к огромной двери из красного дерева и положил руку на ручку...

…и резко захлопнул её, подперев кинжалом. Так же быстро, как и появилась, фигура исчезла, а изнутри замка донёсся приглушённый звук: юноша отчаянно и беспомощно колотил в заклинившую дверь.

Вертумн откинулся в своём гамаке, флейта молчала, а его пальцы бесцельно скользили по ней.

— Тот самый, — задумчиво произнёс он. — Тот самый… в капюшоне.

С радостной улыбкой он повернулся к Эванте.

— Я знаю его! Я узнаю его по походке, по каждому движению.

Рассмеявшись, он взъерошил волосы дриад, игриво выталкивая их из гамака.

— Идите к госпоже, Эванта! Диона! Скажите ей, что танец стал намного интереснее!

И когда нимфы бросились бежать сквозь густую зелень, Вертумн выскользнул из гамака и стряхнул туман со своих длинных зелёных локонов. Он сунул флейту за пояс и спустился с дерева. Впереди его ждало долгое путешествие, но оно было коротким по сравнению с дорогой, по которой он шёл шесть лет.

— Бонифаций! — выдохнул он. — Клянусь всеми звёздами, счастливыми и несчастливыми, лорд Бонифаций Хранитель Венца из Туманной Обители! Он что-то задумал. Теперь музыка звучит быстрее.

* * *

Бонифаций отвернулся от двери донжона и покачал головой, чтобы избавиться от странного гула в ушах.

Теперь он был доволен. Невероятно доволен. На данный момент любознательный юноша заперт в крепости-башне.

Ему потребовались все его навыки верховой езды и знания географии, чтобы добраться до замка раньше Стурма Светлого Меча. Он спешился в темноте конюшни и проскользнул через внутренний двор, едва успев запереть все двери в донжоне, чтобы юноша, войдя внутрь, не смог выйти. Все двери на первом этаже тысячелетней башни были наглухо заперты. Дополнительной гарантией служила отвесная стена над верхним окном.

Бонифаций вздохнул и подвёл Луин к наполненной дождевой водой кормушке, из которой громко пила маленькая кобылка. Этот шум заглушал стук и крики за толстой дверью, а также неестественное стрекотание комаров в зимнем воздухе.

Запирать мальчишек в башнях было не самым приятным занятием. Стурм, скорее всего, умрёт от голода, и даже если ему повезёт и он сбежит, он всё равно опоздает на встречу в лесу, и его честь будет…

Как там говорил Зелёный Человек? — "Навеки утрачена."

— Но это нужно было сделать, — сказал себе Бонифаций, ведя Луин в тёмную конюшню. Это нужно было сделать, потому что, расспрашивая об отце, Стурм мог узнать правду об осаде замка Светлых Мечей.

Он был слишком молод, чтобы понять эту правду или то, как Ангрифф угрожал самому существованию Ордена.

Бонифаций прислонился лбом к тёплому боку кобылы, вспоминая. Он вспомнил, как Ангрифф Светлый Меч вернулся из Нераки с видениями и с ощущением невероятной опасности в душе. Все сразу заметили, как изменился этот человек, как расцвело его мастерство фехтовальщика, как он стал более умелым, безрассудным и изобретательным.

Почему-то это немного... настораживало. В конце концов, Ангрифф тогда только женился, а его отец, лорд Эмелин, совсем недавно покинул этот мир, оставив замок Светлых Мечей на попечение сына. Просто казалось, что Ангрифф был бы более... консервативным.

Бонифаций пожал плечами и прислонился к кормушке.

Ангрифф был загадкой. Вечной загадкой. Как в тот раз в саду, вскоре после его возвращения, когда они вдвоём шли по узкой тропинке, усыпанной цветами. Бонифаций шёл в дюжине шагов позади него, а в воздухе щебетали зяблики и воробьи.

Бонифаций обошёл куст ларика и увидел, что его друг склонился над дорожкой, слегка касаясь рукой в перчатке лепестков зелёно-серебристой розы. Казалось, что Ангрифф… на мгновение отвлёкся, что цветок напоминал ему о чём-то, что он отчаянно пытался вспомнить или восстановить в памяти.

Бонифаций стоял там, а его друг погрузился в раздумья, полные редкой нежности. Майское солнце пробивалось сквозь листву калевийского дуба, и все они — рыцарь, тропа и серебристый цветок — были окрашены в причудливый зелёный цвет. Едва ли это было подходящее место для мрачных размышлений.

Но Бонифаций подумал, пусть и вскользь, чисто тактически, что это подходящее место для засады, если злоумышленники выберут уединённое место в саду, а великий фехтовальщик в кои-то веки окажется неосторожным.

Он вздрогнул и отбросил мрачные мысли.

Бонифаций улыбнулся, вспомнив об этом. В тот день в саду он действительно был еще молод.

Тем не менее его мысли были заняты другим: розой, которую лорд Ангрифф держал в руке, и другими, более приземлёнными мыслями. Но Ангрифф внезапно выхватил меч и быстро поднялся. Он посмотрел вниз, на изгиб садовой дорожки под кустом этерны, затем развернулся и направился к изящной беседке из кованого железа в центре сада. Он выглядел встревоженным и рассеянным. Он прислонился к резным воротам небольшого здания, словно его внезапно одолела какая-то странная болезнь.

Именно тогда Бонифаций позвал слуг, решив, что ему понадобится помощь, чтобы отнести Ангриффа в лазарет.

Слуги прибежали раскрасневшиеся и запыхавшиеся, но к тому времени Ангрифф уже взял себя в руки и был полностью собран. Он отмахнулся от Бонифация, пытавшегося его поддержать, и приказал слугам обыскать сад. Они вскоре вернулись и заверили рыцарей, что территория безопасна.

Затем Ангрифф устало повернулся к нему.

— Прости за это неуместное проявление чувств, Бонано, — сказал он, назвав Бонифация детским прозвищем, которое тот ненавидел, но терпел из-за своего верного друга. — Но когда я наклонился, чтобы полюбоваться этой серебряной розой, я вдруг почувствовал перемену в… энергии сада. Этому учат в Нераке, когда приходится сражаться с бандитами, и твоё сердце и рука с мечом должны научиться чувствовать намерения и порывы врага.

— Я почувствовал это только что, здесь, в саду, — сказал он. — Но я не видел никого, кроме тебя. Ни белки, ни даже собаки.

Ангрифф ухмыльнулся и устало откинул назад свои тёмные волосы.

— Должно быть, я устал сильнее, чем думал, — признался он, и прошло несколько часов, прежде чем Бонифаций смог отойти от удивления, собраться с мыслями и сказать ему, что «изменение энергии» произошло с ним самим.

Именно этот момент, запомнившийся и возвеличенный с течением лет, а не неподчинение или неуважение на турнире или в Совете, предопределил будущее Ангриффа для Бонифация. Именно поэтому Светлые Мечи должны были исчезнуть навсегда.

И именно по этой, простой логике, мальчик тоже должен был исчезнуть.

Стурм сидел в полумраке, потирая ушибленное плечо.

Он стал героем страшной сказки, которую рассказывают детям, чтобы уберечь их от развалин и заброшенных подвалов. Стурм осмелился войти внутрь, и кто-то — он решил, что это Вертумн, за неимением лучшего объяснения, — плотно закрыл за ним дверь. Он услышал удаляющиеся шаги. А потом, конечно же, дверь отказалась открываться, будь то силой или хитростью.

Стурм огляделся. Слабый свет из единственного высокого окна под потолком не давал огромному вестибюлю замка ди-Каэла погрузиться в полную темноту. И всё же в зале было угнетающе мрачно. Стены были обшиты панелями из красного дерева или какой-то иной тёмной древесины, и их блеск потускнел за шесть лет забвения.

Ибо замок ди-Каэла пал под натиском крестьян в тот же год, когда пал замок Светлых Мечей и исчез лорд Ангрифф. Агион Страж Пути был вспыльчивым, но умелым управляющим, который хорошо заботился о владениях, но, когда его предали и убили на Крыльях Хаббакука, он оставил после себя скудные запасы и небольшой гарнизон из дюжины человек. Крестьяне заморили голодом гарнизон в конце лета 326 года, примерно в день, когда Стурму исполнилось 12 лет.

— Заморили голодом, — уныло сказал себе Стурм.

Медленно и с некоторой болью в теле юноша поднялся и направился к сорванным с петель двустворчатым дверям большого обеденного зала. Столы из красного дерева, которые когда-то были гордостью поколений ди-Каэлов, а затем и последовавших за ними Светлых Мечей, были разбиты и разбросаны по всей пыльной комнате.

«Здесь родился дедушка Эмелин», — подумал Стурм. Отец сам был на месяц старше, чем я сейчас, потому что, когда бабушка была на сносях, старый Эмелин отвёз её на север, в замок Светлых Мечей, где родился его отец Байярд...

«О, юноша размышляет, сидя в кресле с высокой спинкой и изучая свою историю среди пыли, паутины и обломков», — подумал он. Здесь было светлее: на верхнем ярусе светили дюжины окон, через которые проникал ветер, поднимая пыль и развевая гниющие занавески. Балкон над залом опоясывал мраморный фриз, потрескавшийся и изуродованный крестьянскими руками. На нем, едва различимая из-за вандализма и небрежного отношения, была изображена история Хумы в семи скульптурных сценах из жизни великого героя Соламнии.

Стурм выпрямился, внимательно разглядывая фриз. У него была тяга к старинным вещам, мраморным и историческим, и, в конце концов, эта резьба хранилась в семье почти тысячу лет. Он восхищался витками виноградной лозы, великолепными резными горами, ужасным изображением Такхизис, Матери Ночи.

— "Из сердца ничего", — продекламировал Стурм. — "Кружащаяся в бесцветной пустоте".

Затем он посмотрел на самого Хуму, чьё лицо казалось его собственным.

— Клянусь Паладайном! — прошептал юноша. — Моё лицо это лицо Хумы?

Он подошёл ближе, пробираясь сквозь осколки и обломки, не сводя глаз с повреждённого фриза.

Нет. Он ошибся. Голова Хумы была отрублена, без сомнения, во время захвата замка. То, что он увидел, было всего лишь игрой света, внезапным и необъяснимым ослеплением.

— Скоро свет станет дорогим удовольствием, — сказал он себе. — Нужно пройти в остальную часть замка, пока солнце в окнах ещё может указывать мне путь. Глубоко вдохнув, он поднялся по широкой лестнице в верхние покои замка ди-Каэла.

* * *

В коридорах стояли статуи и ржавые механические птицы.

Стурм слышал о кукушках из замка ди-Каэла — о том, что его прапрадед, сэр Роберт, собирал всевозможные звонящие и жужжащие механизмы, ни один из которых не работал, по крайней мере так, как должен был работать, и все они раздражали и пугали посетителей. Прабабушка Энид хранила все эти диковинки в Кошачьей Башне, меньшей из двух замковых башен, но сэр Роберт и сэр Гален Страж Пути, эксцентричный друг прадеда Байярда, восстановили вольер во всей его раздражающей красе, будучи уверенными, что свист «успокоит малыша Эмелина».

Теперь они все ушли, все до единого. Роберт утонул, когда его колёсное изобретение гномьей работы, призванное заменить лошадь, сорвалось с подъёмного моста и упало в наполненный водой ров ди-Каэла. Прабабушка Энид мирно скончалась в возрасте ста двенадцати лет, прожив достаточно долго, чтобы увидеть младенца Стурма в колыбели. Что касается сэра Байярда и сэра Галена, никто не знал что с ними стало. Незадолго до начала нового века, когда оба мужчины были седовласыми и немного не в себе, а также счастливыми дедушками своих многочисленных отпрысков, эта эксцентричная парочка отправилась в очередное путешествие на Картей, в самые отдалённые районы Куранского Океана. Их сопровождал только брат сэра Галена, безумный отшельник, который разговаривал с птицами и овощами, но никто из них не вернулся.

Стурм потрогал латунный клюв одной из забавных птичек. Бронзовая головка отделилась от тела и прочирикала в последний раз, как безумная.

Вот вам и ди-Каэлы и те, кто с ними водится. Эта ветвь семьи разрослась и одичала: мать Стурма предостерегала его от этого наследия, говоря, что он должен постоянно вести себя как истинный Светлый Меч, иначе он станет таким же, как все они, — будет лазать по башням и жить с ящерицами и кошками.

Стурм вынул меч из ножен и поднялся на второй этаж, где было ещё светлее, мимо табличек для слуг, на которых было изображено, как огромные гейзеры 231-го года пробивали полы и заливали даже верхние этажи. В комнате стояли десятки статуй, которые относились к временам до Катаклизма, когда и Светлый Меч, и ди-Каела проявили необычайный героизм, став одними из первых рыцарей на стороне Винаса Соламна. Все они были здесь, вечно доблестные, хоть и немного пыльные.

Стурм проходил мимо них, осматривая и изучая, а его удивление и тревога росли. Здесь стояла статуя Лусеро ди-Каелы, Командира Крыла во время Великой Войны с Ограми, с обнажённым мечом, готового вступить в бой. А там была статуя Бедала Светлого Меча, который в одиночку сражался с кочевниками пустыни, удерживая проход в Соламнию, пока не подоспела помощь. Там действительно был и Родерик ди-Каела, который ценой собственной жизни остановил вторжение хобгоблинов из Трота.

Последняя из статуй изображала Байярда Светлого Меча, воздвигнутая, без сомнения, леди Энид в память о её пропавшем муже. Он тоже обнажал меч и шагнул вперёд.

Стурм протёр глаза, не веря тому, что видит. То, что в большом зале показалось ему причудливой ошибкой, здесь, в верхних покоях крепости, было пугающе реальным.

У каждого героя теперь было лицо Стурма, вплоть до детского шрама на подбородке. Он быстро переходил от одного к другому, смотрел, снова смотрел, отводил взгляд. На этот раз дело было не в игре света. Снова Вертумн?

Некоторое время он сидел у статуи сэра Роберта ди-Каэлы, погрузившись в свои мысли. Прошло много времени, прежде чем он пришёл в себя и вскочил на ноги, намереваясь не дать ночи застать его в заброшенном замке. Он быстро переходил из комнаты в комнату, из зала в зал, и его надежды были столь же слабы, как и солнечный свет. Все окна выходили на отвесные и, без сомнения, смертельно опасные уступы, ведущие на каменный пол внутреннего двора.

Отчаянно пытаясь найти шпалеру, виноградную лозу или таинственную лестницу, Стурм перепрыгивал через три ступеньки и в конце концов оказался в солярии на самом верхнем этаже крепости. Солярий представлял собой просторную комнату, в которой бесчисленные лорды и леди ди-Каэла провели тысячи ночей, а после них — два поколения Светлых Мечей. Стурм, унаследовавший большую часть этой традиции, почувствовал лёгкую сонливость, как только вошёл в комнату.

Если уж на то пошло, отсюда всё выглядело ещё более безнадёжным. Над солярием возвышались зубчатые стены, но единственная лестница, ведущая к люку в потолке, была сломана и лежала на полу в виде обломков размером не больше его предплечья. Да, там было много окон — витражных, с насыщенными и разнообразными зелёными оттенками, — но они располагались высоко, в ещё одном световом люке, куда не забралась бы даже белка.

Стурм уныло уселся на огромную кровать с балдахином, завернувшись в то, что осталось от рваных занавесок.

— Завтра, — сказал он себе, чувствуя тяжесть в веках и тепло, исходящее от затхлых, но всё же согревающих занавесок. — Здесь наверняка есть подвалы, из которых… я наверняка… смогу…

У него закончились и слова, и силы бодрствовать в этом зелёном вечернем свете, среди клубящейся пыли. Он чихнул во сне дважды, может быть, трижды, но не проснулся.

И вот в свою первую ночь в пути Стурм Светлый Меч спал, как знатный лорд, в руинах замка. Он оказался в ловушке, без надежды на спасение, и так устал, что проспал без задних ног до тех пор, пока утреннее солнце не заглянуло в люк на крепостной стене.

* * *

Однако новый день не принёс облегчения. Замки на двери в подвал сломались довольно легко, но все проходы и туннели, которые когда-то вели из подвала наружу, теперь были перекрыты. Стурм пришёл к выводу, что то же землетрясение, из-за которого вода хлынула в верхние этажи дома, перекрыло и нижние. Он с грустью рылся среди пустых бочек, бутылок и винных стеллажей в поисках потайных дверей, скрытых коридоров и чего-нибудь съедобного. А затем прислонился к влажной стене, раскрасневшись от напряжения и гнева.

— Если я когда-нибудь найду лорда Дикаря или того, кто запер меня здесь, — поклялся Стурм, ударяя кулаками по утоптанной земле на полу подвала, — я заставлю его дорого заплатить! Я… Я… ну, я что-нибудь сделаю, и это будет ужасно!

Он закрыл глаза и стиснул зубы. Стурм чувствовал себя глупым и беспомощным, недостойным своего рыцарского титула. Прежде чем свершится жестокая месть, прежде чем он загонит негодяя в угол и свершит суровое правосудие Соламнии, ему нужно выбраться из дома своего деда.

* * *

К вечеру все выглядело не лучше. Стурм бродил по залам замка, знакомясь с каждым его поворотом и уголком все лучше.

Постепенно его гнев уступил место растущему чувству голода и страху. Колодец в башне и цистерна в солярии давали немного воды, но, похоже, в замке можно было умереть с голоду так же легко, как и в дикой пустыне. В ту ночь голод не давал ему уснуть, и он спал урывками, просыпаясь не более отдохнувшим, чем перед тем, как впервые закрыл глаза.

Вялый и уставший, он обнаружил, что в середине утра снова оказался в зале со статуями, словно притянутый этим местом и его историей. Он ходил взад-вперёд по залу, переходя от одного мраморного изваяния к другому, всё больше погружаясь в оцепенение, пока не добрался до статуи Роберта ди-Каэлы, застывшего в той же воинственной позе, что и его предки и потомки. Голова статуи была странно наклонена, как будто давно умерший скульптор стремился передать эксцентричность своего героя с помощью необычной резьбы.

Вздохнув, юноша прислонился к пыльному мрамору статуи, но тут же соскользнул с постамента на пол. В зале со статуями, где были увековечены десятки его предков, Стурм Светлый Меч сидел и смеялся в одиночестве — смеялся над собственной неуклюжестью, над тем, что он не готов ко всему, что ему предстоит. Он встал, запрыгнул на постамент и повернул голову статуи в своих руках, пытаясь хоть раз в жизни поставить сэра Роберта на место.

Стурм рассмеялся и потянул за мраморную голову. Его смех эхом разнёсся по огромному залу, а вокруг него плясали солнечные лучи. Он был так растерян, так слаб и голоден, что даже не заметил, как статуя накренилась, пошатнулась и рухнула на него. Он ударился головой об пол, и у него перехватило дыхание.

Стурм проснулся от музыки — печальных, одиноких звуков флейты и странного, ускользающего света среди статуй. Сначала он подумал, что это отражение в одном из многочисленных зеркал ди-Каэлы, вспышка лунного света из окна, его собственное движение, пойманное полированной бронзой. Но он не мог объяснить, откуда доносится музыка, и это придавало свету ещё большую загадочность.

Он вышел из комнаты в коридор, следуя за светом, и музыка сопровождала его, эхом разносясь по пыльным коридорам. Застыв на лестничной площадке, ведущей в вестибюль, Стурм увидел, как свет сместился и изменился, словно туман, потянувшись к двустворчатым дверям большого нижнего зала. Медленно, с обнажённым мечом, он последовал за светом, который переместился в центр большого сводчатого зала и исчез.

Расстроенный, уверенный в том, что увиденное было первым проявлением безумия, вызванного голодом, Стурм сел в кресло из красного дерева с высокой спинкой, из которого он впервые увидел эту заброшенную комнату. Теперь он чувствовал себя слабее, у него пульсировали лоб и виски, и он уже не был уверен, что сможет встать.

— Итак, это конец рода Светлых Мечей, — иронично и устало объявил он. — Умерли от голода в пиршественном зале замка!

— Если это конец, значит род перешел к дуракам, проповедникам и занудам! — откуда-то со стропил над головой парня донесся хриплый и едва различимый голос.

Пораженный, Стурм попытался подняться, но споткнулся от слабости и страха.

— Но это не значит, что этого раньше не было в родословной, — продолжил голос. Стурм покосился на темные стропила.

— Кто ты? — спросил он нервно — и... и... где ты?

— На балконе, — коротко ответил голос. — С остальными поминаемыми.

Затем с балкона медленно разлился странный жёлто-зелёный свет, и изумлённый Стурм увидел, что свет исходит от фигуры в шлеме и доспехах, сидящей верхом на перилах балкона. Это был бледный старик, лицо которого было невыносимо ярким, а черты размытыми и отдалёнными, как будто он смотрел сквозь свет фонаря.

— Кто… кто ты такой? — запинаясь, спросил юноша.

Мужчина молчал, склонившись над балконом, словно горящая мачта или блуждающий огонёк — зелёный, газообразный свет посреди болот. Его одежда танцевала в отблесках огня, с неё капала сияющая роса, которая стекала на пол в сверкающие лужицы, похожие на расплавленное золото. Стурм затаил дыхание, поражённый странной угрозой и красотой исходящей от этого мужчины.

— Это ты... заточил меня здесь? — спросил он, на этот раз более мягко.

— Нет, — наконец ответил мужчина. Его голос был звучным, глубоким и блестящим, как старое дерево, а темные панели из красного дерева в холле отливали зеленым, когда он говорил.

— Нет, я не тюремщик. И ты первый, кто назвал этот дворец тюрьмой.

— Кто ты? — Снова спросил Стурм. Мужчина стоял неподвижно, а над ним возвышался огненный столб.

— Посмотри на свой щит, парень, и скажи мне, что ты видишь.

— Я вижу полированную бронзу, — сказал Стурм, — и своё лицо в отражении.

— Подними его на меня, глупец! А затем посмотри на отражение! Борода Великого Паладайна! Вы, Светлые Мечи, никогда не отличались сообразительностью! Если ты и правда Светлый Меч, то об этом говорят твой щит и твоя жалость к себе.

Пока человек пылал и бушевал, Стурм поднял щит, наклонив его так, что яркое отражение, казалось, упирался в бока. Теперь, когда зеленый свет погас, мужчина выглядел еще более бледным, определенно древним, и Стурм смог разглядеть черты его лица, усы, герб на нагруднике.

Красный цветок света на белом облаке на голубом поле. Знак ди-Каэлы, исчезнувшего имени в исчезнувшем доме.

— Великий предок, — провозгласил Стурм, преклонив колени на усыпанном щебнем полу зала, — или дедушка моего дедушки. И кем бы ты ни был — призраком, святым или воспоминанием, — я приветствую тебя как ди-Каэлу и своего предка!

Юноша смело и торжественно протянул свой меч. Теперь мужчина на балконе впервые пошевелился и пренебрежительно махнул рукой.

— Встань на ноги, парень, или как там мы говорили, когда была установлена Мера и мне приходилось иметь дело с легионами таких, как ты. Это обеденный зал, а не храм, и я — Роберт ди-Каэла, а не Хума, или Винас Соламн, или кто там ещё, кому вы предлагаете свои мечи в ваше время.

Роберт ди-Каэла провалился сквозь каменный балкон, словно в тёмную воду. Сначала на нижней стороне платформы показались его светящиеся сапоги, затем — зелёные лосины и сияющий на солнце нагрудник. Светящийся и пёстрый, как большая тропическая птица, он плавно опустился на пол зала. За Робертом находились дубовые двери — единственный выход из комнаты для Стурма. Они были открыты и виднелись сквозь мерцающую прозрачность его тела. Когда он приблизился, с него начали сползать фосфоресцирующие водоросли и мхи, усеивая тёмный пол позади него.

Стурм инстинктивно попятился.

— Я простой рыцарь из глубинки, — сказал сэр Роберт. — И становлюсь ещё проще от того, что меня больше нет в живых. Хоть ты и поднял здесь пыль и задёрнул шторы, я не желаю тебе зла, мальчик. Мне просто любопытно увидеть тебя и узнать, что заставило Светлого Меча вернуться после стольких лет.

Стурм отступил к стулу и с грохотом сел. Он достаточно хорошо знал генеалогическое древо своей семьи, чтобы не удивляться тому, что лорд ди-Каэла жаждет сплетен и новостей.

И действительно, призрак наклонился вперёд, и его белое лицо обрамляла ухоженная, элегантная белая борода. Лицо Роберта было похоже на маску для пантомимы, а в пустых глазницах виднелись тёмные панели из красного дерева.

— Задание, лорд Роберт… — запинаясь, произнёс взволнованный юноша.

— Сэр Роберт, — поправил призрак. — Было время, когда у нас не было "приссов" и "нижних юбок" с одинаковыми названиями. Но "Сэр" вполне подходило для таких, как ваш прадедушка, и для мужчин, равных ему во всем.

Сэр Роберт уселся на шаткую скамью, немного проехавшись по ней, пока говорил, и подняв облако пыли.

— Было время, когда поиски были великим делом, парень! Мы охотились за чародеями! После гибели цивилизаций и червей, заполонивших весь континент!

Призрак закрыл глаза, словно вспоминая те дни.

— И что же, — прямо спросил сэр Роберт, широко раскрыв свои бледные глаза, — за задание ты получил, юный Светлый Меч?

Словно зачарованный, околдованный или изголодавшийся по правде и даже по тайнам, Стурм рассказал призраку всю историю, начиная с той ночи на пиру и заканчивая его собственными туманными скитаниями и пребыванием в ловушке здесь, в замке ди-Каэла. Пока он рассказывал, его поразила мысль о том, каким долгим и рискованным было это предприятие и в то же время каким слабым, простым и даже глупым было его повествование.

В начале рассказа сэр Роберт внимательно слушал, но его внимание продлилось недолго. Выражение его лица сменилось с сосредоточенного на вежливо-внимательное, затем стало рассеянным и сонным, а потом он уже клевал носом.

— И это всё? — спросил он. — Ты отправился навстречу противнику, который, без сомнения, превосходит тебя в силе и мастерстве, и умудрился застрять в моём поместье, не успев добраться даже до середины пути?

Стурм покраснел и кивнул, а сэр Роберт тихо рассмеялся.

— Ну? — спросил призрак, стоя и паря в воздухе всего в двадцати футах от юноши.

— Сэр?

— Обратись к своим познаниям о призраках, мальчик! О какой мести я просил?

— Ни о какой, сэр.

— А какое незаконченное дело я просил тебя завершить?

— Действительно, никакого.

— Совершенно верно. Насколько я понимаю, у тебя самого незаконченных дел на целую жизнь хватит. Какое сокровище у меня есть?

— Сэр?

— Какое сокровище, чёрт возьми! Ты обыскал всё помещение от бастионов до подвала. Что я прячу?

— Ничего, сэр.

Парень устал от расспросов. Он был голоден и устал.

— Что же тогда остается? — Спросил сэр Роберт.

— Сэр?

— Что еще нам, призракам, остается делать?

Стурм сидел молча. Сэр Роберт подошел к нему, зеленый, желтый и красный.

— Мы отвечаем на вопросы. Я вернулся, чтобы ответить на один вопрос. Нет, я отвечу на два вопроса.

Раскинув руки, призрак сэра Роберта ди-Каэлы парил на расстоянии вытянутой руки от стула Стурма. Голод охватил его, как лихорадка, и Стурм пристально вгляделся в призрака.

— Я всегда думал, — отважился сказать молодой рыцарь, — что в ответе на три вопроса есть что-то волшебное и правильное.

— Не торгуйся со мной, мальчик! — огрызнулся сэр Роберт. — Либо будет два вопроса, либо ни одного. Мы здесь не придерживаемся глупых традиций. Два вопроса.

Тысячи вопросов пронеслись в голове Стурма, пока он смотрел на призрака, вопросов исторических, метафизических, теологических… Но какой именно задать?

— Почему из всех призраков, которые могли бы навестить меня, именно ты?

— Это и есть твой первый вопрос?

— Так и есть. — Стурм с опаской посмотрел на призрака. Сэр Роберт парил в добрых трех футах над землей, словно плавал в воде.

— Почему я?

— Вот об этом я и спрашиваю, — ответил Стурм.

— Будь я проклят, если знаю, — ответил Роберт. — Следующий вопрос.

— Это и есть твой ответ? — воскликнул Стурм.

— Это твой второй вопрос? — спросил сэр Роберт.

— Что? Ну… нет… — пробормотал Стурм. Он замолчал, и зелёный свет в большом зале стал ярче и насыщеннее. Теперь тени от скамьи, трона и обломков тянулись по пыльному каменному полу, и казалось, что сама мебель выросла до невероятных размеров.

— Я… я не знаю, о чём спросить, — наконец сказал Стурм. В его памяти всплыли древние истории о пленных магах, которые должны были исполнять желания. Как они обманом заставляли своих похитителей просить сосиски на завтрак, а не бессмертие или бесконечную мудрость. Какова бы ни была природа и цель призрака, стоявшего перед ним, он не собирался попадаться на его уловки.

— Думаю, вопрос очевиден, — сказал сэр Роберт с любопытной улыбкой.

Стурм уставился на призрака и откинулся на спинку стула. Сэр Роберт стоял над ним, скрестив тонкие руки на эфемерном нагруднике и устремив взгляд куда-то вдаль. Он медленно опустил глаза на трон с высокой спинкой и на молодого человека, который сидел на нём, озадаченный и дрожащий.

— Вопрос очевиден, — повторил сэр Роберт. — Думаю, тебе стоит спросить, как отсюда выбраться.

— Очень хорошо. Как мне выбраться отсюда? — Спросил Стурм.

— Я думал, ты никогда не спросишь, — со смешком ответил сэр Роберт.

Он должен был догадаться с самого начала, сказал себе Стурм, потому что призрак внезапно развернулся в застоявшемся воздухе. Позади него с его волос и одежды стекали водянистые лужицы света, зеленые и переливающиеся всеми цветами радуги, когда он прокладывал путь из центра зала к дверям и в приемную. Выхватив меч и держа его наготове, Стурм поднялся со стула и последовал за ним.

К его удивлению, следы привели его обратно в подвалы замка ди-Каэла, где сэр Роберт, парящий в воздухе перед ним, промчался под лестницей.

— Работа инженера Брэдли, — пробормотал он. — Чтобы мы могли достать вино после того, как червь разрушил подвалы.

Призрак пронёсся мимо опрокинутой винной бочки и врезался в дальнюю стену, где полностью исчез, оставив каменную поверхность мерцать зелёным светом.

— Следуй за мной! — скомандовал голос с другой стороны стены, и когда Стурм коснулся светящихся камней, они внезапно повернулись, и его обдало свежим воздухом и лунным светом. Он вышел из подвала во внутренний двор замка, залитый серебристым сиянием Солинари.

Стурм оглянулся. Разумеется, сэр Роберт исчез. Он снова задумался, почему именно это привидение из всех возможных в замке, давно заброшенном и, без сомнения, кишащем призраками.

Луин рысью пересекла двор, выйдя из конюшни. Судя по всему, она не пострадала за то время, что провела в одиночестве. Она выглядела ухоженной и даже сытой, хотя на ней всё ещё были седло и уздечка, как он и оставил, когда думал, что его пребывание в замке продлится всего несколько минут.

Стурм порылся в своих припасах и достал вяленое мясо, квит-па и сухари, которые он проглотил, не заботясь о манерах и здоровье. Пока он ел, Луин довольно уткнулась ему в плечо, и через некоторое время Стурм погладил её по длинному носу и заговорил с ней, стыдясь того, что так долго не вспоминал о ней.

— И как же, старушка, ты так хорошо держалась все эти дни? Как тебе...

Тогда он огляделся и увидел, что сады вокруг замка зазеленели, а между камнями во дворе густо разрослась трава. Травы было много. Листва была ярко-зелёной, а не бледной, как у молодых деревьев.

Он провёл в замке неделю. Он был в этом уверен. Первый день весны, без сомнения, уже наступил или, в лучшем случае, был на подходе. Стурм вспомнил о рождественском банкете, о строгом предупреждении Зелёного Человека о том, что он должен прийти в назначенное время, и его мысли закружились вокруг ужасных предположений.

Он опоздает. И вести о его отце, обещанные лордом Дикарем, останутся неуслышанными, неизученными… возможно, навсегда.

При мысли о «навсегда» плечо юноши пронзила тупая боль, а вместе с ней и внезапная паника. Ведь не грозил ли Вертумн ещё более смертоносными вещами, если Стурм не придёт на встречу?

"Рана зацветёт, и её цветение будет смертельным".

Не заботясь больше ни о своём комфорте, ни о комфорте Луин, Стурм Светлый Меч вскочил в седло. Он с грохотом проскакал через двор, сдерживая и направляя лошадь, и выехал в сельскую местность Соламнии, где луна искажала очертания пейзажа, а указатели сбивали с толку.

Через плечо он бросил последний взгляд на замок ди-Каэла, родовое гнездо его предков. Почему-то он казался ненастоящим, словно был частью тумана, который привёл его к этим воротам. Проехав немного дальше, он увидел две большие башни. В самой большой располагались донжон, зал и призрак сэра Роберта ди-Каэла — о нём он больше не думал. Но за этой башней находилась другая, Кошачья башня, в которой семья его прабабушки держала своих чудаков, а иногда и настоящих безумцев.

В самом верхнем окне Кошачьей башни горел свет, и факел держал бледный пожилой мужчина, облачённый в церемониальные доспехи. Даже с такого расстояния Стурм мог разглядеть герб, украшавший его нагрудник.

Красный цветок света на белом облаке на синем поле.

* * *

Бонифаций был не так уж далеко от него. Побег Стурма из крепости застал его врасплох, когда он стоял на юго-западном бартизане и лениво смотрел на бледную луну. Он тихо выругался, а потом выругал себя за то, что выругался, когда парень вскочил в седло и ускакал через северные ворота, прежде чем он успел спуститься со стены и сам добраться до конюшни.

Он не ожидал, что юноша окажется таким находчивым. Должно быть, в нём действительно течёт кровь Светлых Мечей, ведь как ещё он мог сбежать из замка, который был так надёжно заперт и опечатан?

Лорд Бонифаций Хранитель Венца улыбнулся про себя, выводя коня из конюшни во двор замка. Он изящно вскочил в седло с непринуждённым мастерством кавалерийского офицера и поскакал вслед за Стурмом и Луин. Жеребец под ним нёсся по залитой лунным светом равнине, словно тёмная река.

Вскоре, однако, он пустил коня легким галопом. Это был только вопрос времени. В конце концов, он предусмотрел все возможные варианты. Отсюда и до Южных Темнолесий было множество ловушек и капканов. На самом деле, следующий сюрприз быстро приближался.

* * *

Стурм и Луин скакали во весь опор на северо-восток — по крайней мере, Стурм думал, что они скачут на северо-восток, — через Соламнийские равнины. С каждым холмом и неровностью на горизонте надежды юноши таяли: кто бы мог подумать, что Соламния такая широкая, такая непостижимо огромная?

Стурм закрыл глаза, когда его обдало ветром. Теперь он никогда не станет членом Ордена.

Подавленный, с утихшей паникой, он пустил Луин рысью. В этот момент слева от него подул ветерок, принеся с собой слабый, едва уловимый запах реки.

Столкновение с замком сбило его с толку. Он ехал на юг, прочь от брода и дороги в Лемиш. Зелёные луга Соламнии поглотили зелень дороги Вертумна, и юноша целый час скакал без цели по равнине, не зная, куда направляется.

Стурм быстро осадил Луин, привстал в стременах и в отчаянии окинул взглядом простиравшийся перед ним пейзаж, унылый и однообразный во всех направлениях, если не считать вечнозелёной рощи здесь и одинокого валлинового дерева там.

Он подумал о том, как в этом безлюдном месте его неудача и промедление — возможно, даже его смерть — разочаруют лордов Гунтара и Бонифация. Он подумал о злорадстве и подлой радости Дерека Хранителя Венца. Другие пажи и сквайры будут каркать и вопить, как стая воронов…

"Где птицы? Вот оно! Где все птицы?"

Стурм развернулся и огляделся по сторонам. Его недоумение сменилось странной, растущей надеждой. Потому что этой весной в Соламнии, несмотря на тепло и зелень, не было слышно пения птиц. Равнины хранили молчание — такое же безмолвное, как в разгар зимы.

Стурм снова привстал в стременах. Краем глаза, на востоке, в направлении реки, он видел больше признаков зимы и, как ни странно, больше надежд. Зелень равнин внезапно стала коричневой, а туман, окутавший землю, был зимним туманом, который не мог рассеять солнечный свет.

— Это… это всё ещё зима! — воскликнул Стурм, снова садясь в седло. Внезапно перед ним зазвучала музыка, бодрая и манящая, зовущая его через зимние равнины. Ликуя, он пришпорил кобылу, и они поскакали на восток во весь опор.

Он улыбнулся своим мыслям. Приключение только начиналось.

Луин неслась под ним, перепрыгивая через древние поваленные заборы, пока они скакали по сельскохозяйственным угодьям и заброшенным пастбищам. Музыка всегда была впереди, побуждая их двигаться дальше, а позади них весенняя зелень внезапно сменялась зимним пейзажем, укрывая землю льдом и снегом.

Стурм рассмеялся. Отсюда было легко добраться. Так он думал, пока не почувствовал, как лошадь под ним просела и зашаталась.

* * *

Им повезло, что они не пострадали или даже не погибли. Стурм вовремя спохватился и натянул поводья с такой силой, что кобыла тут же перешла на шаг, а затем остановилась. Он спрыгнул к её правому заднему копыту и осмотрел повреждение.

Это не было случайностью. Обладая не по годам развитыми навыками верховой езды, он сразу понял, что кто-то ослабил гвоздь, а может, и не один, так что при любом продолжительном галопе подкова могла слететь.

— Почему не раньше? — спросил он вслух, ведя кобылу к вечнозелёной роще в поисках укрытия от ветра, который снова стал пронизывающим и холодным. — Мы вместе скакали сквозь туман, прочь от… от чего бы то ни было. По гораздо более пересечённой местности, чем эта. Почему ты тогда не потеряла подкову, Луин?

Если только...

Парень покачал головой. Кто-то ослабил ее подкову в замке ди-Каэла. Тот же кто-то, кто запер его там. Тот, кто следил за ним и пытался заставить его опоздать.

Стурм шел пешком до полудня, обдумывая возможные варианты и направляясь куда-то на восток. Луин осторожно шла за ним на длинном поводке, время от времени останавливаясь, чтобы пощипать высохшую траву. Как они вдвоём доберутся до Южных Темнолесий, оставалось только гадать.

Музыка, зазвучавшая в тот вечер, стала почти спасением, вырвавшись из изумрудного мрака рощи впереди них. Ведя кобылу в поводу, Стурм обнажил меч и побрёл к зарослям можжевельника и этерны, сосредоточившись на чём-то реальном и возможном.

* * *

Как и надеялся Стурм, играл не Вертумн. Тем не менее девушка, державшая флейту, казалась почти такой же дикой. Её миндалевидные глаза и заострённые уши явно выдавали в ней эльфийку, а на теле были нарисованы узоры эльфов Кагонести.

Это всё, что Стурм знал об этом неуловимом лесном народе. Из всех эльфов Кагонести были самыми скрытными, а в наши дни — самыми редкими. Дикие эльфы были менее организованными, с гораздо менее развитой цивилизацией, чем их собратья из Сильванести и Квалинести. Они жили небольшими группами или путешествовали в одиночку по лесам и полянам Кринна. Стурм был удивлён, увидев, что одна из эльфиек задержалась достаточно надолго, чтобы просто поиграть. Он опустил меч, присел за кустом этерны и с удивлением наблюдал за ней.

Эльфийская дева сидела на поляне посреди рощи, скрестив ноги, на соломенной крыше маленькой хижины. Её тёмные волосы отливали серебром в лунном свете. Она была закутана в мех, чтобы защититься от ветра и холода, но одна её нога, обнажённая, без белой лисьей или горностаевой шкуры, была разрисована зелёными завитками и спиралями, коричневыми и манящими. Она поднесла к губам серебряную флейту и заиграла медленную, величественную мелодию.

Загипнотизированный сочетанием зелёного и коричневого, центростремительным вихрем краски, Стурм почувствовал, как у него перехватывает дыхание.

Над девушкой покачивались на ветру ветви вечнозелёных растений, а затем изящно склонялись, словно позволяя лунному свету озарить её с какой-то таинственной, сложной целью.

Довольно скоро, словно она позвала её своей песней, в просвете между деревьями появилась луна, светившая прямо на неё — или, скорее, две луны, потому что белая Солинари в своём сияющем великолепии висела над головой, ожидая, когда к ней присоединится её красная сестра Лунитари, чтобы вместе достичь абсолютного зенита. Медленно в поле зрения появилась красная луна, а девушка продолжала играть, и музыка наполнила рощу.

Несмотря на все тяготы и несчастья этого дня, Стурм почувствовал странное умиротворение. В этой сцене было что-то бесконечно спокойное, как будто все хорошее — красота, здоровье, добродетель и чистота — на мгновение затанцевало под звуки флейты. Но было в этом и что-то печальное. Хотя Стурм и застал этот момент случайно, он знал, что он пройдет слишком быстро и внезапно и что ему вообще не суждено было стать его частью.

И действительно, он уже развернулся, убирая меч, чтобы идти дальше, когда увидел паутину.

Нити были толщиной с палец и длиной, минимум, в двадцать футов, а их центр был размером со щит Стурма. Спицы и спирали тянулись от дерева к дереву, словно огромная рыболовная сеть, натянутая над поляной. Стурм поднял меч. Паук, который мог сплести такое, должен быть размером с собаку… с человека… с лошадь. Стурм поднял щит и приготовился к бою, оглядываясь в поисках чудовища, но в паутине не было никого, кроме сухих листьев и останков воронов и белок. Пригнувшись, парень направился к поляне, чтобы предупредить девушку.

Он едва не опоздал. Там был паук, огромный, с выпуклым брюшком, серо-белый в крапинку. Его передние лапы были вытянуты над беспечной эльфийкой, которая продолжала играть, закрыв глаза и покачивая тёмными волосами. Стурм вскрикнул и выскочил на поляну.

Музыка тут же стихла. Девушка с тревогой посмотрела на него. Паук отпрыгнул назад и побежал по стене хижины, его движения были резкими и невероятно быстрыми. В одно мгновение он оказался между Стурмом и девушкой, подняв передние лапы, словно готовясь наброситься, и сверкая длинными чёрными клыками.

Существо было по меньшей мере двух метров в высоту. Стурм не стал медлить с измерениями. Парень ловко откатился в сторону, врезавшись в куст голубой этерны и потеряв при этом свой щит. Паук тщетно прыгнул за ним, рассекая клыками пустоту.

Позади чудовища эльфийская дева спрыгнула с крыши хижины и, извиваясь и ползая, как паук, скрылась за тёмной дверью.

Прорвавшись на другую сторону зарослей, Стурм занёс меч над головой и рубанул по мчащемуся пауку. Существо отчаянно затрещало и отскочило в сторону, вцепившись в голый ствол валлина и пригнувшись в низких ветвях над уворачивающимся юношей. Паук спрыгнул вниз, и Стурм был бы немедленно раздавлен, если бы не бросился вперёд, не перекувырнулся через ствол валлина и, ошеломлённый и задыхающийся, не вскочил на ноги, чтобы найти в подлеске свой выпавший меч. Паук приблизился, качнулся на задних лапах и яростно прыгнул вперёд. Но его клыки лязгнули по нагруднику Ангриффа Светлого Меча, не причинив вреда богато украшенной бронзе.

С криком Стурм вырвался из хватки паука и, оглядевшись, заметил свой меч, лежавший всего в трёх метрах от него. Он бросился к мечу, подхватил его быстрым, ловким движением и перекатился по земле, наконец вскочив на ноги и направил клинок на паука…

…которого уже не было там, где он только что был. Потому что, пока Стурм занимался гимнастикой, паук переместился, взобравшись на более высокую ветку валлинового дерева, затем бросился к наклонившемуся можжевельнику, за который ухватился, как обезьяна, двумя передними лапами, затем прополз по толстой вытянутой ветке и бесцеремонно спрыгнул обратно на крышу хижины.

С криком Стурм бросился к дому, скользя в подлеске, спотыкаясь о корни, кусты и ежевику. Паук перепрыгнул через его голову и легко приземлился позади него. Из его паутинных бородавок вырвалась толстая вязкая спираль. На этот раз юноша оказался достаточно быстр: он увернулся от паутины и бросился на существо с вытянутым мечом.

Но паука снова не оказалось на месте. Стурм тупо огляделся, затем посмотрел вверх и едва успел увернуться от монстра, который с убийственной скоростью пролетел двадцать футов. Стурм побежал к можжевельнику, над которым мерцала огромная паутина. Он поднял меч и ударил по толстым нитям один, два, три раза, пока в его руку в перчатке не упала длинная гладкая и прочная нить.

— Что ж, — пробормотал он, поворачиваясь лицом к нападавшему существу, — раз меч и сила мне не помогут...

Он развернулся и нырнул между дёргающимися лапами паука, волоча за собой паутину. Клыки щёлкнули у него над головой, и он оказался за пределами досягаемости существа, две лапы которого запутались в паутине Стурма. Юноша тут же натянул верёвку вокруг дерева и снова развернулся, пробираясь под монстром. Клык едва не задел его спину, но Стурм откатился от паука, потянув за собой натянутую паутину.

Пять паучьих ног увязли в паутине, и паук рухнул на лесную подстилку, сердито размахивая лапами и поднимая пыль и листья. Его крик был похож на стрекот цикад, оглушительный и пронзительный. Стурм стянул перчатку, оставив её прилипшей к паутине, поднял меч и направился к пойманному в ловушку чудовищу. Он торжествующе поднял клинок…

...но эльфийская девушка высунула голову из двери домика и в ужасе вскрикнула.

— Нет! — закричала она. — Не смей, человек!

Ошеломлённый Стурм отступил от существа, опустив меч. В ярости девушка выскочила из хижины и бросилась через поляну, сверкая тёмными миндалевидными глазами.

— Развяжи беднягу, негодяй!

Стурм не мог поверить своим ушам.

— Развяжи его, я сказала! Или, клянусь Бранчалой...

Она выхватила нож. Стурм инстинктивно поднял щит, но она в мгновение ока оказалась рядом с ним, опустилась на колени перед монстром и принялась яростно перерезать связывающие его нити паутины.

— Я… Я не… — начал Стурм, но эльфийка одарила его таким испепеляющим взглядом, полным ярости и ненависти, что он перестал пытаться что-то объяснить. Он неловко стоял над ней, наблюдая, как она рубит паутину. Наконец, с неохотой, он опустился рядом с ней на колени и приставил лезвие своего палаша к грубым и волокнистым нитям.

Примерно через минуту паук освободился. Он неуверенно поднялся, словно только что очнулся или только что родился. Стурм настороженно наблюдал за ним, опустив меч и подняв щит, но существо, пошатываясь, что-то забормотало и бросилось в рощу, издавая странные булькающие звуки, словно оно плакало. В полном замешательстве Стурм смотрел, как существо скрывается среди кедров, сосен и лиственниц, волоча за собой поврежденную ногу.

— Что... — начал он, но так и не закончил фразу.

Пощёчина эльфийки застала его врасплох.

— Как ты посмел ворваться на мою поляну с мечом и устроить погром! — воскликнула она и замахнулась, чтобы снова ударить юношу. Стурм отшатнулся от неё.

— Я думал, тебе грозит опасность, — объяснил он, вздрогнув, когда девушка снова резко двинулась. Однако на этот раз она лишь откинула назад свои тёмные волосы, и на её лице печаль боролась с гневом.

— Глупый мальчишка, — тихо сказала она. — Ты хоть понимал, что делаешь?

Стурм ничего не ответил. Со слабой, печальной улыбкой эльфийка указала на небо.

— Посмотри вверх, — сказала она. — Что ты видишь?

— Просвет в деревьях, — неуверенно ответил Стурм. — Ночное небо. Две луны...

У него закружилась голова, когда она снова влепила ему пощечину.

— Две луны — это правильно, болван! Ты, неопытный, безрассудный, гномоподобный недомерок, а не воин!

Эльфийка пошатнулась и ухватилась за кору валлина, чтобы не упасть.

— Две луны, — сказала она более спокойным тоном, — которые восходят на зимнем небе под знаком Мишакаль… как часто, по-твоему?

— Я не астроном, госпожа, — признался Стурм. — Я не знаю, как часто это происходит.

— О, только раз в пять лет или около того, — сказала девушка, стиснув зубы и сверкнув глазами в едва сдерживаемом гневе. — Раз в пять лет, когда музыкант, три года изучавший тонкости особой мелодии в девятом ладе Бранчаланской гармонии, может использовать её, чтобы разрушить магию друидов и волшебников.

— Я не понимаю, — сказал Стурм, отступая назад, когда девушка сделала агрессивный шаг в его сторону.

— Ты не понимаешь, — холодно повторила она, подбрасывая нож в руке от лезвия к рукояти. — Песня снимает чары, снимает проклятия, возвращает истинный вид превращенного.

— Превращенного?

— Того, кто превращен в паука! — взревела девушка и метнула нож мимо уха Стурма. Он стоял неподвижно, ошарашенный, а кинжал вонзился в ствол дуба в двадцати футах позади него. Пряди волос, аккуратно срезанные под его ухом, упали ему на плечо.

— В самый ответственный момент за последние пять лет, — сказала эльфийка, — ты вышел на эту поляну. И тем самым ты обеспечил Сайрену из Королевского Дома в Сильваносте, потомку королей и владыке моего сердца, одинокое существование в паутине, восьминогому и шестиглазому, питающемуся паразитами и падалью, на следующие полдесятилетия, пока белый Солинари и красный Лунитари, каждый своим путём, не проплывут по всему забытому небу, мимо неподвижных и движущихся звёзд, и снова не сойдутся в зените!

— Я... Я... — начал Стурм, но слова застряли у него в горле.

— Не извиняйся, — сказала девушка, и её улыбка заблестела и стала кривой, когда Солинари скрылась за качающимися можжевельниками и поляна погрузилась в красный зловещий свет Лунитари. — Не извиняйся, пожалуйста, потому что я всё ещё хочу тебя убить.

Через несколько минут Стурм успокоил эльфийку, рассыпаясь в извинениях и признавая, что да, он самый глупый парень на континенте и что, чтобы найти ещё более глупого, нужно отправиться к гоблинам в Трот. Это, по-видимому, на какое-то время удовлетворило её. Она вздохнула и кивнула, а затем в ужасе огляделась по сторонам, как будто поляна, на которой она жила два месяца в ожидании соединения лун, внезапно превратилась в настоящее паучье гнездо.

— Я не могу здесь оставаться, — заявила она и нырнула в хижину. Стурм стоял снаружи, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь быть полезным. В кустах ларика что-то шевельнулось, но когда он повернулся, чтобы посмотреть, что там, это что-то уже исчезло.

— Пауки, — пробормотал он. — Готов поспорить, что всё превращается в пауков, и девушка, и я тоже.

Но через мгновение она вышла, совсем не похожая на паука. Её пожитки были свёрнуты в комок из ткани, лиан и паутины, который был почти в два раза больше её самой, и перекинут через плечо, как что-то громоздкое и раненое.

— Что ж, тогда ты отвезешь нас домой, — заявила она, и ее колени подогнулись под тяжестью свертка. Стурм потянулся, чтобы помочь ей, но она, пошатываясь, отмахнулась от него.

— Не обращай внимания. Я положу это на лошадь, — приказала она, кивнув в сторону Луин, которая осторожно стояла на краю поляны, всё ещё напуганная вознёй с пауком.

— Н-но вы не можете, миледи. Вы просто не можете, — возразил Стурм. — Она обронила подкову, и я не могу обременять её.

Эльфийка в ужасе выронила свой свёрток.

— Ты хочешь сказать, что нам придётся идти в Сильваност пешком?

Стурм с трудом сглотнул. Хоть он и не очень хорошо ориентировался, но знал географию континента. Сильваност находился в пятистах милях отсюда, если не дальше, и такое путешествие казалось невероятно долгим и трудным.

— Но я направляюсь только в Южные Темнолесья, — возразил он.

Она покачала головой.

— Уже нет. Теперь мы направляемся в Сильваност, чтобы отдаться на милость мастера Калотта.

Стурм озадаченно нахмурился.

— Чародея, — сухо пояснила она. — Как ты, наверное, помнишь, мальчик мой, моя настоящая любовь — это паук.

Они стояли и смотрели друг на друга.

— Я... Мне жаль, миледи, — пробормотал Стурм. — И мне ещё больше жаль, что мой путь всё еще лежит только в Южные Темнолесья. Дальние пределы Сильванести, боюсь, находятся за пределами моих... моих возможностей. У меня нет времени. Возможно, что за мной даже следят.

Он кашлянул и прочистил горло.

— Чепуха, — сказала она холодным и ровным голосом. — Сильваност может находиться на другом конце света, но тебе всё равно придётся отвезти меня туда. Так тебе велит твоя честь. Как там говорят ваши люди? «Est Sularus oth Mithas»?

Стурм неохотно кивнул.

— "Моя честь — это моя жизнь". Но как вы узнали...

Она горько рассмеялась.

— Что ты принадлежишь к Ордену? Когда дело доходит до меча, никто не бывает так беспечен, как соламнийский юнец. Ты можешь отправляться в свой Темный Лес и делать все, что захочешь, но я буду с тобой. А потом ты отвезешь меня в Сильваност. Это так просто. Вы все связаны своей глупой Клятвой и Мерой.

«Это испытание!» — подумал Стурм, но в его душе нарастал страх. Эльфийка сердито, но невинно посмотрела на него. В конце концов, если лорд Дикарь так легко играет со временами года и их изменениями, почему бы ему не обзавестись союзниками — чужеземцами, эльфами и бог знает кем ещё, — которые с готовностью выполнят его приказы?

Разве это существо не играет на флейте?

И откуда эльфу знать о Соламнийской клятве, которую Мера трактует как помощь слабым и беспомощным?

Он злобно взглянул на девушку, которая не отвела взгляд. Она совсем не выглядела слабой и беспомощной.

И всё же, если бы Вертумн знал бы об этом, то заставил бы меня сдержать клятву и поклясться в верности, подвергая меня ещё одному испытанию...

Он покачал головой. В конце концов, что лорд Дикарь знал о чести, но заботился ли он о ней? Было нелепо думать о таких запутанных вещах и видеть в этом несчастном случае чей-то злой умысел.

— Прости, — начал Стурм.

И его плечо пронзила резкая, колющая боль, по сравнению с которой все остальные боли были лишь лёгким покалыванием.

«Это смерть, — снова подумал он, падая на колени перед эльфийской девой, — это моя медлительность, моя трусость, моё бесчестье…» И больше он ни о чём не думал.

* * *

Эльфийская дева не слишком нежно разбудила его, тряся за плечи, пока он не очнулся.

Стурм сонно посмотрел на девушку и вспомнил всё: битву с пауком, возмущение девушки, её историю и мольбу, его отказ…

И последовавшую за этим боль, пронзающую, терзающую и раскаляющую добела его повреждённое плечо.

— Хорошо, — пробормотал он, чувствуя сухость во рту и першение в горле. — Тогда в Сильваност. Но учти, что мы отправимся туда после Южных Темнолесий!

Прежде чем девушка успела ответить, Стурм вскочил на ноги и быстрым, ловким движением закинул её свёрток с вещами себе на спину.

Боль в его плече таинственным образом полностью исчезла. Он не удивился. Рука Вертумна коснулась всего, что было связано с этой встречей в лесу, с этим вечером, полным битв, музыки, обещаний и лунного света.

Стурм недовольно крякнул, ощутив тяжесть свёртка. Внезапно его ноша стала в пять раз тяжелее, а дорога — в пять раз длиннее. Он подумал о Сильваносте, расположенном посреди вечнозелёной рощи. Он подумал о долгом пути через Халкистовы горы, через Гряду Судьбы в Оплот вдоль границы с Неракой, затем вниз в Блод и на юг, в большой лес. Он слышал, что там полно бандитов и огров. Стурм почти уже надеялся, что Вертумн убьёт его в первый день весны.

* * *

Её звали Мара, и история, которую она рассказала, была чистой воды кагонестийской, полной магии, запретной любви и рока.

— Всё началось четыре года назад, — объяснила она, отвечая на вопрос Стурма, когда они вдвоём вышли из вечнозелёной рощи. Было раннее утро, и солнце, поднимающееся над восточным горизонтом, служило им ориентиром.

Стурм поправил груз за спиной. Хотя солнце только взошло, он уже устал, проведя всю ночь в роще с бог знает какими вещами. Мара шла следом, ведя Луин под уздцы, и пару раз он слышал вдалеке тревожный шорох паука, перебирающегося с ветки на ветку.

— Четыре года назад? — лениво спросил он. Усталость боролась с вежливостью. Было трудно сосредоточиться на её истории.

— В Сильваносте, — продолжила Мара, — где правят Высшие эльфы с их светлыми карими глазами. Сайрен был из рода Каламонов, отпрыск благороднейшей из семей, в то время как я была всего лишь служанкой его кузена.

— Я понимаю, — сказал Стурм. Он не был уверен, что понял.

— Препятствия были с самого начала. Путь, который никогда не обещал быть простым, — объяснила Мара.

Она помолчала, словно вспоминая. Стурм услышал, как птицы взлетели с можжевельника позади него, встревоженные приближением чего-то — без сомнения, того самого отпрыска, о котором шла речь.

— Впервые мы увидели друг друга, — продолжала Мара, — на Великом Празднике Мира, посвященном подписанию Свитка Вложения Меча в Ножны. Этот фестиваль проводится каждый год, и каждый год он кажется совершенно новым. Лес наполняется невообразимыми огнями, и факелы, зажженные в Квалиносте и Эрготе, пляшут между деревьями.

Мара вздохнула.

— Это был чудесный вечер. Как ты понимаешь, женщин из королевского дома, дочерей и служанок, не пускают к парням, потому что… ну, потому что это может вызвать у кого-то нездоровый интерес!

Она покраснела и, не подумав, дёрнула за поводья Луин. Кобыла фыркнула и в знак протеста склонила голову.

— Это был самый славный из всех праздников, — мечтательно произнесла Мара. — Я помню его глаза — я имею в виду Сайрена. Он вышел из лодки, встал на мягкий берег Тон-Таласа и, почти не колеблясь, начал Танец Снов, пятый и самый величественный танец праздничного вечера. По его танцу можно было понять, что он высокородный из Квалинести, но я смотрела на его глаза, пока звучали виолы. Они были карими и такими же глубокими, как лес, а взгляд его был таким прямым, что можно было подумать, будто он никогда не закрывает глаза и даже не моргает, когда смотрит на полуденное солнце. Хотя с тех пор я видела их всего три раза, я помню их так же ясно, как огни в лесу или звезды из созвездия Мишакаль — звезды, за которыми я наблюдала месяцами, ожидая той единственной ночи за пять лет...

Стурм поморщился. Дорога в Темнолесья казалась всё длиннее и длиннее по мере того, как Мара говорила.

— Но хватит об этом, — заявила Мара. — Ты спрашивал, как мы добрались до прошлой ночи и этого перевала.

Стурм снова пошевелил свёрток. Паучьи яйца? Камни? Дома? Что было завёрнуто в одеяла, листья и паутину?

— Лорд Сайрен сразу же проникся ко мне симпатией, — сказала Мара. — Он оказывал мне знаки внимания, глядя на меня в меняющемся свете, под звуки арфы и виолончели. Но я была служанкой, а моя семья — военным трофеем. И хотя Сайрен был красив, я отбросила мысли об этих глазах и этих песнях, потому что наша связь была бы слишком невероятной, чтобы её представить. Более того, он был странным и необычным — почти без прошлого, из дальних уголков леса, и никто из его многочисленных сородичей не встречал его и мало кто слышал о нём.

Она продолжила путь в молчании, и прошло некоторое время, прежде чем она заговорила снова.

— В последующие дни он присылал мне записки на маленьких лодочках из листьев, которые дети делают для игр. Он сплавлял свои послания вниз по течению медленной реки Тон-Талас, пока я стояла по колено в воде и стирала одежду своей госпожи. Его слова были полны презрения, насмешки и коварства, но они манили меня за собой.

"На самой западной опушке леса есть мост", — писал Сайрен. Если бы я согласилась уйти с ним, я бы встретилась с ним у моста при лунном свете, и мы бы вместе уехали из Сильванести через Пыльные Равнины в страну, где невозможно отличить Кагонести от Сильванести, где люди не могут отличить высших эльфов от диких.

— Есть такие земли, — ответил Стурм. — Я думаю, что Соламния — одна из них.

— Даже рыцари смогут отличить эльфа от паука, — с горечью возразила Мара. — Но об этом позже.

— Скажу лишь, что Сайрен Каламон из Королевского дома ежедневно отправлял свой зелёный "флот" вниз по Тон-Таласу, и каждую ночь я возвращалась в башню своей госпожи, оставляя его записки без ответа. Девице не подобает быть такой… упрямой. Он упорствовал и продолжал упорствовать, пока я не поняла, что, если бы его намерения были бесчестными, он бы давно отстал. Тогда я согласилась встретиться с ним — не на том его мосту, где заканчивался лес и земли за нашими границами манили свободой и дикой природой, а в более безопасном месте, на пароме к западу от Сильванести. Это было место, достаточно удаленное от мраморной твердыни великого города, где король Лорак и его дочь Эльхана живут в Башне Звёзд, и всё же оно было менее… опасным и скрытым, чем те места, которые предлагал мне мой новый друг.

— Мы были глупы в своём рвении. Хотя наши встречи были осторожными и даже благопристойными, кто-то видел их, и кто-то осуждал. Возможно, — зловеще добавила она, — кое-кто ревновал. И этот кто-то разнёс историю о нашем свидании по всему королевскому дому. Мои обязанности изменились, а покои моей госпожи перенесли в верхние комнаты Башни Звезд. Для неё это было честью — для пустоголовой маленькой кокетки, которая считала, что её статус повышается вместе с расположением её покоев, и она даже не подозревала, что это новообретённое положение при дворе как-то связано с поведением её прислуги. Но для меня это было мучением.

— Так мы и провели эти месяцы, оба одинокие, оба жаждущие сбежать и воссоединиться, совершить полуночный полёт туда, где происхождение и родословная не имеют никакого значения.

— Такого места не существует! — воскликнул Стурм и тут же замолчал, удивившись своей горячности. Мара, казалось, не заметила этого, погрузившись в продолжение своей истории.

— Здесь история становится ещё мрачнее, Соламниец. Ибо Сайрену был закрыт вход в Башню, а до высоких окон он никак не мог добраться, если только у него не было бы крыльев, как у птицы или он не умел лазать...

— Как паук? — спросил Стурм.

— И правда, как паук, — кивнула Мара. — Ты ведь понял его план, не так ли? Что ж, знай, что это был безрассудный риск. Как и тысячи лет назад, любовь привела неразумное сердце к колдунам. Сайрен отправился к мастеру Калотту в самую тёмную часть леса, где стоит серая Башня Вейлорна, без окон, а её тень смешивается с тенями ив и осин, так что весь свет, будь то лунный или солнечный, заслоняют листья, ветви и башенки. Говорят, что бабочки там чёрные, а белки ослепли, потому что там так темно, что они ориентируются только по запахам и звукам, а их глаза за многие поколения стали бесполезными.

Стурм спрятал улыбку. Ему казалось невероятным — столь тёмное обиталище мага. Но он слушал, как Мара рассказывает печальную историю до конца.

Под видом услужливости мастер Калотт, похоже, скрывал свою страсть к Маре. Старый эльф, который, по словам девушки, был невыразимо отвратителен, не питал никаких надежд завоевать её сердце, как и она не верила в искренность ухаживаний Сайрена. Чары старому Калотту тоже не помогли бы, потому что в Доме Мистиков умели определять, когда существо зачаровано, приворожено или иным образом подвергнуто магии, а в Сильванести отказывались признавать браки, заключённые с помощью колдовства. Но всё казалось возможным, ведь старый маг был хитёр и осторожен.

— Это оказалось легко, — сердито объяснила Мара, когда они со Стурмом устроились на скалистом холме посреди лугов. — Легко обмануть доверчивого Сайрена, который пришёл к нему в отчаянии. Легко, когда кто-то готов и способен, превратить его в любое существо, которое может вообразить разум или воскресить память. Сайрену было легко взобраться по стене Башни Звезд к окну, где я сидела и ждала.

Мара улыбнулась, вытягивая ноги на твёрдой земле. Стурм стоял над ней и смотрел на равнины Соламнии, где вдалеке на востоке ему показалось, что он видит дымку и мерцание воды. Были ли они рядом с Вингаардом или это были миражи, о которых рассказывали путешественники из Телгаардской крепости в Город Забытых Имен?

— Сначала я испугалась. Если бы на твоём подоконнике сидел паук в два раза больше тебя, что-то бормотал и манил тебя наружу, ты бы тоже был осторожен.

Стурм кивнул.

"Осторожен" — это не то слово, которое пришло ему на ум.

— Но вскоре Сайрен дал мне понять, что он не обычный паук, а моя настоящая любовь, только в другом обличье.

— Как же он это сделал? — спросил Стурм с едва заметной улыбкой, представляя, как это существо поёт серенады своим пронзительным нечеловеческим голосом или вплетает имя Мары в нити своей паутины.

— Он сплел что-то вроде лестницы. Друиды называют это опорной паутиной, потому что с ее помощью пауки плетут паутину от дерева к дереву, замысловатые спицы и спирали, которые опутывают добычу в воздухе. Но это была всего лишь лестница, опора. Она спускалась по стене башни на шестьдесят, семьдесят футов, от моего окна до темных ветвей внизу.

— Клянусь Бранчалой, я испугалась! — рассмеялась она. — В ту ночь луны были тусклыми, так что я могла спуститься незамеченной, но из-за этого я ничего не видела. Я шла, ставя одну ногу перед другой, как будто шла по гадюкам, и вдруг почувствовала, как мои ноги касаются травы, а Сайрен мчится на запад, к Башне Вейлорна, останавливается, оборачивается и выпускает за собой паутину, за которую я хватаюсь и следую за ним, как... как твоя кобыла, идущая под уздцы.

И вот мы прошли через лес, и глаз мой не видел, и ухо моё не слышало, как мы пересекли Тон-Талас и пробрались через часть леса, которую я не знала, к поляне у подножия башни.

Она вздрогнула, вспомнив об этом.

— В тот момент, когда я поняла, что чародейство — дело рук именно мастера Калотта, — сказала она, — я испугалась за нас, особенно за бедного Сайрена. Потому что я видела, как этот человек посмотрел на меня взглядом, от которого у меня по спине побежали мурашки, и я испугалась, что его помощь достанется нам слишком дорогой ценой. И не прошло и минуты, как мы узнали, какую цену нам придется заплатить.

Мара встала и, взяв поводья Луин, жестом показала Стурму, что отдых окончен и пора продолжать путь. Они спустились с холма. Луин осторожно шла позади них, а паук шуршал и шелестел в высокой траве, пока эльфийская дева рассказывала последнюю и самую мрачную часть истории.

— Как ты, несомненно, догадываешься, Соламниец, волшебник отказался возвращать прежний облик Сайрена. Он сидел там, в своем дупле раздвоенного дуба, чёрный, гнилой и мрачный, как его собственное сердце.

"Мара, — сказал он, — милая Мара. Ты прекрасно знаешь, как принц Сайрен может вернуть себе ту форму, которая тебе так нравится, и ты прекрасно знаешь, чего это ему будет стоить."

— Негодяй, — пробормотал Стурм.

— Сайрен набросился бы на него прямо там! — воскликнула Мара. — Он бы разорвал его на части и влил бы в раны свой смертельный яд, если бы я его не остановила. Но смерть мастера Калотта, насколько нам было известно, навсегда заперла бы бедного Сайрена в том облике, в котором ты видишь его сегодня.

Стурм скептически посмотрел на эльфийку. Сразившись с Сайреном, увидев, как существо рыдая убегает в лес, он задумался о том, насколько тяжело было Маре сдерживать мстительное существо.

— Теперь, — сказала Мара, — мы знаем лучше. Но тогда мы покинули Сильванести, потому что это место стало небезопасным для нас обоих: в конце концов, я бросила вызов воле Королевского Дома. То же самое сделал и бедный Сайрен, и его участь была ещё хуже, потому что его новообретённая форма делала его добычей любого охотника от Живой изгороди до залива Балифор.

Мы скитались год и ещё один год в поисках способа снять чары мастера Калотта. Мы обращались к колдунам и шаманам, добирались до Ледяной Стены на юге и до Вайретской Башни на западе, в Квалинести, а затем возвращались обратно другим, еще более трудным путём, через Блотен, Закар и Кхури-Хан, где эльфы так же нежелательны, как и пауки. На третий год нашего путешествия мы оказались на равнинах Абанасинии, где на какое-то время присоединились к группе жителей равнин, их жрица была всего лишь юной девушкой, дочерью вождя племени Кве-Шу, подверженная сезонным болезням и глубоким трансам, во время которых луга пели для неё, а звёзды над ней принимали форму спирали и арфы.

— Значит, это и есть истинные пророчества, — заметил Стурм.

Мара кивнула.

— Эта… эта Золотая Луна, — продолжила она, — сказала нам, что чары можно снять только с помощью музыки и когда луны сойдутся над этим самым местом посреди равнин Соламнии.

Так мы и жили здесь в ожидании, я и Сайрен. Прошёл год с лишним, пока я училась играть на флейте, которую дала мне девушка, и луны прошли через знаки Хиддукеля, Кири-Джолита, тёмного Моргиона — всё это указывало на единственную ночь, завершающую пятилетний цикл, когда луны сходятся в центре созвездия Мишакаль и возможны исцеление и перемены.

Мара остановилась на спуске. Стурм сделал несколько тяжёлых шагов, и узел на его плечах снова стал давить на плечи. Наконец он остановился и обернулся, не услышав ни её голоса, ни шагов.

Она стояла над ним, злая и маленькая в лучах утреннего солнца. Отчаяние исказило её лицо, и, хотя гнев, который она вначале испытывала к Стурму, каким-то образом улетучился во время рассказа, теперь она снова посмотрела на него с нарастающим раздражением.

— Та ночь, — холодно сказала она, — та самая благоприятная ночь, когда луны сходятся, играет музыка и чары рассеиваются, — та ночь была прошлой ночью!

Эльфийка, явно погружённая в свои мысли, резко дёрнула поводья и продолжила спускаться с холма. Луин, очнувшаяся от дремоты, фыркнула и последовала за ней. Стурм, шагавший впереди, проворчал что-то себе под нос и продолжил путь.

— Снова и снова я должен вспоминать тот несчастный случай, — пробормотал он. — Это была… это была вполне объяснимая ошибка!

Он оглянулся на Мару, которая, казалось, его не слышала.

— Скалистые равнины преодолеть пешком, — прошептал парень сквозь стиснутые зубы, — с двухтонным грузом и нытьём эльфа за спиной, с моей лошадью, ведомой в поводу, и гигантским ядовитым пауком, который прячется где-то позади нас. Держу пари, если это и не квест для героев, то, надеюсь, — дальше не станет хуже.

Тучи сгустились так быстро, что никто этого не заметил, словно бог взмахнул рукой, разгоняя воздух. Внезапно вокруг стало душно и пасмурно, а воздух стал неподвижным, со слабым привкусом металла. Затем первая капля упала на тюк за спиной Стурма, а другая — на переносицу. Луин испуганно заржала, и небо разверзлось от башни Верховного Жреца до самой реки Вингаард, которая вспенилась и закипела под проливным дождём.

В Южном Темнолесье, стоя на коленях над чистым зелёным прудом посреди поляны, Вертумн игриво взбалтывал воду. Его пальцы скользили по поверхности пруда, разбрызгивая капли на изображение Стурма и Мары, попавших в ливень за много миль отсюда. Эванта и Диона с восторгом наблюдали за тем, как изображение дрогнуло, рассеялось и снова сформировалось.

— Утопи их! — Злобно прошипела Эванта, ее бледные руки убрали прядь волос со лба Зеленого Человека.

— Намочи их! — настаивала Диона.

— Всего лишь дождик, — рассмеялся Вертумн и снова взбаламутил воду. — Траву нужно полить.

— Всего лишь дождь? — Прошептала Эванта. — Всего лишь дождь, когда ты можешь сотворить такие чудеса...

— Как ветер, что веками разносит слухи, — подхватила Диона, завершая фразу сестры. — На что бы вы были способны, лорд Дикий, будь у вас разум, воображение и… и смекалка!

Вертумн не обратил внимания на дриад, присел на корточки и подышал на поверхность воды.

В туманном отражении пруда, видимом издалека, словно в хрустальном шаре или в оке дракона, юноша и эльфийская девушка, съежившись под проливным дождем, стояли, прижавшись друг к другу. Внезапно из сгустка теней поднялась рука и указала на склон холма, где виднелось укрытие. Они поспешили туда, и их фигуры растворились в пелене дождя. Позади них, семеня и что-то бормоча себе под нос, покорно следовал промокший паук.

— Дождь идёт и над праведниками, — пробормотал Вертумн и махнул рукой в сторону пруда, — и над грешниками.

Туман рассеялся над поверхностью воды, и в роще показался лагерь — рваная паутина между двумя можжевеловыми кустами и хижина, покрытая соломой, которую совсем недавно покинули. Вода в пруду успокоилась, и на краю изображения между отражёнными деревьями заплясал свет — фонарь в руке тёмной фигуры в плаще.

— Ах, — вздохнул лорд Дикарь и наклонился вперёд так, что его лицо едва не коснулось поверхности воды. Он тихо насвистывал что-то в магическом десятом ладу, который старые барды использовали, чтобы видеть сквозь скалы, преодолевать расстояния, а иногда и заглядывать в будущее.

Изображение дрогнуло, и тёмный человек в роще поднёс фонарь к своему непроницаемому лицу.

— Бонифаций! — воскликнул Вертумн. — Конечно!

Спокойно и деловито лучший фехтовальщик Соламнии осмотрел поляну и лагерь. Он вошёл в хижину и почти сразу вышел, хмурясь и оглядываясь по сторонам. Поглаживая свои длинные тёмные усы, он стоял под разорванной паутиной, погружённый в раздумья, а затем, словно всё это время знал, в каком направлении следует искать, развернулся и исчез с поляны. Голубые ели сомкнулись за ним, как поверхность воды за ныряльщиком.

— Кто он такой? — вздохнув спросила Эванта.

— Да, — эхом отозвалась Диона. — Кто он такой? И почему он следует за ними?

— Просто тень на снегу, — ответил Вертумн. — Но где же хозяйка? Потому что ее пути пересекутся с его.

Дриады разочарованно переглянулись.

— Эта ведьма? — Презрительно спросила Диона. — Что бы ты с ней сделал, если бы здесь были такие, как мы?

— Эта старая падальщица, — сказала Эванта. — От нее пахнет темной землей и смертью. Никакие травы на свете не могут заглушить эти запахи.

— Где она? — Повторил Вертумн.

И, ожидая ее появления, он уставился на колеблющуюся поверхность пруда и поднес флейту к губам.

* * *

— Из этого получится что-то вроде навеса, — пробормотал Стурм, натягивая плащ между раскидистыми ветвями дуба и водяного клёна. Получилась импровизированная палатка, но ткань уже просела под тяжестью дождя.

— В некотором роде, да, — согласилась Мара. — Но не самый лучший. Скала здесь известняковая. Держу пари, что она изрыта пещерами.

— Тогда я даю тебе благословение на их поиски, — коротко сказал Стурм. Долгий переход и дождь истощили его терпение. Он молча привязал последний уголок своего плаща к кленовой ветке, затем отошел, чтобы полюбоваться делом своих рук.

Сайрен, на выпуклом чёрном брюхе которого блестели капли воды, поспешил укрыться в импровизированном шалаше. Он присел, спрятавшись за густыми зарослями собственных ног, и довольно заурчал, когда Мара, стоявшая под дождём, нетерпеливо повернулась к своему спутнику из Соламнии.

— Ты ведь не лесничий, верно? — спросила она, когда накидка намокла, а ветви склонились друг к другу.

Стурм мрачно наблюдал за тем, как его лагерь разрушался, а Сайрен, что-то бормоча и чирикая, выбежал под дождь и вскарабкался на ближайший дуб. И тут снова зазвучала музыка, пробиваясь сквозь шум дождя и заглушая ворчание Сайрена и периодические раскаты грома. Мара удивлённо посмотрела на Стурма.

Он, в свою очередь, оглянулся на неё, скрывая собственное немалое удивление.

— Мы пойдём на звук, — сказал он. — И если там есть пещеры, которые нам нужно найти… что ж, мы их найдём.

Эльфийка открыла рот, чтобы возразить, но её странный спутник с серьёзным видом и плохо сидящими доспехами отвернулся от неё и нырнул под проливной дождь.

Мара не видела, как Стурм весело улыбнулся, ведь эта волшебная музыка могла соблазнить его и отвлечь, могла сбить его с пути или затащить куда-нибудь в болото. Но в этот вечер Вертумн оказал ему две услуги: по крайней мере, музыка куда-то его вела. И это прекратило адское нытье эльфийки.

* * *

Ближайшая пещера находилась менее чем в миле от рощи. Сайрен первым заметил её сверху. Возбуждённо ворча, он жестом пригласил своих спутников к небольшому, заросшему ежевикой входу в пещеру. Но его энтузиазм угас, когда Стурм дал понять, что Сайрен должен первым войти в темноту. Идея, конечно, заключалась в том, что гигантский паук выглядел более устрашающе, чем юноша или эльфийская дева, но Сайрен двигался осторожно, вытягивая то одну лапу, то другую, то третью, как будто шёл по углям. Нервно щёлкая и вздрагивая от собственного эха, он просунул голову в пещеру, а затем снова высунулся, глядя на Стурма с таким печальным выражением лица, что мог бы показаться жалким, если бы не был таким уродливым.

Стурм махнул пауку в сторону пещеры один раз, другой, третий — с каждым разом всё менее терпеливо. Наконец, когда Сайрен снова заупрямился, юноша обнажил меч и тихо, но решительно махнул рукой ещё раз.

Бормоча что-то себе под нос, существо скрылось в темноте и в ужасе забилось в угол у входа в пещеру. Убедившись наконец, что в пещере никого нет и она безопасна, заколдованный принц сплел паутину в самом дальнем ее углу и с довольным видом уснул, видя странные сны, в которых эльфийские башни и прекрасные девушки соседствовали с летучими мышами, ласточками и белками-летягами — бесчисленными крылатыми и сочными животными, запутавшимися в липкой паутине. Луин вошла следом и встала, разгорячённая и мокрая, в центре пещеры. Вскоре кобыла тоже заснула, погружаясь в длинные сны о лошадях.

Мара и Стурм сидели у тлеющего костра у входа в пещеру, слишком промокшие и несчастные, чтобы уснуть. Стурм снял нагрудник и положил его рядом с паутиной Сайрена, при этом не раз бросая на паука осторожные взгляды. Аккуратно, почти бережно, он снял сапоги, вылил из них воду и поставил сушиться у костра. Мара была не столь привередлива. Дрожа в промокших мехах, с прилипшими ко лбу тёмными волосами, она, казалось, напрашивалась на воспаление лёгких.

Она могла бы поступить разумно и даже полезно для здоровья: вытереться и завернуться в тёплое одеяло, не вылезая из-под него до утра. На самом деле обещание Стурма, что он отвернется и закроет глаза, заставило её на мгновение засомневаться, но, взглянув на юношу, она решила, что не верит ему. Вместо этого, дрожа от холода, Мара взяла флейту и начала играть. Это была задумчивая народная мелодия, в которой Стурм узнал напевы равнинных жителей Кве-Шу. Эта мысль не давала ему покоя, возвращая его в детство, проведённое у озера Кристалмир, далеко на юге, в Абанасинии.

Теперь, помимо прочих бед, из-за этой музыки он начал тосковать по дому.

— Я сыт по горло флейтами в этом сезоне, — ворчливо возразил Стурм, протягивая руки к теплу костра. Из-за мокрой шерсти, мокрой лошади и дыма от плохо разведённого костра запах в пещере становился невыносимым, и всё — и погода, и компания, и ситуация — казалось, сговорилось против него.

— Перестать дудеть? — спросила Мара с жалкой улыбкой, опуская флейту. — Боишься, что я превращу тебя в ещё одного паука?

— Преврати, если хочешь, — угрюмо предложил Стурм. — Сайрен вон там, кажется, счастлив в своей паутине. Или, если тебе так хочется дудеть, дуди в лад Чизлев, чтобы хоть где-то среди нас царила гармония.

— Значит, ты немного разбираешься в бардовских ладах, — заметила Мара. Она не была особо впечатлена.

— Не больше, чем позволяет стандартное обучение в Соламнии, — ответил Стурм. — Семь ладов, установленных в Век Мечтаний. По одному на каждого из нейтральных богов. Философы утверждают, что музыка и дух человека переплетены так же тонко, как… Паутина Сайрена вон там. Но это опасная штука. Красные боги — коварные помощники.

— Не более чем стандартное обучение в Соламнии, — упрекнула Мара, и Стурм нахмурился. — Красные лады не более коварны, чем мелодии для свистулек. Они поднимают настроение, потому что вас учат радоваться, когда вы слышите ритмичную мелодию в мажорной тональности, и быть задумчивым и немного меланхоличным, когда песня медленная и минорная. А вот белые лады — совсем другое дело…

Она поднесла флейту к губам.

— Белые лады? — спросил Стурм, и Мара снова заиграла простую мелодию Жителей Равнин. На этот раз её пальцы бегали по флейте так быстро, что сливались в одно пятно. Хотя мелодия была та же, и эльфийка играла так же тихо и медленно, как и раньше, музыка звучала по-другому, словно внезапно обрела глубину и направление. Паутина Сайрена задрожала и загудела в ответ, а дождь отступил от входа в пещеру, оставив на влажной земле маленькую радугу.

— Это ты сделала? — скептически спросил Стурм, а затем ахнул, взглянув на эльфийку. Её одежда была совершенно сухой, как и волосы, словно музыка была горячим сухим ветром, который пронёсся над ней и сквозь неё. Мара откинулась на спинку кресла, чувствуя себя комфортно, даже уютно, и начала засыпать.

Она посмотрела на Стурма из-под полуопущенных век. Мгновение она молчала, и нити паутины продолжали гудеть, вторя исчезнувшей музыке, повторяя мелодию ещё раз, прежде чем тоже затихнуть.

— Что ты об этом думаешь? — спросила она. Её голос звучал отстранённо и эхом разносился по пещере, как будто она обращалась к Стурму откуда-то из глубины. — Ты слышал белые лады, боевой марш Кири-Джолита в сочетании с гимном дождя Кве-Шу, чтобы отогнать воды от нашего порога.

— Но я ничего не услышал — я имею в виду, ничего такого, чего бы не было, когда ты играла прежде.

— Как жаль тебя, — сказала Мара, поднося флейту к огню и лениво рассматривая её. — Как жаль… и как это странно.

— Странно? — спросил Стурм. — Почему странно? Это была та же мелодия, не так ли?

— Сначала была, — согласилась Мара. — Но другой, белый лад, занял своё место в отсутствии красного, в пространстве между нотами песни равнинных жителей. Ты не услышала его, потому что не ожидал его услышать. Некоторые люди не слышат его, даже когда прислушиваются. Кажется, они не рождены для того, чтобы слышать его. Возможно, ты один из них.

— Что ты имеешь в виду? — раздражённо спросил Стурм. Он считал себя гораздо более музыкальным, и даже музыкально одарённым. Однако в тот дождливый день одна мелодия казалась ему неотличимой от другой, но вторая была просто волшебной.

— Что ты имеешь в виду? — повторил он, но девушка вдруг вскочила, насторожившись, как дикое животное, когда что-то чуждое и опасное вторгается на его территорию.

— Ш-ш-ш! — выдохнула она. — Ты слышал?

— Что ты слышишь? — сердито спросил Стурм. Казалось, его чувства снова и снова подвергались сомнению. Мара жестом велела ему замолчать и подкралась к выходу из пещеры с кинжалом в руке. Позади них беспокойно зашевелилась Луин, а Сайрен где-то в темноте щёлкал и свистел.

— Там что-то есть, — прошептала Мара. — Что-то, кроме ветра и дождя, движется в высокой траве по ту сторону холма.

Они неуверенно переглянулись.

— Отойдите назад, госпожа Мара, — приказал Стурм, но в его голосе не было особой уверенности. — Полагаю, что забота о чём-то помимо ветра и дождя — это скорее моя обязанность, чем ваша.

Вытащив меч, он вышел под дождь, впечатлённый собственной храбростью. Мара скептически посмотрела на него, но он этого не заметил. Только на полпути к нужному холму он понял, что оставил в пещере шлем, нагрудник и щит.

— Вот тебе и отвага с дерзостью, — пробормотал он, чувствуя, как по лбу стекают капли дождя. — Теперь пути назад нет.

Пригнувшись, он обогнул холм с южной стороны. На мгновение он оказался под одиноким голубым деревом этерны, и всё вокруг него было сухим, ароматным и наполненным шумом дождя, стучащего по ветвям. Затем он быстро вышел из тени, держа меч наготове и издавая яростный крик, как во время охоты на кабана.

Не далее чем в двадцати ярдах от него что-то тёмное перебегало от дерева к дереву и скрылось за большим, покрытым мхом валуном. Стурм не сбавил шага. Почувствовав, что у него есть преимущество внезапности, он пересёк поляну и одним атлетическим прыжком взобрался на валун, обрушившись на фигуру в плаще прежде, чем та успела поднять оружие, увернуться или хотя бы пошевелиться.

В сплетении рук, одежд и воды, они кувыркались и скользили вниз по склону, падая и борясь, взрыхляя раскисшую землю. Где-то в этом мучительном кувырке Стурм выронил свой меч. Он открыл рот, чтобы закричать, но его лицо погрузилось в грязь, и он поднялся, ошеломлённый и задыхающийся.

Почти сразу же человек в плаще оттолкнул Стурма от валуна и, пошатываясь, поднялся на ноги. Почти вслепую нащупывая в грязи свой меч, камень или что-то подходящее, Стурм не нашёл ничего, кроме горсти травы, гравия и корней, которую он с криком швырнул в противника.

Человек в плаще изящно увернулся — движение танцора или акробата, — и скромное оружие Стурма пролетело мимо, не причинив вреда. Стурм пошатнулся от силы броска и поскользнулся на мокром от дождя склоне холма, но сумел удержаться на ногах и впервые как следует рассмотреть своего противника.

Покрытый грязью и землёй, в плаще, переплетённом с травой и высохшими лозами, мужчина был похож на чучело, сотканное из леса и ночи. Он медленно и с негодованием отряхнул плащ, и земля с зеленью посыпались с его рук и плеч.

Стурм ахнул и стал лихорадочно озираться по сторонам в поисках меча, скользя взглядом по валунам, кустам и склонам. Слева от него, среди примятой высокой травы, он заметил слабый отблеск металла.

Мужчина молчал, его лицо было скрыто капюшоном и дождём, но его движения были до жути знакомыми. Однако у Стурма не было времени гадать. Поскользнувшись в грязи и снова опершись на валун, он бросился вверх по склону и дотянулся до меча как раз в тот момент, когда мужчина в плаще приблизился к нему. Рука в перчатке крепко и сильно сжала его запястье, и Стурм снова ударился о валун. В глазах у него помутилось, и он потерял сознание.

Стурм медленно поднялся, поражённый тем, что ему удалось удержать меч. С трудом он поднял его и, следуя правилам боя, предписанным Мерой, стал ждать, когда его противник обнажит клинок. Но противник стоял неподвижно, тёмным силуэтом выделяясь на фоне проливного дождя. Стурм взмахнул мечом над головой, но мужчина по-прежнему ничего не делал.

Затем, необъяснимым образом, словно поднимаясь из пропитанной водой земли вокруг них, в дождливом воздухе зазвучала флейта.

Стурм снова закричал, борясь со страхом и гневом.

— Клянусь Паладайном, я бросаю тебе вызов!

Он резко остановился, ошеломлённый словами, которые сорвались с его губ, прежде чем он успел их обдумать. В гневе и страхе он поклялся величайшими из богов. Клятва и Мера связали его. Пути назад не было.

Человек в плаще неохотно, словно читая мысли стоявшего перед ним юноши, обнажил свой меч. Стурм неуклюже взмахнул клинком. Меч человека в плаще с кошачьей грацией отразил удар. Стурм снова бросился на противника, на этот раз с силой нанося удар, но человек в плаще легко, почти без раздумий, парировал его. Стурм пошатнулся, потеряв равновесие из-за безрассудности собственной атаки. Он упал на одно колено и заскользил по мокрой земле, но тут же вскочил на ноги, услышав смех человека в плаще.

В ярости развернувшись, Стурм занёс меч над головой и с оглушительным свистом опустил его в одно мгновение. Человек в плаще едва успел поднять свой меч. Лезвия ударились друг о друга, и этот звук эхом разнёсся по залитому дождём склону холма.

Оба мужчины отшатнулись, поражённые силой удара. Они молча смотрели друг на друга сквозь стихающий дождь на склоне холма, изрытом и истерзанном их неуклюжей схваткой.

Человек в плаще потёр плечо и переложил меч в левую руку. Медленно и уверенно он направил клинок на Стурма, который опустил взгляд на свой меч, сломанный и бесполезный в его руке.

В отчаянии Стурм выхватил нож, отступил на шаг и посмотрел в сверкающие глаза своего врага, который уверенно приближался к нему, готовясь нанести последний удар.

Человек в плаще тут же набросился на него, демонстрируя невероятную скорость и коварную тёмную силу. Стурм почувствовал, как чья-то рука схватила его за запястье, а затем резким движением выбила нож из его руки, и тот улетел в высокую траву. Он отчаянно сопротивлялся, но противник был слишком силён. Он повалил Стурма на спину и прижал к земле.

Ошеломлённый Стурм почувствовал, как лезвие меча упирается ему в горло.

— Стой! — крикнул человек в плаще. Внезапно он настороженно и встревоженно огляделся по сторонам, его слова эхом разнеслись по равнинам, по всему континенту. Он вскочил на ноги и убрал меч в ножны, одним резким, атлетическим движением откинув капюшон.

— Ты... — Начал было Стурм, но от удивления у него перехватило дыхание.

— Джек Дерри, сэр! — прошептал молодой человек с мимолетной улыбкой. — Ты помнишь меня по Башне? Садовник? С тачкой во дворе?

— Д-да, — ответил Стурм, когда это имя и это лицо всплыли в его памяти.

Здесь, в лунном свете, Джек Дерри выглядел неестественно юным, а его лицо было гладким и безбородым, как у подростка. Однако при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что его мягкие карие глаза успели устать от долгих путешествий, чёрные волосы спутались, а кожаный нагрудник был потрёпанным и потрескавшимся, с выцветшими, но всё ещё различимыми зелёными розами.

Это действительно был Джек Дерри. Но что-то в нём было не так — не только из-за погоды и одежды.

— Но как… как ты… и почему? — пролепетал Cтурм, пытаясь подобрать слова.

— Вопросы лучше задавать в сухом месте, где нет дождя, — тихо ответил Джек. — Когда ты покажешь мне такое место, ты сможешь спросить, а я смогу ответить.

Стурм прищурился. Вода стекала с его грязного лица.

— Откуда мне знать, что это не ловушка? — спросил он.

— Клянусь Семью! — выругался Джек Дерри, протягивая руку и хватая Стурма за запястье. — Зачем мне были нужны ловушки, когда мой клинок был у твоего горла?

Это был убедительный аргумент. То есть убедительный, если только этот Джек не замышлял более серьёзное преступление, для которого ему нужен был лишь проводник в лице эльфийки, которая вдруг показалась Стурму меньше и уязвимее, чем он думал раньше.

— Нет, — тихо сказал Джек, приблизив лицо к лицу Стурма так, что парень видел только проницательные чёрные глаза садовника и чувствовал только сильный запах корней и влажной земли. — Я не причиню вам вреда. Веди, Стурм Светлый Меч. Лучше нам уйти с холода.

* * *

В панике Сайрен закутался в паутину. Он беспомощно висел на единственной толстой нити в глубине пещеры, словно кокон из серого шёлка.

Мара как раз занималась тем, что распутывала Сайрена, разрезая паутину ножом, когда в пещеру вошли Стурм и Джек, а за ними — приземистая маленькая кобылка Джека, которую они подобрали по пути к убежищу.

— Мне нужна твоя помощь, — попросила Мара, оглянувшись через плечо.

Стурм опустил сломанный меч и направился к ней, но Джек обошёл его, присел рядом с Марой и освободил паука одним лёгким движением меча. Сайрен вскарабкался на самые верхние нити паутины, где и замер, дрожа.

— Это паук в нём... он так его пугает, — неубедительно объяснила Мара.

— А я-то удивлялся, почему никто из вас не пришел мне на помощь, — ответил Стурм.

Мара посмотрела на него, затем на Джека и пожала плечами.

— Я сказала, что там есть что-то еще, кроме ветра и дождя, — нетерпеливо сказала она. — Я не помню, чтобы говорила тебе атаковать это.

— Но... — начал Стурм и, переводя взгляд с эльфа на паука, с паука на садовника и обратно, резко опустился на пол пещеры.

— Неважно, что могло бы быть, мастер Стурм, — сказал Джек, присаживаясь на корточки у огня и протягивая к нему грязные руки, чтобы согреть их. — У вас есть другие вопросы, и они справедливы, и я сделаю всё возможное, чтобы ответить на них.

* * *

Джек, похоже, последовал за преследователем Стурма и в процессе раскрыл своего рода заговор.

Только так Стурм мог объяснить странное сообщение из Башни Верховного Жреца. Джек, похоже, покатил свою тачку за Рыцарем и его сквайром Дереком, и то, что услышал садовник, было списком ловушек и препятствий для Стурма, простиравшихся от Крыльев Хаббакука до самого Темнолесья.

— Лорд Бонифаций создал всевозможные препятствия для тебя, — сказал Джек, глядя на Стурма настороженным и пугающе пристальным взглядом. — От засады до ямы-ловушки и чего-то у брода, чего я не расслышал из-за расстояния.

— Возможно, ты услышал не всё, Джек, — предположил Стурм. Это казалось невозможным: лорд Бонифаций, друг его отца, вступил в сговор с Дереком, чтобы погубить его на пути в Южные Темнолесья. Зачем ему было идти на такое предательство?

А если бы он задумал предательство, зачем ему был нужен юноша, который ещё даже не стал сквайром?

Стурм наклонился к огню. Всё это было слишком подозрительно. В этом посланнике было что-то такое, что намекало на нечто большее, чем просто уход за садом и служение, хотя он не мог понять, что именно. И Джек вряд ли был тем простаком, которого он изображал в Башне.

Он опасался, что где-то здесь кроется подвох. И всё же…

— Возможно, они были далеко, сэр, — продолжил Джек, ничуть не смутившись из-за недоверия Стурма. — Так далеко, что даже лиса не услышала бы этого — вот что я вам скажу.

Он посмотрел на Стурма, и его чёрные глаза прищурились. На мгновение в свете костра, когда дождливый день сменился дождливым вечером, садовник стал похож на грубую деревянную фигурку, вырезанную из дуба или ольхи древними лесными жителями.

— Я дам тебе подсказку, — зловеще пробормотал Джек Дерри. — Что ты думаешь о своём пребывании в замке? А подкова бедняжки Луин — кто, спрашивается, вытащил гвозди?

— И наконец, кто дал тебе повреждённый меч? Ведь здесь ясно видно, где он был сломан до нашей битвы... — Он указал на крошечную, идеально ровную зарубку, идущую по всему сломанному краю клинка.

— Совпадение, всё это, — ответил Стурм, но в его голосе прозвучал вопрос.

— «Совпадение» на древнем соламнийском означает «я не знаю», — подмигнув, сказал Джек Маре. — Ну-ну, мастер Стурм, — поспешно добавил он. — Не нужно бросать мне вызов и драться, можете мне верить или не верить; меня это не касается.

— И всё же ты следишь за нами уже несколько дней, — сказал Стурм, сердито глядя на этого неожиданного гостя сквозь огонь.

— Следовал за тобой? Вовсе нет! — весело ответил Джек. — Я направляюсь в ту же сторону, чтобы навестить свою мать. Но там наши пути разойдутся, если ты меня об этом спрашиваешь. Или даже сейчас, если ты так хочешь.

— Ты хочешь сказать, что проделал весь этот путь не для того, чтобы предупредить меня? — спросил Стурм. — Что наша встреча здесь, на равнине, посреди ливня — это просто…

— Совпадение? — спросил Джек с любопытной полуулыбкой, и они с Марой расхохотались.

Стурм сердито покраснел.

— Что ж, будь по-твоему, Джек Дерри, — произнёс он, стараясь вести себя как можно более по-соламнийски. — Если то, что ты говоришь о Бонифации и других вещах, правда, то у нас нет другого выбора, кроме как запереться здесь и ждать его. Если он по какой-то причине собирается меня уничтожить, ему придётся прийти сюда, чтобы найти меня.

Садовник лишь улыбнулся.

— Этого не может быть, мастер Стурм, если в том, что я слышал о Башне, есть хоть доля правды. Мне сказали, что у вас назначено время — что-то про первый день весны. Возможно, вы заметили прошлой ночью, что луны, великие Солин и Луин, пересеклись на небе.

Стурм не осмеливался взглянуть на Мару.

— Если ты хоть немного разбираешься в астрономии, — продолжил Джек, — то знаешь, что это редкое явление, которое происходит раз в пять лет или около того, а в этом году оно случилось за неделю до первой весенней ночи.

Неделя! Слава Паладайну и всем добрым богам, что у меня осталась неделя! Стурм поднялся и отвернулся от огня.

— Бонифаций может появиться хоть через месяц. Хоть через год, — продолжил Джек Дерри. — Ему лишь стоит дождаться того, чтобы ты пропустил свою… встречу с Зелёным Человеком.

— Ты ведь не садовник, верно? — Рука Стурма медленно потянулась к сломанному мечу. — Ты — ловушка, Джек Дерри.

— Ты — творение лорда Дикаря… или привидение… или… или…

— Как ты можешь так говорить, Стурм Светлый Меч? Разве ты не видел, как хорошо я ухаживаю за садами Башни?

Тупая боль пронзила плечо Стурма — не такая острая, как при ранении, или как в замке ди-Каэла, или в роще на равнине, а тяжёлая, глушащая боль, которая распространялась до кончиков пальцев.

Он не мог взять меч в руку.

— Нет… нет, мастер Стурм, — продолжил Джек. — Я такой же садовник, как и все остальные, и меня мало волнуют эти соламнийские интриги. — Он бросил взгляд на рукоять меча Стурма, а затем снова посмотрел юноше в глаза.

— Хоть ты и знатный человек благородного происхождения, по крайней мере, так мне сказали, я проделал весь этот путь не для того, чтобы предупредить тебя или предстать перед тобой. Я направляюсь к окраине тех же Южных Темнолесий, в маленькую деревушку под названием Дан Рингхилл, где моя пожилая мать ждёт меня с волнением и тоской по своему давно потерянному сыну, который отправился на север, чтобы чего-то добиться при дворе рыцарей.

— Дан Рингхилл? — спросил Стурм.

— До неё ещё два дня пути, — сказал Джек. — В твоих ботинках это будет четырёх или пятидневный переход по равнинам и руслам рек вдоль границ Трота, где лагерем стоят гоблины. А в Лемише, где находится деревня, ты тоже не найдёшь друзей среди рыцарей.

Джек встал от костра и подошёл к своей приземистой маленькой кобыле. Он нежно погладил её по морде и что-то пробормотал ей, но его слова заглушил ливень снаружи и треск костра внутри. Кобыла подняла голову, фыркнула и повернулась ко входу в пещеру.

— В таком случае, полагаю, мне пора с вами прощаться, — сказал Джек, направляя кобылу к выходу, где громко шумел ливень. Он остановился у входа в пещеру, поставив ногу в стремя, чтобы сесть в седло и выехать под дождь.

Мара толкнула локтем Стурма, который, несмотря на свою гордость и гнев, заговорил мягче.

— Джек Дерри?

Джек стоял у входа в пещеру, неподвижный и настороженный.

— Джек… ты знаешь какого-нибудь кузнеца в… Дан Рингхилле, верно?

— Конечно, знаю, мастер Стурм, — ответил молодой садовник, не поворачиваясь. — Это мой кузен Вейланд. Он отличный кузнец.

— Должно быть, он хорош, — ответил Стурм, не сводя глаз с пламени, — потому что подковать старую Луин — это работа для ученика, а вот перековать меч...

Джек обернулся и пристально посмотрел на молодого человека, стоявшего у костра.

— Уэйланд Дерри может выковать клинок по вашему вкусу, мастер Стурм Светлый Меч, — тихо сказал садовник. — И в Дан Рингхилле вас встретят так, как подобает Ордену. Всё будет в соответствии с Мерой, и вы поймёте, чего ожидать от моих людей.

* * *

Бонифаций съежился под дождем, глядя на мерцающий свет в далёкой пещере.

Вокруг мальчишки было слишком много людей. Сначала эльфийка и её паук — непредсказуемые в лучшем случае и потому опасные. Затем простодушный садовник, если он вообще был простодушным, или просто садовником, забредшим в эти края по одной лишь богам известной причине. Если бы он сейчас напал на Стурма Светлого Меча, погибло бы слишком много невинных. Слишком много клинков и глаз. Слишком много шансов, что хотя бы один из его спутников сбежит и расскажет остальным.

Кто бы мог подумать.

Однажды лорду Бонифацию Хранителю Венца уже приходилось иметь дело со свидетелями. В тот раз это был неуклюжий рыцарь из Лемиша, новичок в Ордене.

Он ничего не понял, и то, что произошло потом, было запутанным, беспорядочным и почти катастрофическим.

«Значит, свидетелей быть не должно», — подумал Бонифаций и улыбнулся. Позже будет другой шанс. У брода или в деревне…

Он поднялся, сел на коня и поскакал на восток. Стук копыт его вороного жеребца заглушал проливной дождь.

* * *

Они отправились в путь на следующее утро, когда дождь прекратился. Стурм и Джек шли впереди, ведя лошадей под уздцы. Мара ехала верхом на Жёлуде, коренастом гнедом Джека, который легко, хоть и без особого энтузиазма, нёс на себе вещи эльфийки. Позади отряда, пробираясь сквозь высокую траву к камням и обратно, избегая солнца и открытых пространств, неровным шагом семенил паук Сайрен.

По совету Джека Стурм больше не направлялся к знаменитому броду возле Вингаардской крепости. Если в предупреждении Джека о ловушках лорда Бонифация была доля правды, как он начинал подозревать, то все крупные броды были опасны.

Вместо этого отряд повернул на восток, прямо к узкому месту в реке, где, по словам Джека, можно было переплыть реку так же безопасно, как и перейти её вброд. Высоко над ними кружили и ныряли зимородки, и если бы Стурм искал предзнаменования, то мог бы набраться храбрости, глядя на древние соламнийские символы на крыльях птиц.

Он уныло брёл рядом с молодым садовником. Казалось, мало того, что он был обречён на поражение в схватке с таким находчивым и умелым противником, как Вертумн, так теперь ещё и лучший фехтовальщик Соламнии готовил ему ловушку на случай, если он каким-то чудом выживет после встречи с Зелёным Человеком.

То есть если бы он мог действительно поверить Джеку Дерри. Это всё казалось нелепым — как что-то из древних историй о крови, тёмных клятвах и мести. Бонифаций был другом его отца. Ангрифф спас его от лорда Грима и вырос вместе с ним. Они вместе сражались, учились, страдали и набирались мудрости… и…

Наконец-то появились Клятва и Мера.

Это не могло быть правдой. Бонифаций не мог быть предателем.

Стурм нежно провёл рукой в перчатке по шее Луин. Медленно, постепенно к его пальцам вернулась чувствительность, и он переключился на другие мысли — о том, что его дни почти на исходе, и о том долгом пути, который ему предстоит.

* * *

Новая тропа вела отряд через богатые пастбища к северу от древней крепости Солант. Кое-где земля уже зеленела в ожидании весны, и первые перелётные птицы вернулись с зимовки на солнечном севере. Среди весенних красок Стурм мог окинуть взглядом равнину на многие мили вокруг и увидеть легендарную крепость, серую и окутанную дымкой в самой дальней точке видимости. Это было богатое историей и преданиями место, о посещении которого он мечтал. Однако после того, что рассказал ему Джек Дерри, он не осмеливался приближаться. Бонифаций мог быть где угодно на равнинах, и, несомненно, его союзников можно было найти повсюду.

Стурм вздохнул и потянул за поводья Луин.

— Почему вы такой мрачный, мастер Стурм? — спросил Джек, ловко объезжая лужи, которые могли указывать на опасную местность. — Радуйтесь, что мы оставили дожди позади!

— Весна наступает, Джек Дерри, — ответил Стурм. — Боюсь, слишком быстро. Всего неделя осталась до того, как я должен буду явиться в Темнолесья, чтобы сразиться с самим лордом Дикарем.

— Оглянитесь вокруг, мастер Стурм, — тихо заметил Джек. — Где Вертумн и где леска с крючком, с помощью которых он тянет вас на восток?

— Ты не понимаешь, — возразил Стурм. — Во-первых, это рана. Я знаю, что в Башне над ней смеются. Говорят, что я сам себя ранил, но, клянусь Паладином, рана настоящая! Но что ещё важнее, это честь, которую я должен отстоять. Я не могу поступить иначе. Ты не знаешь, Джек. Для садовников нет Меры.

Джек с любопытством улыбнулся и потёр подбородок.

— Нет Меры, кроме солнца, лун и времён года, — ответил он. — Я благодарен за это.

— А я за Меру, — слишком поспешно сказал Стурм. — И… и, конечно, за этот прекрасный день. Он огляделся, пытаясь изобразить на лице радость. — Славное завершение зимы, Джек. Морозов нет, птицы возвращаются. Славная будет весна, как и весна тридцать пятого, готов поспорить.

Когда фермеры говорили о мягкой весне, они всегда имели в виду 335 год. Стурм хорошо его помнил, хотя ему было всего десять: зима отступила, и в садах замка Светлых Мечей начали распускаться цветы.

— Так и есть, сэр, хотя я не знаю, что такое «тридцать пятого», — сказал Джек и указал на восток. — Лучше всего остановиться на ночь в этих краях, — предложил он. — Здесь, рядом с крепостью, мы будем в большей безопасности, учитывая, что вокруг полно бандитов и разбойников.

Джек серьёзно посмотрел на Стурма.

— Я бы не хотел, чтобы мастер Светлый Меч удивился, — предупредил он, — когда узнает, как жители деревни относятся к его Клятве и Мере.

* * *

Вечер выдался тихим, что стало огромным облегчением для Мары, но особенно для Стурма. Впервые за почти неделю парень спал здоровым сном молодого человека, зная, что Джек Дерри охраняет лагерь.

В садовнике было что-то такое, что вызывало безотчетную веру в него. Стурм почувствовал это во время долгого дневного перехода, когда Джек улавливал малейшие изменения в ветре, как фехтовальщик улавливает финты и выпады своего противника. Джек был надёжным, даже вдохновенным проводником, но, без сомнения, он был и тем опасным человеком, которому Стурм бросил вызов.

Стурм наблюдал за тем, как Джек поддерживает слабый огонь, как приглушённый красный свет отбрасывает тени на его руки и лицо. В этом свете садовник казался до боли знакомым, как будто они знали друг друга всю жизнь.

* * *

— Присмотритесь как следует, мастер Стурм и леди Мара, и вы увидите самую южную развилку Вингаарда, — сказал Джек.

Стурм встал на цыпочки, опираясь на Луин, и прищурился, глядя на восток, туда, где на краю видимости, казалось, дрожал воздух. Мара, сидевшая верхом на Жёлуде и смотревшая на восток зоркими эльфийскими глазами, сразу кивнула, когда Джек указал ей на ориентир.

— В этом месте она совсем как ручеек, — продолжил садовник с озорной ухмылкой. — Твой паук мог бы переправить сотню писем на своих зелёных лодочках.

Мара, стоявшая позади них, хранила ледяное молчание. Стурм спрятал улыбку. Наверняка она жалела о том, что рассказала свою историю, особенно такому проницательному и язвительному человеку, как садовник.

— Как я и говорил вам обоим, когда мы выбирали этот путь, в этих краях переплыть реку всё равно что перейти её вброд. Течение здесь медленное, а по обеим сторонам реки равнинная местность. Примерно через час мы доберёмся до Лемиша, а до Дан Рингхилла всего день пути, если погода будет благосклонна к нам, а бандиты — нет.

Он неодобрительно посмотрел на Стурма.

— Полагаю, мастер Стурм Светлый Меч, — сказал Джек, откидывая со лба каштановые волосы, — было бы разумнее, если бы вы сняли часть доспехов. Плавать в реке, даже в медленной, лучше без сорока фунтов кольчуги.

Покраснев от собственной глупости, Стурм снял нагрудник и положил его вместе со щитом на слегка нагруженную спину Луин. Джек посмотрел на него с кривой усмешкой.

— Теперь трудно отличить соламнийцев от слуг, не так ли, мастер Стурм?

— Следуйте за мной, — пробормотал Стурм и направился к берегу реки. Джек, однако, ловко обошёл его.

— Позвольте мне быть таким дерзким, сэр, — предложил он, — давайте не будем церемониться. Пусть переправу возглавит тот, кто знает реку.

Молодые люди стояли лицом к лицу, и разница в их росте и весе составляла не больше волоска. Стурму казалось, что он смотрит в запотевшее зеркало, в котором отражающееся лицо похоже на его собственное возрастом и чертами, но определённо не является им самим.

— Я с садовником, — предложила Мара. — Река и так достаточно коварна, даже если ориентироваться по ней правильно.

— Не припомню, чтобы я спрашивал твоего мнения, — ледяным тоном произнес Стурм, едва взглянув на эльфа.

Стурм посмотрел на реку. На самом деле переправиться через неё было не так уж сложно. В этом месте река была не шире тридцати ярдов, и над её берегами нависали огромные деревья — конечно же, вечнозелёные, а также голые платаны и гледичии. Ветви одних деревьев переплетались с ветвями других, образуя над рекой тонкую решётку, почти как шпалеры или…

… или паутина.

— Сайрен! — ликующе воскликнул Стурм. Мара недоумённо посмотрела на него, но Джек сразу всё понял и повёл упирающегося паука к широкому стволу одного из наиболее перспективных валлиновых деревьев.

— А теперь, леди Мара, — сказал Джек, пристально глядя на неё своими тёмными глазами. — Не будете ли вы так любезны, чтобы ваш паук перебрался через реку и проложил нам путь? Полагаю, вы можете возглавить этот отряд, мастер Стурм, если у вас есть прочный канат, за который можно держаться, и свободный путь через Вингаардские отмели.

— Вингаардский порог? — спросил Стурм. — Я-я думал, он к востоку отсюда. Он слышал много историй о коварном течении в самой восточной излучине реки. На самом деле его собственный прадед чуть не погиб на Пороге, тем самым положив конец целому роду Светлых Мечей, который должен был продолжиться после него. Светлые Мечи и жители средних течений не очень-то ладили, и рассказ Джека о Пороге заставил его сильно понервничать.

— В этих местах не так опасно, — объяснил Джек, — но река всегда обманчива. Возможно, поскольку я лучше знаком с Порогом и его особенностями, нам следует поступить так, как мы и планировали изначально, — я возглавлю отряд.

— Очень хорошо, — согласился Стурм, ухватившись за это благородное предложение. — В конце концов, ты же лемишиец по происхождению, Джек…

— Тогда решено! — воскликнул Джек, и его озорная улыбка стала ещё шире, когда Сайрен, подталкиваемый Марой и легонько пинаемый её сапогом, перебрался с валлина на платан, с платана на валлин и благополучно спустился на другой берег реки.

— Ты станешь хорошим рыцарем, Стурм Светлый Меч.

От берега к берегу протянулся прочный, вязкий канат, и отряд начал переправу через медленно текущую реку.

* * *

Вода здесь, где Джек решил переправиться, действительно была спокойнее, чем в других местах. Стурм одной рукой держался за канат, а другой — за поводья Луин; Мара следовала за ним, осторожно и умело ведя маленького Жёлудя по скользкой гальке. Впереди них Джек плыл по реке, он нырял, выныривал и отфыркивался от восторга, грациозный, как тюлень.

— Уже недалеко! — крикнул он, когда его голова показалась из водоворота, а тёмные пряди упали на лоб. — Ты будешь рассказывать об этом путешествии всем остальным рыцарям и маленьким Светлым Мечам — ты пересёк реку на спор с пауком!

Глаза Джека расширились в притворном удивлении. Стурм впервые улыбнулся ему.

— Ну и ну, мастер Светлый Меч! — воскликнул он. — Полагаю, под этими Орденами и Мерами скрывается кто-то стоящий.

Ухмыльнувшись, Стурм убрал мокрые волосы с глаз. В тот момент переправа казалась ему полной приключений и ярких событий, а воды Вингаарда — бурлящими вокруг него водоворотами.

Течение было таким сильным, что никто из них — даже лошади — не услышал приближения бандитов. Первая стрела упала, когда Джек миновал середину потока.

На них напала странная разношёрстная группа.

В подлеске толпились люди и хобгоблины, в масках и без, в цепях и кожаных доспехах, в кольчугах и вовсе без доспехов. С криками и улюлюканьем они выпускали стрелу за стрелой в незадачливых путников. К счастью для путешественников, нападавшие были не самыми лучшими лучниками. Большинство стрел пролетели мимо, не причинив вреда, но одна с резким стуком попала в седло Луин, напугав бедную кобылу гораздо сильнее, чем причинив ей боль. Но постепенно стрелы стали лететь всё ближе и ближе, по мере того как бандиты учились попадать в цель.

Джек спокойно, но пристально посмотрел на Стурма. Он подмигнул, и его чёрные глаза окинули взглядом окрестности: нависающие ветви, дюжину или около того врагов, ожидающих их на берегу.

— Готов ли ты сразиться с ними, Стурм Светлый Меч? — прошептал Джек, и в его голосе зазвучал шелест дубовых листьев. Из воды показался его меч, блестящий и мокрый.

— У меня... у меня нет оружия, Джек, — сказал Стурм. Он тут же пожалел о своих словах. Его голос звучал пронзительно, тонко и даже дрожал на фоне криков бандитов и свиста пролетающих мимо стрел.

— Чепуха! — С улыбкой воскликнул Джек. — Следуйте за мной, и я мигом вооружу вас!

Прежде чем Стурм успел что-либо сказать, Джек вскарабкался на паутину. Сам похожий на паука или, скорее, на канатоходца, он промчался по берегу под градом стрел, перепрыгнул на противоположный берег, где быстрым взмахом меча отправил хобгоблина кувырком на землю, забрызгав красный берег каскадом ярко-черной крови.

Джек небрежно поднял меч чудовища и перебросил его рукоятью вперёд Стурму, который поднял руку, закрыл глаза и взмолился Паладайну, чтобы рукоять попала к нему в руки первой. Прохладное, успокаивающее прикосновение цилиндрического металла к его руке говорило о том, что его молитвы были услышаны, и с самым храбрым боевым кличем он подтянулся на верёвке, пока его ноги не коснулись твёрдой земли, и он не бросился вверх по берегу, чтобы присоединиться к своему товарищу.

Отдуваясь и крича, оставляя за собой грязь и воду, Стурм выбрался на сушу и развернулся. В руке он сжимал тяжёлый меч гоблинов. Пока Стурм поднимался по берегу, пятеро бандитов окружили Джека. Джек Дерри кружился, пригибался и прыгал, воздух вокруг него был наполнен звоном стали. Казалось, что он вполне может справиться с этой пятёркой, но из подлеска выскочили ещё трое: два крепких хобгоблина и долговязый мужчина с длинным шрамом на губе.

Стурм повернулся лицом к уродливому трио. Они двигались низко и плавно, как завсегдатаи пабов, а не как солдаты.

«Это будет несложно», — подумал парень и, подняв меч в традиционном соламнийском приветствии, вступил в разворачивающуюся битву.

Через несколько мгновений он проникся здоровым уважением к бойцам из пабов. Гоблины были коренастыми, сильными и на удивление быстрыми, но ещё более опасным был Шрамогубый, худощавый бандит, который держался позади, держа наготове метательный кинжал и выжидая малейшего повода. Стурм жаждал заполучить родовой щит и двигался влево, держа гоблинов между собой и высоким смертоносным мужчиной.

Меньший из хобгоблинов, желто-зеленый негодяй с торчащими зубами, от которого воняло падалью, набросился на Стурма — раз, другой, третий. Каждый раз юноша парировал удары, и каждый раз его оттесняли все дальше и дальше, пока он не почувствовал, как его пятки увязают в береговой грязи. В отчаянии он бросился вперёд, быстро проскользнул мимо вытянутого меча существа и вонзил свой меч под его кожаный нагрудник, столкнувшись лицом к лицу с хобгоблином. Жёлтые глаза существа расширились и остекленели, тогда Стурм оттолкнул его в сторону, вытащил меч из его груди и повернулся лицом к его более крупному товарищу.

Огромный гоблин, размахивая дубиной размером с ногу Стурма, с грохотом опустил её на высокую траву, но Стурм ловко увернулся. На мгновение он оказался в поле зрения Шрамогубого, и долговязый мужчина шагнул вперёд, готовясь к броску. Но Стурм быстро отскочил в сторону от огромного хобгоблина, который к тому времени снова поднял дубину.

Чудовище опустило оружие, затем подняло его снова, но каждый раз Стурм был слишком быстр, а его движения — слишком неуловимы. За этим странным и смертоносным танцем Шрамогубый терял всё больше и больше терпения. Стурм наблюдал за высоким бандитом всякий раз, когда тот отводил взгляд от нападающего хобгоблина. Стурм видел, как мужчина делает шаг вперёд, делает ложный выпад, а затем сердито топает, когда его цель снова отпрыгивает в безопасное место

Так могло бы продолжаться до тех пор, пока Стурм не устал бы и гоблинская дубинка или летящий кинжал не попали бы в цель, если бы Шрамогубый прежде не потерял терпение. С криком досады высокий бандит метнул первый из своих кинжалов.

Кинжал вонзился в спину гоблина, и тот упал лицом в реку. Улыбаясь, Шрамогубый достал второй кинжал и метнул его в Стурма, который стоял, тяжело дыша, застыв от неожиданности и усталости.

Стурм увидел, как рука бандита взметнулась и выбросила кинжал, который пронёсся в воздухе, словно метеор. Затем что-то ударило его в бок, и он упал, а нож просвистел у него над ухом.

Джек Дерри склонился над ним с мечом в руке.

— Не вставай, Джек! — крикнул молодой садовник и развернулся к Шрамогубому.

Ошеломлённый и запыхавшийся Стурм попытался подняться на ноги, но не смог.

«Джек? — подумал он. Почему он назвал меня Джеком?»

Но времени на ответы не было. Джек Дерри бросился на Шрамогубого, который выхватил ещё один кинжал и метнул его прямо в живот Джека. Джек с почти неестественной быстротой взмахнул своим клинком, ловко отразив удар. Шрамогубый развернулся и бросился бежать, но внезапно пошатнулся: кинжал пролетел над головой Стурма и вонзился в основание позвоночника высокого бандита. Пробежав мимо Стурма со скоростью оленя, Мара выхватила кинжал из-за пояса Джека и заняла боевую позицию рядом с садовником.

Стурм с трудом поднялся. Он посмотрел в сторону реки, где лежали мёртвые тела семи бандитов, ставших жертвами ослепляющей скорости и безрассудства Джека. Но вдалеке показались ещё десять, а может, и двенадцать человек, которые размахивали мечами и кричали на грубом наречии Нераки.

— Убирайся отсюда, Джек! — Джек крикнул Стурму, который, встревоженный и сбитый с толку, ковылял в его сторону.

— И возьми её с собой, — сказал он, указывая на Мару. — Боги знают, что они с ней сделают!

— Н-но... — начал Стурм, но его прервали. Джек не желал ничего слышать.

— Уходи, Джек! — крикнул садовник самым громким голосом, для убедительности тряхнув своими тёмными волосами. — Защити эту женщину — и не забывай, что жёлудь далеко от дерева не упадёт!

Он угрожающе шагнул к Стурму, размахивая мечом. Стурм, убеждённый в том, что его товарищ сошёл с ума, отступил, а Мара бросилась к нему, схватила за руку и потащила на юг вдоль берега реки.

— Быстрее, Стурм! — прошептала она, перетаскивая его через корень валлина. — Сейчас у тебя есть шанс спасти меня!

Совершенно сбитый с толку, Стурм в последний раз взглянул на отважного садовника и отвернулся.

Хотя Сайрен и не был героем, он оказался достаточно находчивым, чтобы загнать лошадей на берег. Они нервно переступали копытами по высокой траве, а их большие выпуклые глаза то и дело возвращались к ускользающему пауку. Стурм вскочил на Жёлудя и усадил Мару в седло рядом с собой; она, в свою очередь, схватила Луин за поводья и повела в поводу большую соламнийскую кобылу. Как будто весь этот побег был спланирован за несколько месяцев, Жёлудь быстро и целенаправленно зашагал прочь, уводя их за пределы досягаемости луков и, наконец, за пределы слышимости.

Стурм оглянулся в последний раз, прежде чем ветви и подлесок скрыли от него реку. Джек стоял, храбро улыбаясь, в окружении иголок, веток и молодой листвы. Он насмехался над бандитами, размахивая мечом и пританцовывая в странной непристойной манере, которую Стурм, как ему казалось, помнил с каких-то забытых и туманных времён.

Бандиты пока держались в стороне. Джек продемонстрировал им своё мастерство владения оружием, и никто из них не хотел стать следующим, кто испытает на себе его фехтовальную технику.

Но это ненадолго. Стурм покачал головой, и его охватила глубокая печаль, когда он повернулся к тропе, ведущей вперёд, и оставил Джека Дерри позади. Если бы не Мара, он был бы рядом с садовником и сражался бы с нераканцами и хобгоблинами до победы или до смерти. Но она была беспомощной, хрупкой и…

— Не своди глаз с тропы, Соламниец! — скомандовала беспомощная, хрупкая малышка, схватив его за ухо и вернув его голову в нужное положение. — Я не позволю Джеку Дерри рисковать своей глупой шеей ради того, чтобы ты сломал свою!

* * *

Они ехали молча, погрузившись в свои мысли. Хотя Стурм едва знал садовника, он горько скорбел, спрятав лицо в тёмных складках капюшона. Но его скорбь была равна его недоумению.

— Джек, — наконец сказал он Маре, когда они вдвоём ехали на юг в сгущающихся сумерках. — Почему он назвал меня Джеком?

Эльфийка запустила руку в меховые одежды, покрывавшие её. Лунный свет заиграл на серебряной флейте в её руке.

— Чтобы они напали на него, а не на тебя, простофиля, — ответила она и поднесла флейту к губам.

— Я не понимаю, Мара, — сказал Стурм, прерывая первые ноты музыки.

— Помнишь ловушки и засады, о которых тебе рассказывал Джек? Те, что этот Бонито...

— Бонифаций, — перебил его Стурм. — Лорд Бонифаций из Туманной Обители.

— Бонифаций, Бонито... — пренебрежительно произнесла Мара. — Тот, кто пытался заманить тебя в ловушку или уничтожить. Насколько я понимаю, Джек решил, что бандиты — это одна из ловушек.

— И называл меня Джеком... — Начал Стурм, когда его осенила идея.

— Это означало, что другой юноша был тем, кого они искали, — сказала Мара. — Тот, кто мог бы совершить какую-нибудь глупость и, как в Соламнии, задержать их всех, пока мы будем убегать.

— Так Джек был… притворялся мной! — воскликнул Стурм, тщетно пытаясь повернуть Жёлудя обратно.

— Все ли Светлые Мечи такие сообразительные? — с иронией спросила Мара. — Держите свою кобылу, мастер Стурм, пока она не утащила нас в Нераку!

* * *

Тьма наступила внезапно и быстро, как это часто бывает в конце зимы. Стурм бродил по высокой траве и полям, безуспешно пытаясь найти дорогу к Дан Рингхиллу. Западный Лемиш казался таким же безликим, как лунная поверхность, и почти таким же негостеприимным.

Насколько Стурм мог видеть, вокруг не было ни фонарей, ни ламп, в воздухе не пахло печным дымом, не было слышно ни мычания скота, ни лая сторожевых собак. Это была необитаемая местность, где не было никаких ориентиров.

Стурм спешился. Перед ним простиралась сельская местность, а облака так плотно закрывали звёзды, что он не мог отличить север от запада, не говоря уже о том, чтобы определить направление по небесам.

— Вот тебе и Лемиш, — с отвращением произнес он. — Это всего лишь пастбище.

Мара осталась в седле, прищурившись, пока ее острые эльфийские глаза осматривали все возможные горизонты.

— Дан Рингхилл где-то здесь, — сказала она. — В этом я уверена.

Трава позади них зашевелилась, и Сайрен выбрался на открытое место, волоча за собой единственную белую нить паутины.

— Я думал, ты уже бывала в этих краях, — сказал Стурм, глядя на девушку.

— Так и есть, — тихо ответила Мара. — Я однажды уже встречалась с Джеком Дерри — недалеко отсюда.

— Что? Как ты с ним познакомилась? И кто такой Джек Дерри на самом деле? — спросил Стурм, из любопытства переступая черту соламнийской вежливости. В конце концов, эльфийка могла бы рассказать ему что-то, что помогло бы им добраться до деревни, до Вейланда Кузнеца и в конечном счёте до безопасного места.

— Готова поспорить, он ждёт нас в Дан Рингхилле. Первый шаг к тому, чтобы найти эту деревню, — понять, где запад, а где восток. Восход солнца подскажет нам это достаточно быстро.

Она посмотрела на него сквозь меха, её тёмные глаза были полны вопросов.

— Ты же знаешь, что это не так, — проворчал Стурм. — То есть не так быстро. В сельской местности полно бандитов, и нам лучше не разбивать лагерь среди них.

— Тогда мы будем двигаться по звёздам, — заявила Мара и снова поднесла флейту к губам.

— По звездам? — скептически спросил Стурм. — Миледи, взгляните на облака…

Но эльфийка закрыла глаза, и из её инструмента полилась жутковатая музыка. Это была квалинестийская песня, посвящённая Книге Гилеана. Резкие отрывистые ноты наполнили влажный воздух вокруг них, и Стурм беспокойно огляделся, уверенный, что музыка выдаст их бандитам.

Мара играла, и её волосы сияли серебром. На мгновение Стурму показалось, что она светится, но потом он заметил, что такой же свет разливается по его рукам и плечам, по шее Желудя и каштановым бокам Луин, которая шла позади них. Белый Солинари пробился сквозь плотную завесу облаков, и дорога впереди и позади него стала такой же ясной и ослепительной, как в полдень.

— Как я и опасалась, — сказала Мара, песня закончилась, и облака вернулись. — Мы отклонились немного к югу. Мы снова выйдем к реке, если будем идти в том же направлении.

— Каким образом… как тебе это удалось? — Спросил Стурм, решительно сворачивая с тропы, по которой упрямо шла маленькая кобылка.

— Лад Гилеана, — тихо сказала Мара, — с Высоким ладом Паладайна, включающим тишину. Когда ты их соединяешь, получается песня... откровения. Она разгоняет тучи и прогоняет ночь, успокаивает воды, чтобы ты мог заглянуть на дно пруда или реки. В руках великих бардов она срывает маску с лицемерного сердца.

Она улыбнулась Стурму, который затаил дыхание, глядя в её карие глаза.

— Но я не великий бард, — тихо заключила эльфийка. — С моей музыкой нам повезло лишь на мгновение изменить погоду.

Стурм покраснел и кивнул, ещё раз дёрнув за поводья Жёлудя.

— Что ж, тучи разошлись достаточно далеко, — сказала Мара, указывая на восток. — Вот наше направление. Там, дальше, начинается Темнолесье.

— Но как в Темнолесье мы найдём Дан Рингхилл? — спросил Стурм. — Звёзды нам этого не скажут. Если бы только с нами был Джек Дерри!

— Ах, но ведь Джек остался где-то выше по течению или… словом, в другом месте, — сказала Мара. — Он оставил нас в живых, но ни с чем.

— Он верил, что я смогу найти дорогу, — безутешно пробормотал Стурм. — Он верил, что я сын своего отца и что я более находчивый, чем кажусь.

— Мой дорогой мальчик, — сказала Мара с кривой улыбкой, — что, во имя Семерых, заставляет тебя так думать?

— Он сказал мне, — ответил Стурм, — что жёлудь далеко от дерева не упадёт. Что ещё это может быть, кроме разговоров об отцах и сыновьях?

— Может, что-то более… древесное? — спросила Мара. — Или простая загадка, которую ты скрываешь за мыслями об отцах? В конце концов, Джек не мог указать тебе дорогу к Дан Рингхиллу. У разбойников есть уши, и они будут преследовать нас, как гончие псы.

Стурм кивнул. В этом был смысл. В конце концов, Джек был мастером скрывать правду и загадывать загадки. Сидя верхом на всё более непослушном коне, Стурм вспоминал всё, что знал о деревьях, садоводстве и мифическом древнем календаре дриад, который, предположительно, был основан на символизме деревьев. Ничего не помогало. Ему казалось, что он снова оказался в лабиринте замка ди-Каэла или в гуще тумана Зелёного Человека.

Конь дернулся еще раз, и он яростно дернул его за поводья. — Клянусь богами, Желудь! он огрызнулся. — Если ты не...

Он замолчал, услышав смех Мары.

— И что теперь? — воскликнул он, но эльфийка рассмеялась еще громче.

— Отпусти поводья, Стурм Светлый Меч, — сказала она, переводя дыхание.

— Прошу прощения?

— Подумай головой, Стурм. Кто из нас знает дорогу в деревню Дан Рингхилл?

Стурм медленно и неохотно разжал ладонь. Поводья безвольно упали на холку Желудя, и, почувствовав свободу, маленький жеребец развернулся и уверенно зашагал на восток, потом на юг, а затем снова на восток. Мара снова заиграла на лютне и на этот раз запела старую песню из Квалиноста, добавив к ней не менее древние слова:

 

Солнце смотрит с неба, озаряя день,

Скрывшись оставляет нам ночную тень...

Светлячки и звезды в сумраке горят,

Листья опадают, а деревья спят...

 

Птицы улетают прочь от холодов,

Двигаясь на север по путям ветров...

Мрак окутал землю и снега зимы,

Но весна наступит и не станет тьмы...

 

За закатом снова следует рассвет,

И природа снова обретает цвет

Зеленеют листья и журчит река

Птицы вновь щебечут где-то в облаках...

 

(перевод мой, приблизительный)

Впереди среди тусклой растительности показались зелёные участки. Желудь наклонился, осторожно пощипал один из них и начал медленно продвигаться по новой тропе. Луин последовала за ним, тоже пощипывая траву и прокладывая тропу за ними. Чуть дальше высокие кусты двигались и шелестели, показывая, что паук Сайрен, как всегда, крадётся за ними.

Не успели они пройти и двадцати ярдов, как впереди тоже зазвучала музыка. Плавный, красивый пассаж присоединился к пению Мары, и Стурм закрыл глаза, представляя, как перед его внутренним взором, словно волшебный поток, струится жидкое серебро.

Итак, Вертумн снова вернулся к музыке. Стурм откинулся в седле, отдавшись на волю Жёлудя и мелодии, которая звучала вокруг него. Хотя песня Зелёного Человека неизменно приводила к… испытаниям, она также вела в Южные Темнолесья. И несмотря на трудности и опасности, это была цель его путешествия.

Они продолжали путь, и, несмотря на то, что вокруг была непроглядная ночь, на сердце у Стурма стало намного легче. Загадка Джека Дерри была пустяком по сравнению с тайнами, которые ждали их впереди. Но разгадка одной тайны давала надежду на разгадку другой. Дорога впереди уже не казалась такой пугающей, и, когда вдалеке забрезжили огни Дан Рингхилла, Стурм представил себе кузницу, заново выкованный меч, и Вертумна, поверженного в первый день весны.

Всё это казалось возможным, даже вероятным. Он ощутил прилив адреналина от предвкушения приключений, сражений на мечах, верховой езды, тайн и прекрасных женщин. Он откинулся в седле, задев спящую Мару, которая что-то пробормотала и крепче обхватила его за талию. На мгновение ему показалось, что это путешествие — то, для чего он был рождён.

Он не замечал мужчин, пока они не поднялись, словно туман, из высокой травы, — внезапно, быстро и бесшумно. Мужчина, стоявший впереди, — смуглый, сухощавый человечек — улыбнулся и поднял руку.

— Доброй ночи, Стурм Светлый Меч! — крикнул он. Его речь на общем была беглой, но с лемийским акцентом.

"Старый добрый Джек Дерри, — восхищённо подумал Стурм. — Такой же быстрый в пути, как и с мечом."

— Эй, там! — крикнул он, спешиваясь. А затем, более официально и по-соламнийски:

— К кому я имею честь обращаться?

— Капитан Даир из ополчения Дан Рингхилла, сэр! — объявил суровый коротышка, комично вытянувшись по стойке «смирно». — Получил приказ защищать западные подступы.

Стурм с удивлением оглянулся на Мару, которая тёрла глаза и выпрямлялась в седле.

Стурм шагнул вперёд, снял перчатку и протянул руку в традиционном для Соламнии жесте. Капитан Даир робко и неуклюже протянул свою руку, и двое мужчин обменялись приветствиями на равных.

Стурм кивнул и улыбнулся ополченцу, который медленно улыбнулся в ответ, прищурив голубые глаза, в которых теперь читалось новое, странное веселье.

— Мастер Стурм Светлый Меч из Соламнии, — объявил капитан, крепче сжимая руку юноши, — я арестовываю вас как захватчика во имя друидессы Рагнелл!

Теперь он мог вернуться в Башню.

Бонифаций наблюдал за арестом Стурма с верхних ветвей далекого валлина. Подзорная труба, которую он взял с собой, была запотевшей, но исправной. Он видел, как мальчишка протянул руку, как капитан пожал ее, как дружеские жесты стали натянутыми и неприятными, и как ополченцы увели их всех — лошадей, эльфийскую госпожу и Светлого Меча — в сторону города Дан Рингхилл, где старая друидесса председательствовала на разгневанном трибунале.

Лучший фехтовальщик Соламнии плотнее закутался в свой тёмный плащ и задрожал от удовольствия. Издалека, в зловещем красном свете луны, он был похож на огромного ворона или какое-то невообразимое существо с крыльями летучей мыши, устроившееся на вершине огромного дерева. Весенний ветер стих у подножия Валлина, и в верхних ветвях царила настоящая зима, мёртвая и неподвижная. Пар от дыхания Бонифация поднимался в полуночный воздух, словно призрак.

"Пусть старая ведьма заберёт мальчишку", — подумал Бонифаций. Он спустился с дерева, как паук.

Пусть его повесят, или сварят, или сделают с ним что-нибудь ещё в этих варварских деревнях Лемиша. По местным меркам это было бы совершенно законно.

Что ж, это может даже пробудить совет от его пресловутого сна в Башне, где Клятва и Мера ржавеют в сундуках. Смерть подопечного может подтолкнуть Гунтара Ут-Вистана к давно назревшим вторжениям на юг. Тогда жители Дан Рингхилла, Темнолесья, всего Лемиша, а позже Трота и Нераки узнают, что значит нарушать Кодекс и Меру.

Но даже если бы лорд Гунтар не покинул Башню, если бы мальчик остался неотомщённым, а Лемиш — нетронутым, если бы эта ночь ознаменовала конец всему, Бонифаций всё равно был бы доволен. Ведь долгие десятилетние войны наконец-то закончились бы.

Лорд Бонифаций из Туманной Обители вскочил в седло своего вороного жеребца. Быстро, с грацией, отточенной в конных сражениях на близком расстоянии, он развернул коня и поскакал к реке Вингаард, мысленно повторяя древнюю молитву.

* * *

Они выросли вместе, Ангрифф и Бонифаций. В обращении с мечом и книгой, в верховой езде и хитрости, в их первых набегах на огров Блода и в пограничных войнах с людьми Нераки разница между ними была едва заметна. Только в верности Клятве и Мере они отличались друг от друга.

Для Бонифация Орден был жизнью, а его правила и ритуалы — дыханием этой жизни. Он с благоговением заучивал наизусть книгу за книгой, посвященые Мере, с их подробными главами, списками, оговорками и исключениями, так что его товарищи улыбались и называли его «следующим Верховным судьей».

Они улыбались, потому что восхищались им. В этом юный Бонифаций был уверен, и на протяжении всего периода обучения на сквайра и до первых списков рыцарей его уверенность подкреплялась буквой, законами и ограничениями, установленными Орденом с тех пор, как Винас Соламн впервые взял в руки перо.

Он не понимал своего друга Ангриффа, для которого и «Кодекс», и «Мера» были скорее игрой. Иногда Бонифация мучили боль и тревога из-за того, что наступит время, когда ему придётся оставить Ангриффа позади, когда его собственные усердие и серьёзность расцветут в розе истинного рыцарства, а Ангрифф станет посмешищем, поучительной историей для юных искателей, которая покажет, что таланты, привлекательная внешность и щедрая душа не делают тебя рыцарем. Он ожидал, что так и будет, но Ангрифф тоже стал сквайром, а затем и рыцарем Короны и блестяще проявил себя в Четвёртой Неракской Кампании.

Менее преданного друга возмутило бы то, что этот блестящий ум, эти таланты растрачиваются на игры, музыку и поэзию, на что угодно, кроме долга и чести. Менее преданного друга это возмутило бы, но Бонифаций терпел Ангриффа, надеясь вопреки очевидным фактам, что наследник благородного рода Светлых Мечей, сын Эмелина и внук Байярда Светлого Меча, обратится к дисциплине и будет находить радость в том, чтобы каждое его действие соответствовало непреклонному закону Меры.

Несмотря ни на что, Бонифаций надеялся. Так было до тех пор, пока его друг не вернулся с востока.

Новобрачный Ангрифф пропал на месяц в пустошах Восточных Дебрей, и все, кроме его юной невесты Илис, считали его погибшим. Сам Бонифаций стоял на Рыцарской Шпоре рядом с этой прекрасной девушкой, чьи глаза были красными и опухшими от долгих слёз, и говорил ей, чтобы она не плакала и, смирившись, надела зелёную мантию вдов Соламнии.

Конечно, он не уговаривал её с ненавистью в голосе. В конце концов, для Ордена наступили тяжёлые времена, и враждебные силы собирались повсюду. Он просто прикинул шансы, которые были совсем не в пользу Ангриффа.

Она послушно кивнула и приказала соткать мантию. Зима сменилась весной, прежде чем швея закончила вышивать фамильный знак феникса. За две ночи до того, как Илис облачилась в церемониальную мантию и стала вдовой по закону и по обычаю, Ангрифф Светлый Меч выехал с Равнин Соламнии и медленно поднялся по Крыльям Хаббакука к воротам Башни Верховного Жреца. Он был таким грязным и мокрым, что лошадь и всадник сливались в одно целое, и первые стражники чуть не натянули луки, приняв его за кентавра.

Илис спрятала мантию на дне своего свадебного сундука, обитого кедром, чтобы достать её и надеть только через пятнадцать лет. И все они поспешили к главным воротам, чтобы поприветствовать её мужа. Сердце Бонифация ликовало, его радость была чистой, удивительной и безграничной…

Пока он не принял поводья у своего уставшего друга и не увидел перемену в его глазах.

Что-то произошло в пустошах Восточных Дебрей. Ангрифф никогда не говорил об этом или о своём возвращении домой, но то, как легкомысленно он относился к Клятве и Мере, приводило Бонифация в ужас. Закон и жизнь, казалось, были игрушками для легкомысленного Ангриффа, который с того дня соблюдал лишь самые основные правила. Он не подчинялся приказам начальства, если считал их безрассудными или жестокими, легко прощал неповиновение своим солдатам, не одобрял проверку боем и избегал любых церемоний, потому что они «больше его не интересовали».

Бонифация ещё больше ужасало то, что Ангрифф Светлый Меч не подчинялся ни власти, ни судьбе. Совет обратил внимание на его неподобающее поведение, потому что его мастерство владения мечом достигло небывалых высот. Это было единственное подходящее слово. Ангрифф Светлый Меч вытворял с мечом такое, о чём никто и не мечтал ни до него, ни после. Они с Бонифацием учились у одного мастера. Движения их мечей были практически одинаковыми, но в руках Ангриффа Светлого Меча с оружием происходило нечто невероятное. Казалось, что меч сам прокладывает себе путь, и Ангрифф следует за ним. В его фехтовании появилось что-то безрассудное и свободное, и ни одно из проверенных временем правил и классических движений Бонифация не могло этого объяснить.

Бонифаций наблюдал, завидовал и искал время и место, чтобы продемонстрировать свои навыки старому другу.

Он нашёл его на Летнем Турнире, который проводился в триста двадцать третьем году после Катаклизма. Двести рыцарей собрались в крепости Телгаард, и Ангрифф с Бонифацием впервые приняли участие в «Барьерах меча» — состязании в фехтовании, которое традиционно проводится на второй день турнира.

Раньше всегда только один из трёх великих мечников Соламнии входил в Барьеры Меча: в один год это был Ангрифф, в другой — Бонифаций, а в третий — Гунтар Ут-Вистан. Это было негласное соглашение, которое давало другим рыцарям возможность проявить себя и позволяло избежать ожесточённого соперничества, характерного для многих видов деятельности.

323 год был годом Ангриффа. Хотя многие рыцари были удивлены, а некоторые и возмущены тем, что имя Бонифация было внесено в список участников турнира, он имел на это право и был желанным гостем, как и любой другой. Поэтому протест был подавлен, и хотя Гунтар Ут-Вистан отказался разговаривать с Бонифацием на банкете накануне турнира, Ангрифф был великодушен и дружелюбен и пошутил о возможности их встречи на турнире на следующий день.

Бонифаций промолчал. Всю ночь он спал урывками, ему снились вспышки клинков и солнечный свет, и на следующее утро он проснулся с затекшими руками, словно всю ночь сражался в этих снах.

Ангрифф, казалось, спал крепко и безмятежно, как огромное дерево в разгар зимы. Он проснулся в хорошем настроении, напевая старую песню о мечах и зверях, и тут же пригласил Бонифация в свою палатку позавтракать. Пока они ели, Бонифаций не мог смотреть на Ангриффа. Движение руки его старого друга, протягивающей ему кусок фрукта или хлеба, пугало его, как внезапное шуршание гадюки в сухих листьях, и в то утро его размышления были поверхностными и бесплодными.

Арена была в точности такой, как её описывали в преданиях. Круг в саду был двадцать футов в диаметре и не имел никаких препятствий или помех, хотя сам сад был заросшим, а над землёй простирались ветви огромного оливкового дерева. Это было спокойное место, где воцарилась тишина перед тем, как во второй половине дня зазвенят мечи, но Бонифаций слышал, как оно гудит, словно улей, наполненный предвкушением и неясной угрозой.

Первые раунды «Барьеров» прошли в обычном режиме и в дружеской атмосфере. Опытные фехтовальщики сражались с новичками, которые уходили с поля боя, радуясь, что правила турнира предусматривали использование лёгких мечей с тупыми концами, как на всех летних играх.

Первый соперник Бонифация едва не застал великого рыцаря врасплох, заработав одно очко, а затем и второе, пока его знаменитый противник с тревогой оглядывал толпу.

Может быть, это из-за Ангриффа Светлого Меча? Так гласил слух. В Башне все были уверены, что эти двое сойдутся в поединке во второй половине дня, и поползли слухи и ставки. Что победит: талант Ангриффа или знания Бонифация? Одержит ли верх необузданное вдохновение мистика над прекрасной точностью и отточенным мастерством усердного ученика?

Бонифаций снова сосредоточился на том, что происходило вокруг, — на первом из своих противников. С молниеносной, почти математической точностью он повалил юношу на землю и приставил закруглённый кончик своего меча к горлу беспомощного противника. Бонифаций быстро отвернулся, снова отбросив мысли об Ангриффе Светлом Мече, и направился к месту, где он мог отдохнуть и дождаться второго противника.

Гунтар Ут-Вистан, секундант лорда Светлого Меча, опоздавший на следующий поединок на десять минут, пробирался сквозь ропщущую толпу. За ним следовал сам Ангрифф, которому потребовалось больше времени, чтобы добраться до круга, чем на то, чтобы расправиться со своим противником, юным Медоком Инверно из Зериака. Этот манёвр был настолько быстрым и неожиданным, что граничил с глупостью. Вместо того чтобы парировать первый неумелый выпад сэра Медока, Ангрифф просто шагнул вправо, уйдя с пути неуклюжего парня, переложил клинок в левую руку и одним лёгким движением обезоружил Медока, сбил его с ног и прижал к земле.

Ангрифф отступил и отдал честь своему противнику, который лежал на спине и яростно сверкал глазами. Внезапно, поражённый лёгкостью и быстротой происходящего, Медок невольно рассмеялся.

— Это не обычный рыцарь, — сказал он, — которого так жестоко победил мастер фехтования и который теперь наслаждается жизнью и рассказывает об этом! Я был достойным противником для вас, лорд Ангрифф!

Ангрифф рассмеялся вместе с ним и жестом, одновременно любезным и уважительным, наклонился вперёд и помог молодому рыцарю подняться на ноги. По всему Барьеру Мечей раздались перешёптывания и вежливые, недоумённые аплодисменты.

Бонифаций тихо кипел от злости, его пальцы чесались, сжимая рукоять меча. Этот человек достаточно долго насмехался над Клятвой и Мерой, и, судя по смеху Медока, эти насмешки были подобны болезни, которая распространялась и заражала молодых и впечатлительных.

После первого раунда «Барьеров» осталось восемь рыцарей. Снова жребий был брошен в шлем и встряхнут, и на этот раз по ложам и балконам, где сидела нетерпеливая толпа, пронёсся разочарованный вздох. Ибо в следующем поединке должны были сразиться Бонифаций и Ангрифф. Все надеялись, что эта встреча затянется; они хотели наслаждаться предвкушением весь долгий день летнего солнцестояния, пока вечером, при свете фонарей, среди светлячков и сверчков, лучший фехтовальщик Соламнии не выйдет победителем в финальном поединке. Но настоящее напряжение турнира скоро спадёт, и все остальные испытания станут лишними, как мелкий дождь после грома, бури и молний.

Но буря всё равно приближалась, и воздух потрескивал, пока двое мужчин готовились к поединку: Ангрифф со своим секундантом Гунтаром Ут-Вистаном и Бонифаций со своим секундантом, молодым смуглым воином Тиберио Ут-Матаром, чья семья исчезнет с лица Соламнии вместе с гербом в последующие десять лет. Буря приближалась, когда четверо мужчин вошли в круг и двое бойцов надели кожаные шлемы и льняные накидки "Барьеров".

Долгая тихая прелюдия закончилась, воины отошли к краю круга — Ангрифф и Гунтар встали в самой восточной его части, Бонифаций и Тиберио — в западной, — и все замерли в ожидании сигнала трубы, возвещающего о начале поединка.

Ангрифф, словно ветер, пронёсся по освещённому кругу. Бонифаций развернулся, отступил и дважды попытался напасть на него, но Ангрифф, казалось, был повсюду, кроме как на острие меча. Дважды их клинки скрещивались, и оба раза Бонифаций отступал, делая всё возможное, чтобы отразить последующую атаку.

Уже через несколько секунд Бонифаций понял, что проиграл. Он слишком долго был фехтовальщиком, чтобы не знать, когда он оказывается в невыгодном положении, когда его противник оказывается более искусным, быстрым, сильным и дерзким, чем он мог себе представить. С самого начала исход поединка был лишь вопросом времени. Если бы Бонифаций превзошёл самого себя, сражаясь с такой яростью и бравадой, которых он никогда не испытывал, он мог бы отсрочить поражение на три или четыре минуты, но не более.

«О, пусть я не выставлю себя дураком!» — отчаянно, в панике твердил он себе. «Что бы со мной ни случилось, пусть я не буду всеобщим посмешищем!» Затем он бросился на противника в последней, безнадёжной атаке, выставив меч, как копьё на ристалище.

Казалось, что его молитвы были услышаны в тот же миг. По какой-то причине — то ли из-за избытка сил, то ли из спортивного интереса, то ли просто из милосердия, Бонифаций так и не понял — Ангрифф подпрыгнул, ухватился за низко нависающую ветку оливкового дерева и грациозно перемахнул через неё, приземлившись после ловкого сальто в десяти футах от того места, где он стоял. Несколько молодых рыцарей зааплодировали и заулюлюкали, но в зале в основном царила тишина, а удивление смешивалось с недоумением и восхищением.

Но Бонифаций, стоявший на краю круга, почувствовал, что от позора его спасла лишь глупость старого друга.

— Совету предлагается внести ясность! — заявил он, подняв меч в традиционном жесте перемирия.

— Запрос принят, лорд Бонифаций, — озадаченно ответил лорд Альфред Мар-Кеннин, выглядывая с балкона под красным знаменем, с которого судьи турнира могли наблюдать за происходящим. Поднимать вопрос в разгар турнира было приемлемым, но редким поведением. Обычно это делалось в случае нарушения правил честного боя.

Этот случай не был исключением. Бонифаций мысленно пробежался по своим обширным познаниям в области права, вспоминая годы учёбы, чтобы найти одну фразу, одно постановление в «Положении о турнирах», которое могло бы...

Конечно. Тридцать пятый том, не так ли?

— Принесите мне, пожалуйста... тридцать пятый том «Меры».

Нахмурившись, лорд Альфред отправил оруженосца за томом. Бой был приостановлен, пока наблюдавшие за происходящим рыцари переминались с ноги на ногу и строили догадки, ожидая, какое же пыльное правило припасёт лорд Бонифаций из Туманной Обители. Ангрифф снова запрыгнул на ветку и вскарабкался между двумя сучьями огромного дерева, где и устроился в ожидании возвращения оруженосца.

Книгу вынесли на балкон в сопровождении двух мудрецов в красных одеждах. Лорд Стефан взял книгу, держа её так, словно она была сделана из стекла, и передал лорду Альфреду, который положил её себе на колени и выжидающе посмотрел на Бонифация.

"Клянусь своей Клятвой и Мерой, пусть всё будет так, как я помню, — подумал мечник. Пусть всё будет так; о, пусть всё будет именно так, именно так..."

— Есть, — начал Бонифаций, — если я правильно помню... есть упоминание в «Мере турниров»...

Он сделал паузу и многозначительно кивнул в сторону окружавших его рыцарей.

— …полностью излагается в конце тридцать пятого тома «Соламнийской Меры» и на первых семидесяти страницах тридцать шестого тома… там есть упоминание о сохранении целостности круга в «Барьерах мечей».

— Действительно, есть, — ответил один из мудрецов, согласно кивнув лысой головой. — Том тридцать пять, страница двести семьдесят восемь, седьмая статья, второй подраздел.

Лорд Альфред склонился над книгой и быстро пролистал несколько страниц. Ангрифф спрыгнул с ветки и сел в центре круга, склонив голову набок, как ястреб, и внимательно прислушивался.

— Посреди состязаний Барьеров Мечей, — читал он, — будь то в день летнего солнцестояния, или в день зимнего солнцестояния, или в праздник Йоля, любой рыцарь, покинувший круг во время испытания или состязания, лишается своего меча.

Альфред Мар-Кеннин поднял глаза и растерянно моргнул.

— Это, конечно, разговор о круге, — согласился он, — но я не понимаю, какое отношение это имеет к делу?

— Всё просто, — объяснил лорд Бонифаций, теперь уже более уверенно, шагая в центр круга. — Когда лорд Ангрифф Светлый Меч оторвался от земли, чтобы… избежать моей атаки, он фактически покинул круг и тем самым нарушил условия Меры.

Последние слова прозвучали в полной тишине. Гунтар Ут-Вистан гневно шагнул вперёд, но Ангрифф удержал его, глядя на него с недоумением и удивлением.

— Ты не можешь победить его в честном поединке, — пробормотал Гунтар, — так что ты решил применить к нему... арифметику!?

Взгляд Бонифация не отрывался от лорда Альфреда Мар-Кеннина. В конце концов, после обсуждения с мудрецами он и совет примут решение по этому вопросу. Альфред в последний раз окинул взглядом каждого из участников, а затем задернул красный занавес перед балконом.

Они приняли решение меньше чем за час. Когда занавес раздвинулся, Бонифаций увидел встревоженное лицо лорда Стефана Переса. Лорд Бонифаций улыбнулся, ожидая хороших новостей.

Ангрифф сидел на земле, спокойный и отрешённый, глядя на кроны деревьев и на то, что было за ними: на сумерки и первые вечерние звёзды.

— Совет... не принял решения по данному вопросу, — провозгласил лорд Альфред, и рыцари, окружавшие его, затаили дыхание. — Но не стоит бояться. Когда совет не принимает решения, право судить на Турнире переходит к знатокам Турнира, согласно второму тому, странице тридцать семь, статье два, подпункту три.

— Подпункт второй, — поправил его лысеющий мудрец, благоговейно закрыв глаза.

Альфред вздохнул и кивнул, его голос звучал смиренно и тихо.

— Подпункт второй вышеупомянутой Соламнийской меры…

— Таким образом, — продолжил второй мудрец, невысокий седовласый мужчина, чья борода ниспадала поверх красной мантии, — Соламнийская академия принимает решение в пользу лорда Бонифация из Туманной Обители. Пусть лорд Ангрифф Светлый Меч откажется от использования своего меча в данном состязании.

Он знал, что это сложно, что это попахивает мошенничеством и крючкотворством, но он победил. Лорд Бонифаций скрывал свою радость, торжественно глядя через ринг на своего противника. Тиберио Ут-Матар не был таким хитрым. Он начал посмеиваться и злорадствовать, и даже холодный взгляд самого лорда Альфреда не заставил его замолчать.

Ангрифф улыбнулся и бросил меч. Тиберио шагнул в центр круга, где, согласно Мере, он должен был поднять брошенный клинок. Безмятежно и высокомерно Тиберио взобрался на сук и, отломив ветку длиной не более фута и шириной с палец, грубо бросил её на колени Ангриффу Светлому Мечу.

— Вот твоё оружие, Светлый Меч, — насмешливо крикнул он. — Дерево, которое забрало твоё оружие, должно вернуть тебе его обратно!

Бонифаций ухмыльнулся в ответ на дерзкое замечание своего секунданта, но Ангрифф только рассмеялся. Лорд Светлый Меч медленно и уверенно встал в центре Барьеров и протянул вперед оливковую ветвь.

— Так тому и быть, Тиберио, — тихо произнёс он. — Насколько я понял Условия, в них ничего не сказано о прекращении состязания. Я отдаю свой меч, но не себя.

Он спокойно повернулся к лорду Бонифацию, и в его тёмных глазах мелькнуло озорное выражение.

— Ну что ж, Бонано, — сказал он, используя детское прозвище, от которого они оба отказались, когда стали оруженосцами. — Давай закончим это? Один на один и мечом к мечу?

— Не будь дураком, Ангрифф, — горячо возразил Бонифаций и повернулся, чтобы уйти с арены и покинуть состязание.

— Если ты покинешь арену, то лишишься своего меча, — насмехался Ангрифф. — Том такой-то, страница такая-то, статья такая-то и так далее.

Бонифаций развернулся, борясь с собственным гневом. Из-за этого замечания он чувствовал себя маленьким и глупым, как мальчик, которого отшлёпали. Он холодно шагнул вперёд, направив меч на того, к кому обращался.

— Вопрос по существу, — сказал он с настойчивостью и мольбой в голосе. — Продолжается ли состязание в соответствии с Уставом?

К этому моменту лорд Альфред был совершенно сбит с толку и повернулся к учёным. Две головы, одна лысая, другая седая, на мгновение склонились друг к другу, а затем повернулись к совету — как единый фронт из двух человек.

— Мы найдём лорда Ангриффа, — сказали они в унисон.

— Подумай дважды, Ангрифф, — настаивал Альфред, но Бонифаций уже бросился в атаку, намереваясь одним мощным ударом меча разрубить жалкое оружие. Ангрифф отступил в сторону, едва двинув оливковой ветвью, но она отразила ужасный удар. Бонифаций упал на колени, не удержавшись на ногах. Его шлем сполз на глаза, и откуда-то из толпы зрителей донёсся слабый, приглушённый смех.

В ярости Бонифаций выпрямился и атаковал Ангриффа, его клинок со свистом рассек вечерний воздух. Ангрифф пригнулся, уклоняясь от атаки, и быстро поднялся, ударив веткой по лицу противника. Бонифаций в ярости бросился вперед, потеряв равновесие, но его клинок скользнул мимо увернувшегося лорда Светлого Меча. Рассмеявшись, Ангрифф с невероятной скоростью опустил ветку на обнаженное запястье своего старого друга. С треском конечность переломилась надвое, и Бонифаций, вскрикнув, выронил меч. Ангрифф подхватил клинок и, не успели зрители моргнуть, прижал его тупым концом к шее Бонифация.

— Думаю, я победил, Бонано, — заявил он. — Даже согласно Мере.

* * *

Вот почему Бонифацию пришлось убить Ангриффа. Потребовалось двенадцать лет, чтобы появился шанс: замок Светлых Мечей был осаждён, и спасение гарнизона зависело от прибытия Агиона Стража Пути и подкрепления из замка ди-Каэла.

Именно Бонифаций сообщил бандитам, по какой дороге поедет сэр Агион, какова численность отряда и где из-за особенностей местности, внезапности нападения и выгодной позиции рыцари будут наиболее уязвимы для засады. Его слова лишили надежды Ангриффа Светлого Меча, и он был уверен, что Ангрифф приведёт гарнизон и будет сражаться с крестьянами до последнего.

Замести следы было несложно. Они выехали из замка Светлых Мечей посреди ночи и вернулись на следующее утро до восхода солнца. Бонифаций взял с собой только одного рыцаря, новичка с бледным лицом из Лемиша, чьего имени он даже не мог вспомнить. Кроме того, их сопровождали трое, а может, и четверо пехотинцев. Солдаты были расходным материалом: он отдал их бандитам, и их тела затерялись среди прочих трупов, когда бандиты напали на Агиона. В последующие недели Рыцарь стал удобным козлом отпущения.

Но самое главное, Ангрифф Светлый Меч был повержен.

Двенадцать лет могут разжечь жажду мести до такой степени, что вы рискнёте всем, чтобы её утолить. Бонифаций был готов стать тем последним человеком, который погибнет при осаде замка, если это поможет ему увидеть смерть лорда Ангриффа Светлого Меча.

Даже в самом конце Ангрифф не отступил от своих принципов. Там, где настоящий командир из Соламнии пал бы вместе с замком, лорд Ангрифф пожертвовал своей жизнью ради гарнизона, сдавшись крестьянам и тем самым выкупив их всех.

Включая Бонифация.

Даже сейчас, спустя шесть долгих лет после того, как Ангрифф вышел в метель и направился к далёким огням, двое верных пехотинцев следовали за ним, как безумные вассалы, как гончие псы.

Спустя восемнадцать лет после того солнечного летнего дня в Барьерах Бонифаций отчётливо помнил оба этих своих поражения.

Вот почему мальчик Стурм должен был умереть. Потому что род Ангриффа Светлого Меча должен был прерваться, чтобы усмирить всю дикость, что таилась в этом роду, чтобы положить конец любому нарушению Меры и Кодекса, прежде чем подобное предательство снова проникнет в Орден.

Бонифаций размышлял об этом. Пока его вороной жеребец преодолевал расстояние от реки Вингаард до Башни Верховного Жреца, Бонифаций глубоко и долго размышлял, погрузившись в хитросплетения своего сердца.

Деревня состояла всего из двух хижин и большого центрального дома, которые теснились на самом краю Южного Темнолесья. Казалось, что она скорее вырастает из леса, чем граничит с ним, и было трудно сказать, где заканчивается деревня и начинается лес.

Дан Рингхилл был ярко освещён в эту глухую ночь: в каждом окне горели свечи, горожане стояли на ступенях и на улицах с факелами и фонарями. При других обстоятельствах и в другой компании Стурм мог бы счесть это место привлекательным, праздничным — даже, по-деревенски, милым. Но не сегодня: вся деревня собралась, чтобы посмотреть на пленников, и приём был недружелюбным.

Стурм пробирался впереди ополченцев, ловя на себе ледяные взгляды. Дети были слишком худыми. Это было первое, что он заметил. Один из них, а затем и другой вышли вперёд, протягивая руки в традиционном для попрошаек жесте, но взрослые оттащили их, отчитывая холодными, отрывистыми фразами на лемишском.

Стурм нахмурился, пытаясь уловить в разговоре слова на соламнийском или общем. Он не слышал ничего, кроме лемишского языка с его протяжными гласными и паузами, похожими на отдалённые голоса на другом этаже дома.

Время от времени кто-нибудь бросал в него какие-нибудь предметы. Засохшая грязь, навоз и перезрелые фрукты вылетали из толпы и катились по твёрдой грунтовой дорожке, но атаки были вялыми, и ни один из снарядов не попал в цель.

Мара тихо шла позади него под удивительно бережной охраной крупного грубоватого крестьянина, которого капитан Даир называл Ороном. Сам Даир сопровождал Стурма, его отряд был осторожным и решительным, но не жестоким.

— Что они говорят, капитан? — Стурм спрашивал об этом не раз, но Даир не отвечал. Его проницательный взгляд был прикован к деревенской ратуше, стоявшей впереди, где посреди площади горел костёр. Когда они приблизились к костру, двое стражников повели Желудя и Луин сквозь толпу к деревенским конюшням. Стурм наблюдал за ними, пока мог видеть в темноте и обманчивом свете факелов. Где бы ни находились конюшни, кузница должна быть рядом.

— Смотри вперёд, — приказал капитан Даир. — На что ты вообще пялишься?

— В кузницу, — ответил Стурм, поворачиваясь к площади перед ним, где плясал и ревел костёр. — У меня дело к твоему Вейланду.

— Ты уверен, парень, — заметил капитан, — что твои дела сейчас имеют значение?

— А ваши люди уверены в себе, — ответил Стурм, — раз их худые дети бросают спелые фрукты в прохожих. Откуда в вашей деревне яблоки в марте, капитан Даир?

Рука стражника крепче сжала его запястье.

— Думаю, ты сможешь задать все свои вопросы ей, — ответил он.

— Это та друидесса? — спросил Стурм.

Но капитан Даир не ответил. Жестом, который мог быть как вежливым, так и насмешливым, он повёл Стурма и Мару через площадь к костру, где стоял пустой плетёный трон в окружении дюжины стражников.

* * *

Стурм привык к виду и атмосфере сказочной сельской деревушки, ведь он провёл бо́льшую часть своей жизни на окраине Утехи, места, которое в то время было малоизвестным, но прославилось всего десять лет спустя. Когда Джек Дерри говорил о Дан Рингхилле, Стурм представлял себе уютную деревушку с аккуратными деревянными или плетёными и обмазанными глиной домами, с новыми соломенными крышами и ухоженными заборами.

Но Лемиш был неухоженным, а его жители совершенно не стеснялись своих скромных жилищ. Дома были большими и круглыми, построенными из досок и плетёных конструкций, с тяжёлыми, пропитанными влагой соломенными крышами. Из большого отверстия в центре каждой крыши шёл дым, и Стурм догадался, что дома отапливались с помощью примитивного очага в центре.

Этого и следовало ожидать, подумал Стурм. Он слышал, что жители Лемиша всё ещё живут в эпоху тьмы, а дома их самых могущественных правителей по меркам Соламнии едва ли можно назвать жилищами.

Но чего он не ожидал, так это того, что площадь будет такой цветущей и зелёной. Посреди унылой и неприветливой деревни на площади росли дома, со стен которых свисали листья и виноградные лозы, как будто доски были живыми и пускали побеги и ветви.

Там, посреди рукотворного леса, Стурм и Мара ждали друидессу Рагнелл.

Она вышла из-под навеса из листьев, и три прекрасные девушки усыпали её путь лавандой и сиренью. Старуха была почти вдвое ниже их ростом, её лицо было морщинистым и тёмным, как скорлупа грецкого ореха, а седые волосы — спутанными и редкими. Стурм подумал о морских чучелах — тонких куклах в натуральную величину, сделанных из глины и дерева, которые были расставлены по всему побережью Котаса и Митаса, чтобы издалека создавалось впечатление, будто береговая линия охраняется.

Старуха, пошатываясь, добралась до плетёного трона и с долгим выразительным вздохом опустилась на него с помощью молодых девушек. Так же быстро и бесшумно, как птицы, девушки поспешили прочь. Их оливковая кожа растворилась в лесу, в угасающем свете факелов, и Стурм едва мог разглядеть их белые одежды, мелькающие среди деревьев, словно призраки.

— Кого ты ко мне привёл, капитан Даир? — спросила друидесса, внезапно и резко вернув внимание Стурма к площади, свету и отвратительному старому существу, восседающему на плетёном троне.

— Соламниец, леди Рагнелл, — объявил капитан. — Соламниец и его спутница, эльфийка.

— Мы рады видеть эльфа Кагонести среди нас, — объявила Рагнелл. — Предоставьте девушке свободу передвижения по деревне.

Гвардеец Орон вежливо, даже робко, отошёл от Мары. Эльфийка стояла посреди ополченцев и детей, которые слонялись без дела и просили милостыню, не зная, что делать и куда идти. Она вопросительно посмотрела на Стурма, который одними губами произнёс простое слово: «Иди!» Почти неохотно она пробралась сквозь толпу к краю освещённой кострами площади, где постояла мгновение, а затем скрылась в тени.

Оставшись наедине с друидессой, Стурм с тревогой повернулся к её плетёному трону. Что его ждёт, было неизвестно, а странные истории, которые он слышал о друидах в этих краях, только всё усложняли. Стурм ненавидел неопределённость и приготовился к любым сюрпризам, которые могла задумать эта старая женщина.

Большинство рыцарей Соламнии о друидизме знали лишь по слухам. Существуя на задворках других религий, он, казалось, намеренно противостоял им всем, поэтому духовенство Соламнии называло друидов «язычниками» и «еретиками». Говорили, что в некоторых частях Ансалона они поклонялись деревьям; другие практиковали странную и изменчивую магию, которая усиливалась и ослабевала в зависимости от времени года, а не от фаз трех лун, как это было у магов. Парень слышал и более мрачные истории, но, стоя у деревенского костра, он отогнал эти пугающие истории в глубины памяти.

Он нервно моргнул, глядя на уродливую старуху с крючковатым носом и багровым шрамом, тянущимся вниз по правой щеке. Только боги знали, где она заслужила этот знак отличия, и, возможно, даже они не знали обычаев друидов в Лемише.

Эта леди Рагнелл, морщинистая и покрытая шрамами, по всей видимости, была главной друидессой, что бы это ни значило. Жители деревни и стражники относились к ней с почтением и уважением, как рыцари относятся к знатной даме, но они также прислушивались к её мнению и выполняли её приказы. Теперь Стурму ничего не оставалось, кроме как слушать. Старуха наклонилась вперёд, сидя на троне, и её чёрные глаза заблестели.

— В этих краях соламнийцы — чужаки, парень. Или ты не знал?

— Я направлялся в лес за вашей спиной, — заявил Стурм в своей лучшей рыцарской манере. Он шагнул вперёд и расправил плечи, впервые обратив внимание на сорняки и грязь, облепившие его после битвы на берегу реки. Ему хотелось бы обладать авторитетом и уверенностью лорда Альфреда или Гунтара. Его голос, непривычный к вызовам и публичным речам, казался слабым и надтреснутым посреди этого деревенского сборища.

Рагнелл пожала плечами и почти изящно сложила руки на коленях. На мгновение, которое было быстрее, чем взметнувшийся язык пламени, Стурм представил, как она, должно быть, выглядела в молодости. Должно быть, она была обворожительной; возможно, она даже была красавицей. Но прошёл век, и она постепенно растворилась в окружающем её лесу, став корявой и похожей на старое дерево.

— Ты никуда не пойдёшь, мальчик, — ответила она. В её голосе не было ни недоброжелательности, ни угрозы. — Ты никуда не пойдёшь, ты останешься здесь, пока мы не разберёмся с… твоими загадками. А до тех пор для тебя найдётся место в круглом доме, в комнате, которую мы подготовили для твоего визита.

— Возможно, меня лучше примут, — предположил Стурм, — в доме Джека Дерри.

Друидесса моргнула.

— Когда Джек Дерри уходил отсюда, — ответила она, — за ним оставалась тропа, заметённая листьями и снегом. Ни один охотник в Лемише не смог бы выследить его, куда бы он ни отправился, и никто из моих слуг не захотел бы этого делать.

Стурм неловко сглотнул, отведя взгляд от угловатого лица друидессы.

— Прошли годы, — продолжала она. — Я больше ничего не знаю о Джеке Дерри.

"Предатель!" — сердито подумал Стурм, его лицо покраснело. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова.

— Но я знаю ваш Орден, — продолжила Рагнелл, — и я знаю историю. И ни то, ни другое не делает тебя желанным гостем. Наша страна по-прежнему не является вашим союзником, а наш народ — не жалует Орден.

— Это не значит, что я желаю вам зла, — ответил Стурм.

— Но скорее ты желаешь нам зла, чем добра, — ответила друидесса, откинувшись на спинку трона и глядя в огонь, как будто она хотела предсказать будущее или вспомнить прошлое.

— Так было всегда, — тихо продолжила она. — Ваши рыцари проносились по этой земле, как нашествие ветров, разоряя деревни и разрушая надежды в неустанном стремлении к тому, что вы называете законным и добрым. Но было время, всего несколько лет назад, когда угроза от вашей праведности была отведена, почти уничтожена.

— Восстание? — спросил Стурм, вспоминая свой побег через заснеженный горный перевал под присмотром Сорена Вардиса.

— Мы называем это Возмущением, — торжественно ответила Рагнелл. — Когда народы Лемиша, Сауслунда и Соламнии восстали против вашего мрачного, самодовольного Ордена.

Она сделала паузу и улыбнулась щербатым ртом.

— Мы чуть не переломали спины вашим всадникам, — заявила она. — Я Рагнелл Осадная, знаешь ли.

— Я… я боюсь, что в нашей истории нет… упоминания об этом имени, — тактично и запинаясь ответил Стурм. Старая карга рассмеялась и взмахнула узловатой рукой в задымлённом воздухе, словно отмахиваясь от его истории и слов.

— Крепость Вингаард пала под натиском моих войск, как и замки Светлых Мечей, ди-Каэла и Джоханан. Но именно падение крепости Вингаард принесло мне моё имя.

Ошеломлённый Стурм уставился на хихикающую старуху. Он инстинктивно потянулся к поясу, но его плечо свело судорогой, и рука бесцельно взмахнула в воздухе.

«Какая разница», — с горечью подумал Стурм, беря себя в руки и встречаясь взглядом с женщиной, сидевшей перед ним. В конце концов, его меч лежал сломанный, завернутый в одеяло, на седле Луин. Он жалел, что у него нет кинжала, удавки или яда — чего угодно, лишь бы оборвать чудовищную жизнь, которая сидела перед ним и злорадствовала.

Ибо это была та самая друидесса, о которой говорил лорд Стефан Перес в тот день в Башне Верховного Жреца, когда он вручил Стурму щит Ангриффа Светлого Меча. Это была женщина, которая осадила замок Светлых Мечей, — женщина, которая, если его самые мрачные догадки подтвердятся, убила его отца.

* * *

Мара брела по тёмным, грязным переулкам. Звуки толпы позади неё стихли, уступив место странной, ожидающей тишине, нарушаемой лишь пением соловьёв и сов, а иногда — тихим и беспокойным ржанием лошадей в конюшне.

Она пошла на звук этого ржания, к конюшне на окраине города. Луин была там, это точно, а в стойле рядом с ней стоял Жёлудь, довольный и сеном, и домом. На мгновение Мара замерла перед животными, мысленно представляя себе побег. Сильваност находился в двух неделях езды от Дан Рингхилла, и на хорошей лошади она могла бы добраться до подножия Башни Звёзд за десять дней.

Но нужно было подумать о Сайрене: Сайрене, который сбежал при первых признаках опасности и, без сомнения, бродил где-то по окрестным равнинам, плетя паутину, оплакивая её и вздрагивая от ночных шорохов. Пока она не найдёт его, она не сможет уйти.

А ещё был Стурм Светлый Меч Он был неуклюжим, да, и его дурацкая честь стоила ей воссоединения с семьёй, пяти лет, а там, на реке Вингаард, — едва не стоила жизни. Но дурацкая честь — это всё равно честь. Какую бы беду ни накликал на себя Стурм, он делал это с самыми благими намерениями.

Там, в пахнущей сеном конюшне, Мара прижалась лицом к тёплому боку маленькой лошадки Джека Дерри. Жёлудь сонно фыркнул, явно мечтая о заслуженном отдыхе после ужина.

— Я же не могла уехать и бросить этого простофилю, верно? — спросила Мара, ни к кому конкретно не обращаясь и положив подбородок на спину Желудя. — Кто-то должен остаться с ним и защищать его. Лемиши не жалуют таких, как он, а он здесь, во враждебном городе, под конвоем и…

Она замолчала и настороженно прислушалась. Её эльфийский слух были острым и чутким, но она услышала лишь шорох мышей на чердаке.

— ...и без оружия, — прошептала она, завершая свою мысль. — Но для этого есть средство!

Эльфийка быстро подобрала сломанный меч, всё ещё завёрнутый в ткань, и отправилась на поиски кузницы.

* * *

Вейланд, кузнец, был крупным даже для представителя своего ремесла — огромным и румяным, его руки были по толщине, как её талия. Несмотря на то, что он был довольно дружелюбным и мягким в общении, одного его вида было достаточно, чтобы напугать её, и Мара задержалась в дверях кузницы, пока огромный кузнец усаживался на скамью и разворачивал меч.

— Это он, да? — спросил кузнец, и его голос был похож на грохот обвалов в горах.

— "Он"? — Спросила Мара. — Ты хочешь сказать, что видел его раньше?

— Так и есть, миледи, — ответил кузнец, вертя в своей огромной, закопчённой руке великолепную соламнийскую рукоять. — Я хорошо запоминаю фамильные клинки, потому что в Дан Рингхилле мы редко передаём по наследству что-то, кроме бедности. Этот я видел… ну, недели две назад. Это было в середине зимы, когда Лунитари начала приближаться…

— К той части неба, что и белая луна, — сказала Мара. Она удивилась, что кузнец разбирается в звёздах. — Юноша, который принёс его тебе…

— Не юноша, миледи, а взрослый бородатый мужчина, — поправил её кузнец, продолжая рассматривать меч. — Судя по его речи, он был с севера, но я не из тех, кто расспрашивает о происхождении.

Он положил сломанный меч — сначала лезвие, а затем отрубленную рукоять — на скамью перед собой. На его лице читалось напряжённое раздумье. Он неловко провёл пальцем по рунам, выгравированным на кровавом желобке меча.

— Хотя стоило бы расспросить его, — заметил Вейланд, — учитывая, что его просьба была такой странной. Он хотел, чтобы я испортил этот меч.

— Как? — спросила Мара.

— Насечка толщиной с волос. В точке напряжения металла, — ответил кузнец. Он поднял огромную руку и сделал жест, показывающий, что он мог бы продолжать в том же духе, перечисляя еще множество способов испортить клинок.

Похоже, он мог это сделать, но не хотел. В уголках его губ появилась презрительная усмешка, и он бесцеремонно сплюнул в печь.

— Но я не занимаюсь такой работой, — объяснил он. — Это работа для негодяев, которые портят хорошие клинки.

Он с любовью посмотрел на клинок и снова взял его в руки.

— Какое варварство, — сказал он, — испортить такой клинок. Но этот человек был высокородным, он ехал на прекрасном вороном коне со своим слугой и всем прочим, так что можно было подумать, что он просто путешествует по стране. Он хотел, чтобы я испортил меч, сделал на нём зазубрину так, чтобы меч сломался и не подлежал восстановлению — раскололся, как фарфор, на множество осколков, которые никогда уже не сложатся воедино.

Мара кивнула.

— Как его звали? — спросила она.

— О, я не могу вам этого сказать, миледи. Он так и не назвал своего имени, и мы даже не разговаривали после того, как я отказался выполнять его заказ. Он просто в гневе ускакал из города, сказав, что найдёт человека, который сделает эту работу лучше. Я тогда ещё удивился, зачем ему было ехать так далеко на юг в поисках кузнеца, если он мог найти такого же хорошего в своих краях.

Вейланд прищурился и осмотрел лезвие меча.

— Хотя я так не уверен. Но, возможно, это сделал мой учитель — по крайней мере, из всех известных мне кузнецов только у него были для этого необходимые навыки.

— Ваш учитель? — спросила Мара. Уверенность и спокойствие крупного мужчины, стоявшего перед ней, даже не намекали на наличие у него учителя. Она не могла представить себе Вейланда в роли ученика.

— О да, — согласился Вейланд. — Он был соламнийцем и слышал голос металла. Но предательство было для него более привычным делом, чем для меня, и он единственный из известных мне кузнецов, кто мог бы сделать то, что вы видите перед собой.

Мара удивлённо посмотрела на него, и Вейланд кивнул.

— Да, — сказал он. — Я смогу починить этот меч, миледи, и сделаю это с радостью.

— Спасибо, — тихо ответила Мара. Теперь ей нужно было придумать, как передать меч пленнику. Быстро поклонившись, она вышла из комнаты, развернулась и побежала обратно к конюшне. Среди вещей, которые она сложила в узел и большую часть пути везла на спине Стурма, она спрятала лук и стрелы.

Свёрток лежал раскрытым на двух тюках сена. Мара могла бы поклясться, что, когда она забирала меч из конюшни, свёрток был плотно завязан и собран. Но в здании было темно, а её дело не могло ждать до утра. Без сомнения, она плохо помнила, если вообще помнила, как всё лежало, когда она уходила.

Как бы там ни было, теперь узел был открыт. В тусклом лунном свете лежали её вещи: бронзовая арфа и три свистка, два халата и мешочек, в котором хранилась её детская коллекция ракушек, брошь Сайрена, его кольцо с печатью в виде зелёного дракона семьи Каламон…

Лука нигде не было видно. Она опустилась на колени над одеялом со своими сокровищами на тюках сена, и ее мысли стали тревожными.

— Это то, что вы ищете, миледи? — раздался грубый голос у нее за спиной.

Мара резко обернулась. Капитан Даир стоял над ней, держа ее лук и колчан со стрелами. Рядом с капитаном стоял огромный гвардеец Орон, на лице которого застыло выражение разочарования.

— О, мы сожалеем, что обнаружили этот арсенал, — провозгласил капитан с кривой улыбкой. — И мы еще больше сожалеем, что, пользуясь доверием и доброй волей друидессы Рагнелл, вы вернулись, чтобы забрать свое оружие. Я полагаю, что вашим следующим намерением было... бежать?

— Нет, — ответила Мара, и глаза капитана сузились.

— Что ж...… если вы намеревались носить оружие в нашей славной деревне, то с какой целью?

— Я… я… — начала Мара, но поняла, что Даир загнал её в ловушку.

— Я не вижу другого выхода, — медленно произнёс капитан, пока Орон приближался к ней, протягивая свою большую руку, — кроме как подготовить для тебя место в круглом доме. Свобода передвижения в Дан Рингхилле была привилегией, которую тебе с радостью даровали, но ты показала себя скорее соламнийкой, чем эльфийкой Кагонести.

Они проводили её мимо кузницы. Вейланд встал в дверном проёме, заслоняя свет горна позади себя. Он смотрел, как они ведут её обратно к лужайке, к круглому дому и камере рядом с той, где держали пленника из Соламнии.

Вейланд покачал головой. Его мысли были смутными и далёкими. Затем он повернулся к кузнице и закрыл за собой дверь, но сначала взял длинный клинок, лежавший на его верстаке и сверкавший серебром и красным в свете огня.

Если бы он не раздувал мехами горн в этот момент, то, возможно, услышал бы, как прозвучала еще череда шагов, когда наступила ночь и жители деревни уже разошлись по своим круглым хижинам и соломенным постелям. Потому что снаружи, за кузницей, что-то промелькнуло, легко и осторожно ступая по ближайшей аллее и тихо стрекоча, как сверчок. Но где-то в этом странном, нечеловеческом языке звучали и человеческие слова, человеческие страхи и скорбь.

Три дня Стурм просидел в одиночестве в своей сводчатой камере.

Каморка, в которую его поместили, была похожа на чердак без окон. Боковые стены были вровень с потолком, который спускался к задней части помещения, где лежал старый соломенный матрас. Передняя стена была высотой в дюжину футов, и над ней он видел только потолок и зияющее отверстие над центральным очагом здания. По ночам в проёме иногда виднелись звёзды, а однажды рано утром Стурму показалось, что он увидел серебристый край Солинари на границе проёма. По большей части проём был ничем не примечателен, как и окружавшие его стены с воротами, которые охраняли двое крепких ополченцев.

Солдаты говорили только на лемишском и с подозрением относились к пленнику из Соламнии. Дважды в день один из них просовывал голову в дверь, толкал Стурму грязную глиняную миску и быстро захлопывал дверь, оставляя его наедине с кашей и собственными мыслями.

Вся эта история с Джеком Дерри не давала ему покоя. Казалось странным, что никто в деревне, от самой друидессы до тюремных надзирателей, ничего не знал о садовнике.

Более насущным был вопрос о Маре. Стурм предполагал, что она в безопасности, но один или два раза ему показалось, что он слышит её голос где-то неподалёку. На вторую ночь он мог бы поклясться, что из соседней комнаты доносится тонкая, жалобная мелодия флейты.

На третью ночь своего плена он снова услышал звуки флейты. Затем, как и в прошлый раз на равнине, он услышал старый эльфийский гимн, и его слова, ясные и печальные, наполнили воздух хижины, уносясь вместе с дымом в усыпанную звёздами ночь.

 

Ветер мчится сквозь века, сквозь года и дни

Возникают города — в прах уйдут они...

Всем отмерян будет срок: птицам и лесам,

Не заметишь — пролетит жизнь — уйдешь и сам...

 

Сон утешит — добрый друг, позовет с собой,

В мир где тысячи эпох прочь текут рекой...

Смоет время их следы, песен их слова,

Подвиги их, имена — вспомнишь ты едва...

 

Стурм закрыл глаза и сосредоточился, отбросив все отвлекающие мысли и чувства. Мара говорила о песне, скрытой в тишине, о волшебстве, творимом белым ладом, недоступным для большинства. Могло ли какое-то послание скрываться за словами, которые она пела?

Он долго и внимательно вслушивался в звуки, в тишину и в паузы между строфами. Но в этой тишине он ничего не мог уловить.

— Ничего, — пробормотал он и перевернулся на своём соломенном матрасе. — Только принятие желаемого за действительное и эльфийская поэзия.

С наступлением ночи мелодия отошла на второй план в его мыслях. В третий раз, ранним утром, когда он пребывал в том странном, тревожном состоянии между сном и бодрствованием, он услышал, как Мара снова начала петь.

И в третий раз он кое-что понял: возможно, ему показалось, или это была поэзия, но что-то всё же проскользнуло в последних строках песни.

 

Но не бойся той реки в тысячу эпох...

Пусть истории хранит Книги мудрый бог...

Все исчезнет кроме слов, песен и стихов,

Магия хранит слова в голосах ветров...

 

В этой музыке среди ночной тишины были сладость и безопасность, а также уверенность в том, что тьма не бездонна.

Глаза Стурма наполнились слезами, и мелодии, как слышимые, так и неслышимые, растворились в дымном ночном воздухе. Он сел на кровати. В наступившей после песни тишине он напряжённо вслушивался, пытаясь уловить слова, получить указание, совет или поддержку. Но не было слышно ничего, кроме храпа стражника вдалеке и потрескивания огня в камине.

Настроенный решительно и полностью проснувшийся, он откинулся на матрас и заставил себя заснуть, но прошло несколько часов, прежде чем он закрыл глаза. Когда он это сделал, то так внезапно провалился в сон, как будто упал с крутого и отвесного крепостного вала.

* * *

На четвёртое утро дверь открылась, как обычно. Стурм сел, чувствуя себя немного более голодным, чем обычно, после беспокойной ночи, и надеясь, что каша сегодня будет вкуснее. Однако его встретил не завтрак, а друидесса Рагнелл.

Старуха вошла в комнату в сопровождении стражника Орона. Резким движением руки она отпустила здоровяка, который неохотно закрыл за ней дверь.

— Ты же понимаешь, что пробудешь здесь долго, — сказала она.

Стурм ничего не ответил. Как он мог обратиться к убийце своего отца? Он в гневе откинулся на матрас, повернувшись лицом к стене.

Позади себя он услышал шарканье ног и кашель друидессы. Было трудно представить ее во главе армии.

— И это твое приветствие? — спросила она. — Это и есть легендарная соламнийская вежливость?

Стурм перевернулся на другой бок, глядя на нее с другого конца комнаты испепеляющим взглядом, полным ненависти.

— Благодарю вас, миледи, — ответил он с холодной вежливостью, — но я предпочел бы овсянку вашему присутствию.

Друидесса улыбнулась и, поскрипывая древними костями, опустилась перед ним на корточки. Из складок своего одеяния она достала ветку — возможно, ивовую, хотя Стурм плохо разбирался в ботанике и не мог сказать наверняка. Уверенным движением она начертила круг на земле.

— Ты совершил тяжкий проступок, дитя, — заметила она. — Тяжкий и ужасный.

— Проступок? То, что меня привели к тебе под вооружённой охраной?

Друидесса не обратила на него внимания, сосредоточившись на вихре пыли в нарисованном ею круге. Вскоре Стурм, сам того не желая, стал следить за быстрыми движениями палки в её руке.

— Это вторжение, — объяснила она, — потому что жители Лемиша боятся соламнийских легионов, их сверкающих мечей, их лошадей и их праведных глаз.

— Возможно, они сами навлекли на себя этот страх, леди Рагнелл! — парировал Стурм. — Возможно, какое-то преступление лемишей требует возмездия! Возможно, к северу отсюда есть заброшенные замки, которые могут это подтвердить…

— Подтвердить что? — перебила его друидесса спокойным и ровным голосом. В глубине её глаз Стурм заметил огонёк. Гнев? Удивление? Он не мог понять.

— Возможно, есть одна причина, Стурм Светлый Меч, — успокоила его леди Рагнелл. — Так говорят молодые люди, поэтому мы просим их взять в руки меч.

Стурм едва слышал её. Его взгляд снова был прикован к расширяющемуся кругу пыли, который разрастался, как рябь на поверхности спокойного пруда, когда в воду что-то бросают.

— Но я здесь не для того, чтобы заниматься политикой, молодой человек, — сказала Рагнелл.

Она начала петь, и вокруг неё поднялась пыль.

— И не для того, чтобы участвовать в государственных или придворных церемониях, не для того, чтобы хвалить или наказывать, а только для того, чтобы показать...

Её голос постепенно переходил в пение. Стурм услышал ноты одной из древних мелодий и попытался понять, что это за мелодия. Затем, в паузе между нотами и дыханием, в промежутках между словами, ему показалось, что он услышал другую мелодию, песню, которая звучит ниже слов и мыслей.

— Я покажу тебе горсть праха, — нараспев произнесла Рагнелл, всё быстрее и быстрее двигая палкой. — Горсть праха я тебе покажу…

* * *

Перед ним простиралась заснеженная равнина без деревьев, такая реальная, что он вздрогнул, глядя на неё.

Трот. Что-то подсказывало ему, что перед ним были степи Трота. Он вспоминал зиму, долгие месяцы толстого льда и начало года.

Давным-давно, — иронично начал голос, слова сливались с холодным ветром, который он слышал и чувствовал. Пораженный, Стурм покачал головой. Он не мог сказать, был ли этот голос голосом Мары или исходил от пения друидессы.

— Примерно в канун Йоля, в стране гоблинов, — продолжил голос. Теперь в видении появилась деревня — дюжина приземистых хижин, наполовину занесённых снегом. Из большого костра в центре деревни шёл дым, а в тени то и дело мелькали коренастые фигуры, согнутые и одетые в меха.

Убогое место, затерянное в зимней пустыне Трота. Стурм ощетинился при одном взгляде на него, вспомнив рассказы о набегах гоблинов, о том, что их орды быстры и беспощадны, как волки.

Когда Соламнийское войско вынырнуло из снежной мглы, стремительное, как буря над зимней пустыней, Стурм был вне себя от восторга и тяжело дышал. Там было двадцать рыцарей, может быть, двадцать пять, в плащах и доспехах, с обнажёнными мечами и толстыми тёмными шкурами, прикрывавшими их щиты.

Это был знак того, что пощады не будет, — тёмные щиты — когда зло, противостоящее им, было слишком велико и не знало пощады.

— Зачем ты показываешь мне это, Рагнелл? — спросил он. — Неужели мой народ проиграет эту битву?

— Подожди, — шептал ветер у него в ушах. — Жди и наблюдай.

Высокий всадник во главе колонны поднял руку. Позади него рыцари пришпорили своих коней, и все вместе они издали боевой клич.

— Est Mithas oth Sularis!

Подобно неудержимому лесному пожару, они пронеслись по лагерю гоблинов. Высокий командир с размаху вонзил свой меч в ближайшую из покрытых снегом юрт, и воздух наполнился звуками ломающегося дерева, рвущейся кожи и криками удивлённых обитателей.

Лагерь в одно мгновение превратился в руины. Клинки сверкали, как крылья роя пчёл, и воздух наполнился грохотом ударов металла о металл, металла о камень и кость. Копья гоблинов безвредно звякали о щиты рыцарей, чьи мечи наносили сокрушительные удары. Лошади вставали на дыбы и бросались вперёд, и гоблины падали волнами под натиском всадников.

Стурм покачал головой. Его руки были потными и сжатыми в кулаки. Он стоял на четвереньках над клубящейся пылью видения, тяжело дыша, с растрёпанными и мокрыми от пота волосами. Мгновение спустя он видел только грязь и доски. Он слышал только песнопения Рагнелл в бескрайней тишине Дан Рингхилла.

Затем сцена вернулась в памяти в мельчайших и жестоких подробностях. Крупный, грубоватого вида мужчина — Стурм узнал в нём лорда Джозефа Ут-Матара, главу исчезнувшей семьи, — вышел из юрты, ведя за собой двух гоблинов-детёнышей. Грязные маленькие создания, они кусались, царапались и испражнялись от страха и злости.

Не говоря ни слова и не выражая никаких эмоций, лорд Джозеф поставил пищащих тварей на колени. Он коротко и тихо заговорил с ними, смеясь над их угрозами и проклятиями. Когда представление закончилось, молодой рыцарь — Стурм догадался, что это был один из многочисленных Джефри, — мужественно вступил в схватку с извивающимися и плюющимися маленькими монстрами. Хотя его лицо пострадало от их острых когтей, ему удалось крепко связать им запястья и талии новой верёвкой.

Хижины горели, как хворост, как сухая трава. Вскоре всё вокруг было охвачено пламенем, и чёрный дым поднимался над оседающим снегом. Лорд Джозеф стоял над детёнышами гоблинов, пока его помощники выносили из палаток всё, что можно было спасти, прежде чем поджечь их.

Посреди дюжины горящих хижин трое рыцарей собрались вокруг визжащих маленьких монстров. Лорд Джозеф прищурился, словно пытаясь разглядеть что-то за поднимающимся дымом. Он поворачивался во все стороны, прикрывая глаза, словно искал что-то далёкое или безвозвратно утраченное.

Он удовлетворенно кивнул. Быстро вскочив на коня, он что-то пробормотал двум младшим рыцарям и поскакал во главе колонны. Они подождали, пока стук копыт не затих вдали, и остались только потрескивание пламени, крики и ругательства юных гоблинов.

Затем они обнажили мечи и с изяществом, отточенным годами тренировок в Барьерах, в школе фехтования и на турнирах, а также благодаря тщательному и дорогостоящему обучению искусству Меры, высоко подняли клинки и обрушили их на маленьких монстров, описав мечами изящную, почти красивую дугу.

Стурм поднял глаза, вздрогнув от воображаемых криков. Рагнелл смотрела на него с бесстрастным выражением лица.

— Что ж, тогда, — сказала она. — На сегодня хватит... представлений, Стурм Светлый Меч.

Она поднялась на ноги, и пыль вокруг неё осела. Тяжело ступая, словно утро утомило её, она подошла к двери и постучала. Орон поднял засов и отошёл в сторону, пропуская друидессу. Она прошла мимо, не оглянувшись на Стурма.

Молодой рыцарь сидел на тюфяке, погрузившись в раздумья, встревоженный и обеспокоенный тем, что он только что увидел. Где-то рядом снова зазвучал голос Мары, чистый и успокаивающий. Но мысли Стурма тут же унеслись прочь от её пения, затерявшись в Клятве, Мере и в том, что он только что увидел.

* * *

Вейланд, кузнец, спал в комнате рядом с кузницей, где горел огонь. В это время года он был благодарен за тепло, ведь холодные ночи на пороге весны доставляли неудобства большинству жителей деревни.

Ближе к утру его сон стал беспокойным. Он привык вставать на рассвете, и с годами его тело стало предвосхищать восход солнца, вздрагивая и то погружаясь в сон, то просыпаясь в последнюю ночную стражу.

Ему показалось, что он услышал какой-то шум в кузнице — слабый скребущий звук, как будто что-то сдвинулось в печи. Он закрыл глаза. В таких звуках нет ничего необычного, особенно когда в дымоход попадает необычный порыв ветра, ворошащий торф, которым топился очаг.

«В любом случае там нет ничего ценного, что можно было бы украсть», — сказал он себе и снова погрузился в сон, в полудрёме забыв о соламнийском мече, который он выковал две ночи назад.

Меч висел на шнуре, привязанном к гвоздю в стене. Работа кузнеца была почти безупречной. Лезвие было острым, прочным и упругим, «готовым к сотне сражений», как гордо заявил Вейланд, поднося оружие к послеполуденному солнцу. И всё же с этого момента их будет два: фамильная реликвия пятидесяти поколений Светлых Мечей, чья родословная восходит к Бедалу Светлому Мечу из туманного Века Силы, и новый меч, для которого родословная не имеет значения, рождённый заново и обновленный.

Эта ночь стала первым испытанием для нового меча. Пока Вейланд спал, тонкая волосатая лапка протянулась и обхватило рукоять. Затем ещё одна и ещё.

У Сайрена едва хватало сил, чтобы удержать оружие. Он развернулся и, пошатываясь, попятился по полу кузницы, балансируя с мечом на спине. Разрываясь между страхом и голодом, с тяжёлым мечом в лапах, паук развернулся и, пошатываясь под его тяжестью, направился к двери.

К сожалению, из-за темноты, страха и головокружения он вместо выхода бросился к двери спальни. Лезвие ударилось о дверной косяк, и Вейланд, проснувшийся от этого звука, резко сел, протирая глаза и пытаясь прийти в себя.

Самая крупная восьминогая тварь, которую он когда-либо видел, уставилась на него широко раскрытыми глазами с другого конца комнаты.

Трудно сказать, кто был напуган сильнее. Кузнец и паук закричали одновременно; Вейланд выпрыгнул в открытое окно, а Сайрен, спотыкаясь, снова ударил мечом о дверной косяк и выбежал из кузницы в ночь. Обежав дом, паук столкнулся с обезумевшим кузнецом, и они оба, крича ещё громче, отскочили друг от друга и скрылись в темноте.

В центре деревни Стурм проснулся от крика и шума. Стражники за дверью его каморки беспокойно зашевелились, и кто-то крикнул: «Что там?» — откуда-то из-за костра. Низкий голос, похожий на звук бочки с пивом, пророкотал: «Тише!» — и в хижине внезапно снова воцарилась тишина.

Стурм откинулся на спину и посмотрел вверх, сквозь отверстие в крыше круглой хижины. Небо было ясным, облака — чёткими, с красными краями, как будто Лунитари достигла пика своего великолепия.

Ему снилось что-то про рыцарей, мечи и гоблинов в той битве, а где-то вдалеке звучала военная музыка — на этот раз не флейта и не голос, а труба.

По другую сторону перегородки он услышал бормотание Мары. Стурм устало улыбнулся.

— Она даже во сне не может перестать говорить, — прошептал он.

Сцена, которую показала Стурму друидесса, озадачила и встревожила его. Горящие дома, гоблины-детёныши, нападение в метель...

Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как из проёма выпадает длинная белая нить, а над ней Стурм заметил отвратительное сегментированное лицо с десятью огромными глазами.

Прим.: Перевод стихов — мой.

Сайрен первым пришёл за Марой. Ему потребовалась вся его храбрость, чтобы взобраться на крышу и встать над большим костром, не говоря уже о том, чтобы спустить шёлк прямо в гущу деревенских стражников. Его гротескное паучье лицо, обрамлённое звёздами и лунным светом, отчаянно привлекало внимание, стрекоча и жужжа.

Мара взбиралась по верёвке, как паук. Раз, другой она упиралась ногами в вогнутый потолок, подпрыгивала и отталкивалась, словно акробатка. Наконец она исчезла в проёме в крыше, болтая в воздухе загорелыми ногами. Она оглянулась на комнату и перебросила верёвку через стену к Стурму.

Стурм качнулся назад, опираясь на лодыжки, и глубоко вдохнул.

Побег казался безрассудным, даже глупым, но, в конце концов, это был побег.

Цепляясь рукой за руку и оберегая плечо, которое снова начало болеть, Стурм подтянулся и осторожно поставил ноги на переднюю стену своей камеры. Внизу спали стражники, прислонившись спинами к внешней стене. Ещё полдюжины храпели у костра, а у дальнего входа двое спали стоя, склонившись над своими копьями.

Стурм улыбнулся, почувствовав себя немного увереннее, и повязал ремень на талии. Отсюда было всего несколько шагов до отверстия в крыше, ведущего на свободу. Опираясь на верхнюю часть стены, он прыгнул, вытянув руки…

… и пролетел добрых три фута.

Он развернулся в воздухе, пытаясь в последний раз ухватиться за что-нибудь, и потерял остатки равновесия. Его ноги взлетели над головой и запутались в паутине. Сдерживая крик паники, Стурм стремительно полетел головой вниз к пылающему центру костра, присыпанному торфом. Паутина остановила его в нескольких футах от огня, и он медленно и бесшумно закачался, как маятник, над спящими стражниками.

От падения у него перехватило дыхание. Запыхавшись, он потянулся к лодыжкам и с третьей попытки сумел их обхватить. Перевернувшись в более удобное положение, он снова схватился за шнур и подтянулся к отверстию, откуда Мара помогла ему выбраться на крышу.

Казалось, на это ушёл целый час, а на то, чтобы распутать его, — ещё один. Когда Стурм поднял глаза, Мара склонилась над ним, а Сайрен нависал над ней, словно какой-то шатер, заколдованный злым волшебником.

— Держи, — прошептала эльфийка, протягивая Стурму его меч. — Выкован тем самым кузнецом, которого Джек Дерри велел нам найти, так что, осмелюсь предположить, работа хорошая.

— Кузнец! — прошипел Стурм. — Значит, ты его нашла? Сбросив с лодыжки последнюю паутинную нить, он пополз к краю крыши.

— Он там, у дальних конюшен. Там нас могут обнаружить патрули! Да ведь даже лающая собака...

— Покажи мне дорогу, — потребовал Стурм. — Я всё равно пойду в кузницу.

Он повернулся к Маре и крепко сжал её руку.

— Джек Дерри должен мне всё объяснить.

Стурм засунул перекованный меч за пояс и соскользнул с крыши круглого дома. Он ухватился за край крыши, где молодой плющ образовал зелёную сеть, спускающуюся по стенам к зелёной деревенской площади. Мара вздохнула и последовала за ним. Паук вцепился ей в спину и нервно стрекотал. Когда они оба оказались на твёрдой земле, эльфийка указала на конюшни, а за ними — на кузницу. Они прокрались по тёмным переулкам Дан Рингхилла, избегая слепящего света луны, и остановились на окраине деревни.

Там, где в окне Вейланда мерцал одинокий огонёк.

Стурм услышал музыку, когда кузница показалась в поле его зрения. Отдалённая и манящая, она напомнила молодому рыцарю о Вертумне, о предстоящем путешествии и о ждущих его испытаниях. Он поднял плащ, чтобы укрыться от дождя, и жестом велел Маре оставаться в укрытии, в тени. Пригнувшись, он пересёк последний участок открытой местности и добрался до кузницы. Он тихо подкрался к окну и, встав на цыпочки, заглянул внутрь.

Двое мужчин стояли у наковальни и граблями выгребали торф, чтобы начать рабочий день кузнеца.

Они говорили о пауках.

— Говорю тебе, размером с мою голову! — воскликнул тот, что повыше, протягивая две почерневшие руки, чтобы показать, какого размера было это существо.

Другой мужчина молча стоял спиной к окну. Стурм не мог его разглядеть из-за света от камина и игры теней, но он был достаточно силён и проворен и, похоже, знал, как пользоваться граблями.

— Начнём с пауков, — наконец сказал он. Его голос был приглушён из-за движений и тихого скрежета грабель по мху.

— Что бы сказал по этому поводу твой прославленный учитель?

— То же самое сказал бы твой прославленный отец, — ответил здоровяк с любопытной улыбкой, выпрямляясь и вытирая лоб. Стурм придвинулся ещё ближе к окну, ощущая жар, идущий от горна.

— Как думаешь, кого бы съело такое чудовище? — спросил здоровяк, снова берясь за грабли и возобновляя работу. — Ну что, думаешь? — продолжил он.

— Кузнеца, — коротко ответил тот. Стурм напряжённо вслушивался, но больше ничего не услышал.

— Прошу прощения, Джек, — сказал здоровяк, и Джек обернулся. Теперь его лицо было хорошо видно в свете фонаря и кузницы.

— Пауки такого размера скорее сожрут кузнеца, чем кого-то другого, — поддразнил его Джек Дерри с серьёзным и непроницаемым выражением лица.

— Если только это не садовник! — рассмеялся кузнец, шутливо угрожающе поднимая грабли.

Стурм в прыжке влетел в окно с мечом в руке. Он с грохотом ударился о верстак, затем налетел на наковальню Вейланда и, пошатываясь, присел на корточки, неуверенно подняв меч.

Это поразило всех, в том числе и самого Стурма, и на мгновение все трое переглянулись, пытаясь собраться с мыслями. Затем Стурм бросился на Джека, и кузница наполнилась криками и звоном оружия.

Стурм гонял Джека Дерри вокруг печи. Садовник на бегу схватил щипцы и бросился в спальню, где на матрасе лежал кузнец Вейланд. Джек остановился и угрожающе замахал щипцами, как внезапно обезумевший повар. Сталь ударилась о железо, и железо поддалось. Щипцы разлетелись в руке Джека.

— Этот клинок не уступает моим лучшим инструментам, — заявил Вейланд с необычной ноткой гордости в голосе. Он схватил Стурма за тунику на спине и одной рукой поднял его в воздух. Стурм вырывался, как щенок в нежных объятиях матери, а кузнец протянул руку и выхватил меч из его рук.

Джек Дерри вскочил с кровати, схватил ночной горшок и приготовился швырнуть его в Стурма. Вейланд толкнул парня себе за спину и встал между молодыми бойцами, словно живой щит.

— На этом всё закончится, — строго заявил он. На лице Джека Дерри появилась дружелюбная улыбка, и он аккуратно поставил ночной горшок на место, как будто всё это время собирался просто переставить его.

Гнев Стурма утих. На самом деле он был рад, что Вейланд выхватил у него из рук клинок, и удивлялся собственной внезапной неконтролируемой ярости.

Мара появилась в окне, перекинула ногу через подоконник и скользнула в комнату.

— В кузнице есть дверь, через которую я предпочитаю принимать гостей, — вежливо предложил Вейланд, по-прежнему не слишком нежно сжимая плечо Стурма.

— Я… я слышала крики, — объяснила эльфийка, убирая кинжал за пояс.

— Это была… ссора между мастером Джеком и парнем из Соламнии, — объяснил Вейланд. — Надеюсь, они уладят свои разногласия, прежде чем перевернут всё в моём доме.

Стурм вырвался из хватки Вейланда и с большим достоинством уселся на табурет у двери. Джек присел на корточки на полу. Стурм, окружённый мускулистыми кузнецами, сверлил взглядом своего бывшего друга, который дружелюбно улыбался в ответ.

Джек медленно расплылся в широкой озорной улыбке. Он поднялся и почему-то показался Стурму гораздо выше, чем тот его помнил.

— Ты меня удивляешь, Стурм Светлый Меч, — усмехнулся Джек, скрестив руки на груди. — А сюрпризы полезны для равновесия.

— Для тебя мастер Стурм Светлый Меч, садовник! — сердито ответил Стурм.

Улыбка Джека стала натянутой.

— Ты оставил «мастера» и «садовника» у реки, — тихо сказал он. — Ты попал в мою страну, где у деревьев есть глаза, а танец исполняется под совсем другую мелодию.

Стурм нахмурился. Перед ним стоял совсем другой человек. Исчезли поклоны и раболепие садовника, простое добродушие и приветливая скромность.

Человек перед ним был уверенным, твердым и великодушным. Он был принцем, наследником леса и дикой природы. Стурм уловил слабый запах дождя, листьев и чего-то еще, не поддающегося определению и смутно знакомого.

Сидя на скамье в кузнице, Джек подпёр подбородок руками и пристально посмотрел на Стурма тёмным, пронзительным взглядом хищника.

— Как я и говорил до того, как ты меня перебил, — сказал он, — ты меня удивил.

— Где ты был? — холодно спросил Стурм. — Я три дня провёл в заточении у друидов, а сегодня первый день весны, и у меня нет времени ни на раздумья, ни на подготовку…

Его слова потонули в невозмутимом взгляде Джека Дерри.

— Возможно, ты помнишь, — сказал садовник, — что я избавил тебя от погони нескольких бандитов, готовых броситься по твоему следу там, на берегу Вингаарда.

— Но где… — снова начал спрашивать Стурм. Джек поднял руку.

— Но их было двенадцать, — настаивал Стурм. — А может, и больше.

— По моим подсчётам, четырнадцать, — поправил Джек. — Где был ты?

— Но ты заставил меня… ты сказал мне…

Слова прозвучали для Стурма неубедительно, а взгляд, устремлённый на него, был тяжёлым и осуждающим.

— В чём дело, Стурм Светлый Меч? — тихо спросил Джек. — Зачем искать измену и предательство там, где их нет? Никто не бросал тебя в заснеженном замке, где твои войска голодают и мёрзнут.

Стурм не нашёл, что ответить. Он устало поднялся с низкого табурета и, едва встав на ноги, слегка пошатнулся. Мара быстро подошла, чтобы помочь ему обрести равновесие.

— Где ты был? — снова спросил Стурм, уже не заботясь о том, что ему ответят.

На лице Джека снова появилась улыбка.

— Ну, как обычно, расчищал тебе путь, — ответил он. — Ты выбрался из своей тюрьмы, Стурм Светлый Меч, и для этого тебе понадобились сноровка, смекалка и средства. Наступил новый сезон, и до леса рукой подать. Если ты снова примешь мою помощь, я отведу тебя к лорду Дикарю.

* * *

Джек больше ничего не сказал в присутствии кузнеца. Он проигнорировал настойчивые расспросы Стурма и замер в дверном проёме кузницы. Лунный свет падал ему на спину, а в тени его лица читалось что-то странное и непонятное.

— Пойдём со мной, — сказал он. — Если нужно, возьми с собой эльфийку. Пойдёшь ты пешком или поскачешь верхом, мне всё равно. Но ты должен пойти со мной. Приближается первый час весны.

Когда они вышли из кузницы, дождь утих. Сайрен, промокший, дрожащий и крайне недовольный, присел на корточки у конюшни. Стурм помахал мечом перед пауком, и тот отступил, позволив им вывести лошадей, чтобы оседлать их и сесть верхом.

Оттуда дорога в лес была ровной, и подозрительно пустой. Не прозвучал сигнал тревоги, не зазвонил колокол, не закричал глашатай, и казалось, что деревня спит и ничего не подозревает.

— Ты же не думаешь, что лорд Бонифаций… ждёт нас в лесу, Джек?

Джек пожал плечами, наклонившись вперёд в седле своего верного маленького Жёлудя.

— Скорее всего, — сказал он, — Бонифаций уже возвращается в Соламнию. Если бы он знал, что тебя увезли в Дан Рингхилл, он бы по дороге домой развлекался мрачными фантазиями о том, что толпа друидов может сделать с пленником из Соламнии.

— И что бы они сделали, Джек? — спросил Стурм.

Джек фыркнул.

— Может, ничего. Если только Орден им не заплатил.

— Орден? Заплатил им?

Джек Дерри оглянулся через плечо и посмотрел на Стурма с короткой ироничной улыбкой.

— Я как раз осматривал вещи убитых бандитов, — объяснил он. — В поисках, так сказать, подсказок о том, откуда они пришли и кто их послал.

— И?..

— И у каждого из них была соламнийская монета.

* * *

Темнолесье словно распахнуло перед ними свои объятия. Они ехали гуськом по узкой лесной тропе к северу от города. Через несколько метров после того, как они въехали в лес, огни деревни внезапно и полностью погасли, и густая листва поглотила путников.

Стурм тут же обнажил меч. Недавно выкованный клинок поймал последний луч лунного света, отразившийся от его гарды, когда Солинари скрылась за густым можжевеловым кустом. На клинке на долю секунды появилось лицо — не его собственное, но всё же знакомое, как будто кто-то смотрел его глазами и внезапно оказался в отражённом свете. Стурм покачал головой и снова вложил меч в ножны.

Джек шёл впереди верхом на Жёлуде, держа в руке фонарь. Казалось, что из-за деревьев доносится медленная, величественная музыка, и садовник уверенно подгонял своего маленького жеребца, который шел по тропе так уверенно, словно уже много раз по ней проходил. Стурму приходилось прилагать все усилия, чтобы не отставать от Джека. Луин всё ещё двигалась осторожно, не зная, куда поставить ногу, а из-за того, что Мара сидела у неё на спине, она шла ещё медленнее. Джек то и дело останавливался впереди них и поднимал фонарь повыше. Они шли сквозь зелёную тьму, и воздух вокруг них был сладким и влажным.

В лесу было тихо и это настораживало. Время от времени раздавался птичий крик, и ему вторил другой, но вокруг путешественников царила тишина, и даже первые весенние насекомые молчали.

— Джек, — прошептал Стурм. Садовник придержал коня, чтобы Стурм мог подъехать ближе. — Откуда ты знаешь...

Что-то зашуршало и хрустнуло в подлеске. Над головой с тихим испуганным криком пронёсся коричневый голубь. Оба мужчины одновременно потянулись за мечами, и вдруг на тропинке перед ними, словно одно из деревьев, появился зелёный рыцарь.

— Вертумн, — выдохнул Стурм.

— Вряд ли, — прошипел Джек Дерри. — И если у тебя есть хоть капля ума, ты будешь держаться от него подальше.

Огромный рыцарь не двигался. Его лицо было скрыто забралом из ярко-зеленого плюща, а кольчуга была сплетена из толстых зелёных лоз, а не из кольчужных колец. Щит, который он держал, был размером с дверь амбара для сена и действительно напоминал её: он был сделан из толстых дубовых досок, скреплённых гвоздями.

Однако внимание молодых людей привлекло оружие. На плече здоровяка лежала дубина размером с ногу Стурма. Если щит был грубо вытесан, то дубина была почти только что из леса: на ней всё ещё виднелись следы отрубания, а более мелкие ветки, которые когда-то были её отростками, были обрезаны и заточены, превратившись в зловещие на вид шипы.

— Думаю, в этот лес есть более удобная дорога, — предположил Джек и, ловко повернув поводья, направил Жёлудя на поиски этой дороги. Мара подтолкнула Стурма, и он последовал за Джеком, бросив последний взгляд на рыцаря, который так и не сдвинулся с места на тропинке.

— Мне это не нравится, — пробормотал Стурм. — Этот человек перед нами… и отказ от вызова… почему, согласно правилам, рыцарь должен принять вызов на бой…

— Чтобы защитить честь Ордена, — перебила его эльфийка, крепко обхватив Стурма за талию и сжав его так сильно, что у него на мгновение перехватило дыхание.— Мы все уже знаем, Стурм. Мы знаем, что в Мере говорится обо всём — от грамматики до манер за столом и этикета фехтования. Ты защищал Орден от фантомов, невинных пауков и бандитов, но я ещё ни разу не слышала, чтобы кто-то из них клеветал на Соламнию.

— Кем он был? — спросил Стурм. Джек повернулся к нему, и его лицо скрылось в тени листвы.

— Это триэнты, Стурм, — древняя раса великанов, древнее самого старого валлина в лесу, древнее самой эпохи. Говорят, они были здесь, когда Хума был ещё ребенком, и они охраняют лес, защищая его зелень и тайны. В этом лесу есть вещи, которые не поддаются ни твоему, ни моему пониманию.

— Откуда ты знаешь об этом, Джек Дерри? — спросил Стурм.

Джек ничего не сказал, но жестом пригласил их объехать низко нависающую над дорогой иву. Стурм послушно пригнул голову, чтобы проскочить под нависающей веткой, втайне надеясь, что Мара будет не настолько увлечена беседой, чтобы вылететь из седла. Но она настороженно кивнула и продолжила болтать об оскорблениях, рыцарстве, клятвах и мерах.

— Я также не слышала, чтобы человек позади нас плохо отзывался о твоем драгоценном ордене, — сказала она. — Ты обижаешься там, где обижаться не на что, и видишь вызов даже в ветре и дожде.

Её хватка ослабла, и она снова погрузилась в молчание. Но она не смогла удержаться от последнего слова. Дотянувшись до уха Стурма, она оттянула его голову назад и прошептала:

— Твоя самая большая опасность всегда рядом с тобой.

* * *

Огибая густые заросли ежевики, пока не нашёл проход, Джек Дерри вывел отряд на другую тропу. К этому времени в лесу уже забрезжил рассвет, и лучи солнца проникли в тень, окрасив лесную подстилку в разные оттенки зелёного. Они нашли небольшой лесной пруд, спешились и напоили лошадей.

Мара сонно наблюдала за Сайреном, который начал плести паутину на ольхе неподалёку. С тех пор как они покинули Дан Рингхилл, паук вёл себя уверенно, почти смело: он больше не плелся позади отряда, прячась в листве, ветках и кустах ежевики, а решительно шёл рядом с Луин, радостно и таинственно стрекоча что-то себе под нос.

Откуда-то с запада донёсся приглушенный лай собак.

Стурм опустился на колени рядом с Джеком Дерри, и они оба склонились над водой и стали жадно пить, зачерпывая воду руками. Когда вода снова стала спокойной, Стурм посмотрел на их отражения, находящихся близко друг к другу в обрамлении листвы.

Он снова заметил их поразительное сходство и быстро бросил камень в пруд.

Джек поднял на него взгляд, с его подбородка всё ещё стекала вода. Он посмотрел на Стурма ясным, непоколебимым взглядом, и на его лице снова появилась загадочная улыбка.

— Лай собак — это звук охоты, которая начинается в Дан Рингхилле, насколько я могу судить. Думаю, старая Рагнелл уже пронюхала о твоём побеге, и, если я её знаю, она послала людей на поиски, чтобы вернуть тебя.

— Что мы можем сделать, Джек? — умоляюще спросил Стурм, и из его голоса почти полностью исчезла соламнийская развязность.

Джек задумчиво посмотрел на него, а затем кивнул.

— Думаю, я могу… кое-что сделать на западной границе, Стурм Светлый Меч, — загадочно произнёс он. — Я могу замести наши следы ветками, распылить аромат розовой воды и джина. Я могу выиграть час с помощью колдовства. Возможно, два часа или даже до полудня, прежде чем собаки снова возьмут твой след.

Он прищурился, глядя на лес позади них.

— Используй это время с умом, — прошептал он.

Стурм благодарно кивнул и наклонился к воде, чтобы ещё раз напиться. Когда он поднял голову, Джека Дерри уже не было. Лес с лёгкостью поглотил этого дикого парня. Ветки, листья и трава неподвижно застыли в безветренном утреннем воздухе, и ничто не указывало на его присутствие.

Стурм поднялся на ноги и подал знак Маре.

— Нам лучше поторопиться, — сказал он, поднимая эльфийку в седло и забираясь туда сам. — До центра леса отсюда, без сомнения, далеко, и, по словам Джека, половина Дан Рингхилла наступает нам на пятки…

Его голос затих, и все остальные звуки покинули поляну. Щебетание птиц прекратилось, и пруд, на который они оба смотрели, внезапно стал спокойным и чистым. Стурм не осмеливался поднять голову. Он вглядывался в отражения на поверхности пруда, в широкую сеть листьев, в пробивающийся свет.

Там, на противоположном берегу озера, стоял триэнт, чудовищный воин, восседавший на своём огромном жеребце. Он медленно и решительно поднял свою дубину.

Стурм схватил поводья, медленно развернул Луин и успокаивающе прищелкнул языком, подбадривая встревоженную кобылку. Он повел ее вдоль берега пруда, чтобы лучше рассмотреть деревянного воина, но его взгляд то и дело обращался к скале за гигантом в поисках пути, тропы, которая позволила бы обойти бы эту грозную преграду.

Но Сайрен выбрал самое неподходящее время, чтобы набраться храбрости. Внезапно, в один из тех ужасных моментов, когда события выходят из-под контроля и их уже невозможно повернуть вспять, паук с пронзительным криком выскочил из своей паутины и помчался через поляну, устремив свой взгляд всех десяти глаз на невозмутимого гиганта. Он нырнул в воду, дерзкий и неугомонный, выгнув спину и выставив вперёд передние лапы.

Сайрен вскарабкался на берег и боком направился к гигантскому воину. Мара вскрикнула и подтолкнула пони вперёд, но Жёлудь спокойно и уверенно стоял на берегу пруда. Тем временем высокий рыцарь, не тратя времени на любезности, поднял огромную дубину в яростном предупреждении. Быстрым, размашистым движением, таким же безразличным, как ветер или смена времён года, оружие опустилось на спину паука со звуком ломающихся мокрых веток.

Ноги Сайрена подкосились. Ошеломлённый, он, пошатываясь, побрёл прочь от места ужасной битвы. Его ноги бесцельно двигались, а из пульсирующих паутинных желёз разлетались тонкие нити паутины. Он с криком развернулся, в агонии перекатился по земле, а затем, спотыкаясь, бросился прочь с поляны.

Мара в мгновение ока спрыгнула с седла. Мчась по усыпанной ветками лесной подстилке, она лавировала между деревьями и тенями в отчаянной погоне за своим возлюбленным в обличье паука. Через мгновение и паук, и девушка исчезли, на поляне снова воцарилась тишина, и один, может быть, два раза её чистый голос окликнул его из зарослей.

Стурм откинулся в седле. Он обнажил оружие.

— Кто ты такой, — крикнул он, поднимая меч, — меня больше не волнует. Как и твоё происхождение, твоя страна или намерения.

Рыцарь на другом берегу неподвижно застыл в седле.

— Ибо теперь, — продолжил Стурм, и его уверенность возросла, — ты, вопреки всем словам и мыслям, поднял руку на моего товарища. И хотя я сомневался, клянусь Паладином, Хумой и Винасом Соламном, теперь я больше не сомневаюсь!

Ибо я не разбираюсь в лесной жизни или путешествиях, но я знаю Кодекс и Меру. А Орден Розы измеряет всё мудростью и справедливостью. И рыцарь Розы должен стремиться, словом, делом и мечом, если дело дойдёт до меча, чтобы ни одна жизнь не была потрачена впустую или принесена в жертву напрасно.

Великан ничего не сказал, но медленно и тяжело спешился. Жеребец, освободившись от своего монументального наездника, фыркнул и умчался в лес, а воин снова застыл на месте, высоко подняв свою огромную дубину. На самом конце дубины угрожающе сверкали в лучах солнца три длинных чёрных шипа.

Стурм тоже спешился, его движения были быстрыми и деловитыми. Он перегнулся через спину Луин и спустил на землю тяжёлый свёрток со щитом и нагрудником. Под взглядом великана в маске он надел доспехи своих предков и, слегка согнувшись от непривычного веса, вошел в воду, обнажив меч. Перекованный клинок засиял в свете солнечных лучей, и, вынырнув из пруда, Стурм поднял его в традиционном соламнийском приветствии, обращённом к стоящей перед ним фигуре.

Всё, что успел сделать Стурм, — это поднять свой щит.

От удара дубинки парень упал на колени, и на мгновение у него помутилось в голове. Ему показалось, что он в таверне «Последний приют», и в зелёных тенях листвы вокруг него сверкнули глаза Карамона, Рейстлина и его матери. Ошеломлённый Стурм покачал головой. Глаза исчезли, и парень снова поднял щит, когда на него обрушился второй удар.

Скользя по грязи, со скрипом и грохотом доспехов, Стурм неуверенно пятился к воде. Его противник стоял на месте, словно вкопанный, и говорил на странном, бессвязном языке, который был не столько словами, сколько вздохами ветра в ветвях, треском и шорохом сухих листьев.

— Ты потерпел неудачу, — казалось, говорил великан. — Все эти мили, все эти годы, все эти вылазки в пустую и ядовитую тьму — и ты потерпел неудачу, да, вопреки своим самым страшным опасениям и из-за этих опасений.

От резкого движения забрало его шлема откинулось назад, и под ним оказалось не лицо, а грубая, лишённая каких-либо черт поверхность дерева и дубовая кора.

Затем из горжета, локтей и поножей вырвались сначала дюжина, а потом и два десятка ветвей, которые переплетались, запутывались и хлестали Стурма, извиваясь в стремительном росте. Из гребня шлема вырвалась крона дерева, которая расколола его с пронзительным звуком рвущегося металла. Стурм, задыхаясь, отпрыгнул назад и, балансируя, зашёл в воду по щиколотку. Дерево начало двигаться.

— Тебе никогда меня не победить, — произнёс триэнт, теперь уже отчётливо, когда поднялся и выпрямился, крепко упираясь ногами в землю, но при этом вытягиваясь и разминая все сорок конечностей.

— Тебе никогда меня не победить, потому что я — это то, с чем сталкивается меч в последней битве.

С жестокой, почти радостной ухмылкой тварь ткнула дубинкой в центр щита Стурма, заставив его отступить на шаг. Её конечности скрипели, когда она толкала и тянула его, и Стурм, отступая, почувствовал, как вода доходит ему до колен. Тварь продолжала что-то ему говорить, бормотать, но слова и, наконец, звуки растворились в шуме воды и его собственном оглушительном страхе.

Стурм нервно взмахнул мечом, его движения были неуверенными и короткими. Первый удар пришёлся по доспехам чудовища и был отбит, а следующим ударом дубинки тварь парировала и следующий удар, и еще один.

— Неужели ты думаешь, что меч и копьё решат все твои проблемы? — насмехалось дубовое существо, размахивая дубинкой над головой. Стурм, оцепенев от страха, смотрел, как огромное оружие расплывается, рассекая воздух с жужжанием тысяч цикад и сотен тысяч пчёл.

Стурм в отчаянии выбрался из воды и снова бросился в атаку, его движения стали более безрассудными и неопытными. Под стремительным движением дубинки его клинок прошёл под нагрудником и вонзился в сердцевину дерева. Существо вскрикнуло, как будто его ужалили, и этот крик был похож на треск ломающихся веток. Дубинка ослепительно просвистела, пробивая брешь в нагруднике, рассекая плоть, мышцы и кости, и меч Стурма отлетел в подлесок.

Левую руку Стурма пронзила острая боль, когда чёрный шип вонзился ему в плечо, прямо в то место, куда Вертумн ранил его на Йоль. Сдерживая крик, он выронил щит, развернулся и бросился за клинком. Дубина древесного существа с грохотом упала на землю позади него, по земле пробежала дрожь. Все вокруг резко очнулись от сна, и лес вдруг наполнился оглушительным стрекотом белок, громкими настойчивыми криками ястреба и сойки.

Правой рукой Стурм сжал рукоять меча и повернулся лицом к противнику. На тёмной поляне существо казалось далёким, скрытым, как будто оно призвало лес, чтобы тот окружил его. Стурм, шатаясь, с пульсирующей и бесполезной левой рукой и с торчащим из плеча сломанным чёрным шипом, поднял меч и приготовился к атаке врага.

Но дубовое существо стояло неподвижно, подняв своё оружие. В тени оно было похоже на огромного многорукого паука, чьи ощетинившиеся конечности теперь не двигались на безветренной поляне. Озадаченный Стурм сделал шаг в сторону существа, и шум леса вокруг него снова стих. Он медленно поднял меч, не сводя глаз с кроны и листьев дерева. Он сделал ещё один шаг, а затем ещё один…

Из земли полезли корни, оплетая его лодыжки и приковывая к месту. Затем медленно приблизились и опустились ветви, сухие листья зашелестели, как предсмертный хрип.

Стурм рубил корни мечом, но, не будучи правшой, он делал это неуклюже и не так сильно, как мог бы. Как только один корень отрубался, на его месте вырастал другой, и удары Стурма становились всё более поспешными, неистовыми и опасными. В панике он снова поднял меч и запутался в паутине ветвей, которые его окутали. Он отдёрнул руку, оставив меч в густых извивающихся ветвях, и, не в силах совладать со страхом, начал рвать оплетающие его корни голыми руками.

Как раз в тот момент, когда ветви и корни уже готовы были поглотить его, когда одна из зелёных ветвей обвилась вокруг его шеи и начала сжиматься, Стурм отчаянно потянулся к клинку, висевшему над ним. Он почувствовал, как из него уходит воздух и жизнь, но его рука вцепилась в рукоять меча, и с силой, с которой тонущий хватается за спасательный круг, Стурм вырвал оружие из ветвей и, задыхаясь и крича, вонзил его по самую рукоять в тёмное сердце триэнта.

Существо издало сухой, скрежещущий крик, и конечности, которые удерживали и опутывали Стурма, на мгновение содрогнулись. Но сердце чудовища было гнилым и пустым, и ветви снова начали сжиматься, обвивая шею и грудь Стурма с удвоенной силой. Рана в его плече пульсировала, воля угасала, а мысли переходили от страха к непреодолимой усталости, а затем к чёрному сну без сновидений.

Прежде чем окончательно потерять сознание, он улыбнулся глупости всего этого. Это похоже на какой-то старый друидский миф, подумал он. Я зашел так далеко, чтобы погибнуть из-за занозы в теле.

Затем мир вокруг него внезапно взорвался и затрещал, наполнившись серебристым и зелёным светом, и он больше ничего не видел и не чувствовал. Они найдут его лежащим у подножия дерева, словно древнюю и необъяснимую жертву.

* * *

Мара вслепую бежала через густеющий лес, не обращая внимания на препятствия и опасности. Трижды она видела впереди себя среди деревьев вспышку ярко-чёрного цвета, слышала отчётливый и знакомый свист и стрекотание, зловещие и настойчивые. Каждый раз она поворачивалась в сторону источника звука и бежала туда, но обнаруживала, что паук, обезумевший от боли, скрылся в другом месте, оставив её наедине с самыми глубокими страхами.

Она бежала дальше, и по мере того, как листва смыкалась вокруг неё, её мысли становились всё мрачнее. Впереди снова раздался крик, на этот раз пронзительный и необычный. Наконец она увидела его: он барахтался в листве на залитой солнцем поляне, на его спине была глубокая рваная рана. Две его ноги были вывернуты под нелепым, неестественным углом, он визжал от боли и пытался зарыться в землю у подножия выкорчеванного дуба. Мара подбежала к пауку и коснулась его. Сайрен в отчаянии завертелся на месте, выгнув сломанную спину в бездумной попытке защититься.

Когда он увидел, что это Мара, что-то в пауке уступило место той тёмной силе, которая преследовала его целую милю по полуденному лесу. Медленно, словно пытаясь вспомнить что-то из глубин памяти, такой же древней, как и сам его вид, Сайрен тихо свернулся, и листья вокруг него зашевелились, когда он задрожал и заёрзал.

— Сайрен, — неуверенно произнесла Мара, снова протягивая руку к существу. Она не была ни целительницей, ни учёной, но разбиралась в деревьях, знала, что такое зима, и понимала, что такое смерть. С трудом сдерживая слёзы, она накинула плащ на грудную клетку паука, не зная, утешит ли это его.

Существо посмотрело на неё с уродливой невинностью, и на мгновение ей показалось, что среди клыков, педипальп и множества глаз она увидела более спокойное лицо — исчезнувшее лицо эльфа Сайрена, которое магия скрывала от неё все эти три года и которое скоро будет потеряно навсегда, когда смерть придёт со своим холодным забвением.

— Всё будет хорошо, — отчаянно успокаивала Мара, обнимая тонкими руками изуродованный живот существа. — Стурм уничтожит эту… эту тварь, а мы закончим наши дела в Южных Темнолесьях. Всё будет хорошо, Сайрен Каламон, и для нас снова наступит ночь лун.

Она не знала, что ещё сказать. Она сидела под дубом в оцепенении, и прошло немало времени, прежде чем она заметила, что на руках у неё не паук, а смертельно раненный эльф.

— Мара, — выдохнул Сайрен, и в его голосе всё ещё звучал сухой, щёлкающий звук паучьего стрекота. Она повернулась к нему, её глаза расширились, и в глубине её разбитого сердца на мгновение вспыхнула радость.

— О, Сайрен, — восхитилась она. — Ты здесь… ты вернулся. Даже если...

Она тут же оборвала себя, сожалея о своих словах, произнесенных от горя. Но Сайрен улыбнулся и нежно коснулся ее лица своей поврежденной рукой.

— Даже если это ненадолго? Да, Мара. Существует определенная… Стесненность в таком виде. Я бы предпочёл сейчас быть кем угодно, только не эльфом Сайреном, находящимся на пороге смерти.

Плача, Мара обхватила его голову руками.

— Последняя жестокость колдуна, — сказала она, — заключается в том, что ты снова стал самим собой только для того, чтобы умереть.

Сайрен горько усмехнулся, его дыхание было прерывистым и тяжёлым.

— Не последняя жестокость, дорогая Мара, а последний дар колдуна. Видишь ли, я — это не я, а чары, наложенные на существо, которое путешествовало с тобой эти три года в своей естественной, привычной форме.

Я был пауком по своей природе, Мара, пауком с самого рождения и, полагаю, мне суждено умереть пауком. Но было… два коротких периода, когда я был другим: один — в Квалиносте, три года назад, а другой… Другой — сейчас.

Ошеломлённая Мара прислонилась головой к стволу дерева. Поляна вокруг неё закружилась, и она попыталась прийти в себя. Тем временем эльф-паук в её руках продолжал свой жалкий рассказ о том, как колдун Калотт вытащил его из паутины, сплетённой на вершине толстого дуба с чёрными листьями, и заточил до тех пор, пока не сможет применить свою ужасную магию.

— Видишь ли, — объяснил Сайрен, дыша всё тяжелее, с растрёпанными и тусклыми волосами, — чародей наделил меня этим обликом, чтобы заманить тебя к нему в башню. Он думал, что ты... отдашься ему, чтобы освободить меня, а потом... ну, потом я стану пауком, а ты...

— Останусь с колдуном Калоттом в качестве мужа и буду изгнана из народа навеки, чтобы в одиночестве и без друзей жить в том диком и безлюдным месте, — слабо закончила Мара, вспоминая суровые законы Квалинести, которые предписывали девицам подобающее поведение. — Но зачем превращать тебя в паука? Почему бы ему не… не сделать самого себя красивым, чтобы, несмотря на его чёрствое сердце, девичьи глаза могли… устремиться в его сторону?

— Он хотел именно тебя, Мара. И он хотел, чтобы ты пришла к старому, уродливый Калотту, прекрасно зная, что за существо стоит перед тобой.

— Это был план, порождённый самой Бездной! — пробормотала Мара, и её горе постепенно сменилось гневом.

— И всё же… это открыло для меня мир света и близости, мир который больше не заканчивался на краю паутины, и на какое-то время появились дни, ночи, люди, года и слова.

Сайрен улыбнулся, вспомнив об этом, но его взгляд, казалось, был устремлён куда-то вдаль. Его голос стал тише, а слова — невнятными.

Сайрен посмотрел на неё с невероятной нежностью, и на мгновение эльфийка вспомнила о зелёных лодках и его посланиях на реке Тон-Талас.

— Больно… очень больно, Сайрен? — спросила она, встретившись с ним взглядом. И она не отпускала его, пока его взгляд не стал стеклянным и отстранённым, пока его миндалевидные глаза не округлились, не лишились век и не разделились на сегменты, пока он не превратился в ту форму, которую знал лучше всего, а она осталась на тёмной поляне с мертвым пауком в руках, испытывая нечто среднее между удивлением и печалью.

Они вдвоём сидели верхом на лошадях и смотрели на Вингаардский Брод.

В восьми милях к югу от Вингаардской Крепости брод был самым распространённым местом перехода с запада Соламнии на восток. Старые караванные пути пересекали реку в этом месте с каменистым дном, и в самых древних соламнийских трактатах по географии и выживанию говорилось, что все пути в горы, к замкам и башням, охранявшим древний регион, проходили через реку в этом проверенном временем месте.

Это было устаревшее учение. Вдоль Вингаарда располагалось с дюжину бродов, некоторые из них были скрыты от глаз, а некоторые запрещены Мерой по причинам, затерявшимся в глубине Века Силы. Тем не менее торговцы из Каламана, Нордмаара и Оплота по-прежнему переправлялись через реку на Вингаардском Броде, где зоркие стражники крепости бдительно следили за бандитами и другими тёмными личностями.

Должно быть, они моргнули, эти зоркие глаза, или же поднимающийся от реки туман и особая темнота этой безлунной ночи скрыли всё от взоров с башен крепости, потому что эти двое незамеченными спустились по берегу к месту брода. Копыта их лошадей были обмотаны тканью, чтобы приглушить стук копыт.

Тот, что был пониже, наклонился вперёд в седле и чихнул, не привыкнув к долгой скачке и влажному ночному воздуху.

— Тсс! — предупредил тот, что повыше, и потянулся к поводьям лошади своего спутника. — Дерек Хранитель Венца, своим шумом ты навлечёшь на нас дождь из стрел!

— Я не понимаю, сэр, — прошептал Дерек. — Тайные миссии далеко на востоке посреди холодной ночи, слуги, поклявшиеся хранить молчание после нашего отъезда, и ты угрожаешь мне от Крыльев Хаббакука до этого самого места, как будто мы отправляемся на битву.

— Возможно, так и есть, — ответил Бонифаций, откидывая капюшон. — Возможно, так и есть, даже больше, чем ты предполагаешь.

Он был бледнее и осторожнее, чем Дерек видел его раньше, а его маленькие глаза были затравленными и расчётливыми.

«Лучше не спорить с ним», — подумал юноша, но всё равно продолжил.

— Ты сам сказал, что он в Темнолесье, дядя. Ты сказал, что он гниёт в тюрьме друидов. Что, когда им надоест держать его там...

— Я знаю, что я сказал! — рявкнул Бонифаций. Он привстал в седле и наклонился вперёд, от него пахло вином и чем-то животным, пугающим.

— Но этого недостаточно, Дерек! — прошептал он. — Мы должны быть в безопасности, насколько это вообще возможно. Если бы ему удалось сбежать, будь то в результате невероятного стечения обстоятельств или благодаря какому-то скрытому навыку, на оттачивание которого у него ушли годы и который подвергал его ужасной опасности... почему бы и нет, дороги должны быть готовы для него.

— Эта дорога была готова ещё две недели назад, — возразил Дерек, зная, что его не услышат.

Бонифаций нервно откинул волосы назад.

— Но две недели — это год в воспоминаниях... тех, кого мы нанимаем, — объяснил Бонифаций высоким, чуть более громким голосом.

Дерек нахмурился и отстранился от него, вглядываясь в туман в поисках наемников. Так продолжалось с полудня, когда Бонифаций загнал его в угол в конюшне.

— Приготовь двух лошадей, — прорычал рыцарь. Его взгляд был холодным и мрачным, а хватка на плече юноши — крепкой.

— Как… как пожелаете, сэр, — ответил Дерек, тут же принявшись возиться с упряжью. Он молча оседлал лошадей, инстинктивно понимая, что ни на один из его вопросов не будет ответа, пока они не окажутся на пути к месту, которое фигурировало в лихорадочных планах Бонифация.

Ворота башни закрылись за ними, и они уже были далеко за Вирхусскими холмами, когда лорд Бонифаций назвал пункт назначения. Но даже тогда с его губ сорвалось только «Вингаардский Брод». Остальное были окрики, подбадривания и ругательства, пока они скакали по равнинам, по затопленной траве, в не по сезону холодном воздухе, а туман поднимался от боков лошадей, и башня скрылась из виду среди гор.

Дерек вздрогнул. До весны было ещё далеко, несмотря на календарь и смену времён года. Он бы уже перешёл от недобрых мыслей к ворчанию, если бы не заметил движение на берегу реки, лёгкое колыхание теней.

— Вон там, сэр! — прошептал он, указывая на то место, где густой туман у реки рассеивался. К ним приближались три приземистые фигуры в капюшонах, которые быстро скользили по берегу, словно скрюченные, низкорослые призраки.

Бонифаций глубоко вздохнул. Инстинктивно он положил руку на рукоять меча, и лошадь под ним нервно дёрнулась.

«Мне это не нравится», — подумал Дерек, высматривая в клубящемся тумане других.

Бонифаций поднял руку, и один из приближающихся — самый высокий, тот, что был посередине, — в ответ поднял свою. Двое других на мгновение замерли, наполовину скрытые в самой густой части речного тумана.

— Лорд Гримбейн, не так ли? — спросил подошедший. В его голосе слышалась сухость, намекавшая на многовековую пыль и жар. Он казался неуместным в этой обстановке, и Дерек инстинктивно отпрянул, натягивая поводья, чтобы испуганная лошадь не понесла его прочь.

Только Бонифаций держался стойко. Очевидно, он выбрал себе имя "Гримбейн".

— Не так громко, — прошептал он. — Вы находитесь во враждебной стране.

Ассасин — а он был ассасином, несмотря на то, что Бонифаций более мягко отозвался об этой организации, — тихо и жестоко усмехнулся.

— Разве это не Соламния? — спросил он. — И разве ты не... мой друг?

— Ты знаешь, что делать? — коротко спросил Бонифаций, снова поднимая капюшон.

— Доверься мне, — прошипел убийца. Его рука потянулась к кинжалу на поясе, и Дереку показалось, что эта рука... что она покрыта чешуей, как спина рептилии. За спиной убийцы развевался плащ.

Конечно же, нет, подумал Дерек, положив руку на холку своего коня, успокаивая обезумевшее животное. Конечно же, это какая-то уловка тумана.

— Довериться тебе? — спросил Бонифаций. — Скажи мне, что ты должен сделать и в каком порядке. Тогда мы поговорим о доверии. Тогда мы поговорим и о плате — о золоте, которое достаётся тем, кому можно доверять и кто молчит.

— Перегородить реку выше по течению, — начал убийца, и монотонность его голоса свидетельствовала о том, что он повторяет заученную инструкцию. — Выставить дозорных. Если представится случай, это будет один парень — неважно, пеший или конный, — со знаком на щите: красным мечом на фоне жёлтого солнца.

Бонифаций кивнул.

— "И если представится возможность…"?

— Откроем шлюз, когда мальчик приблизится к середине течения, — нараспев произнёс убийца, переминаясь с ноги на ногу со странным пришаркивающим звуком. — Пусть Вингаардский поток сделает всё остальное.

— А потом?

— Никто не узнает о наших делах, об этих уловках, — таков был ответ, а затем на древнем соламнийском языке, звучавшем удивительно и искажённо с уст этого заговорщика в капюшоне, он добавил:

— И избавиться от сообщников.

— Делить золото будет гораздо проще, — пошутил Бонифаций на древнем языке церемоний и песен, и Дерек почувствовал, что его тошнит от этого господина-рыцаря, а также от уродливых чудовищ, с которыми ему приходится иметь дело.

"Как же это?" — подумал юноша, и его тупое высокомерие соскользнуло с него, как слой грязи под проливным дождём. — "Куда вас завела ваша честь, лорд Бонифаций из Туманной Обители?"

Но он ничего не сказал. Дерек Хранитель Венца остался в седле, пока золото — половина того, о чём шла речь, — переходило из рук рыцаря в руки наёмника с обещанием, что остальное будет выплачено, когда тело мальчика выловят из реки. В молчании оруженосец последовал за своим рыцарем вверх по пологому склону берега реки на север, к крепости, где они проведут остаток ночи у огня, обсуждая с гарнизоном Клятву и Меру.

— А что, если… — начал Дерек, но Бонифаций отмахнулся, и его рука, похожая на лапу летучей мыши, скрылась под тёмным плащом.

— Кто им поверит? — спросил он ровным и зловещим голосом. — Кто из благородных людей поверит на слово им, а не рыцарю меча?

Он повернулся в седле и окинул сквайра холодным и спокойным взглядом.

— Будь благодарен, что ты сирота и твои дяди и кузены не будут нюхать кровь каждого Хранителя Венца после того, как дело будет сделано. Если бы это не было так, ты бы не избежал подобного, племянник.

Он бросил на Дерека испепеляющий взгляд.

— Более того, я буду рассчитывать на твоё молчание в этом вопросе, как и ты будешь рассчитывать на то, что, учитывая обстоятельства и причины, я вполне способен разобраться с… неудобными свидетелями. На самом деле я уже делал это раньше.

Его взгляд стал отстранённым, рассеянным. Дереку это понравилось ещё меньше.

Лорд Бонифаций резко и яростно замотал головой, словно пытаясь избавиться от навязчивой мелодии. Он привстал в седле и глупо заморгал.

— Завтра мы вернёмся в Башню, чтобы предусмотреть возможные... непредвиденные обстоятельства.

На равнинах Соламнии, в поле зрения древней крепости Вингаард, Дерек Хранитель Венца получил свои собственные наставления. И узнал, что с ним случится, если он не усвоит урок.

* * *

Ранним вечером Стурм проснулся от музыки и прикосновений нежных рук. Над ним склонились две прекрасные женщины, сидевшие, словно крошечные волшебные птички, на толстых ветвях дуба. У них были рыжие волосы, бледная кожа и миндалевидные глаза, как у эльфов, только они были гораздо меньше ростом. Обе были одеты в тонкие серебристые туники.

— Дриады! — ахнул Стурм, вспомнив легенды о колдовстве и заточении. Он вскочил на ноги. Девушки быстро и крепко схватили его.

— Тсс! — прошептала одна из них, прижав его губы своими нежными пальчиками. От неё пахло мятой и розмарином. — Скажи Мастеру, Эванта!

Стурм тщетно пытался вырваться из хватки дриады, но она сжимала его всё сильнее, как и корни, обвивавшие его ноги. Он не мог пошевелиться. Затем, разбуженная его попытками освободиться, вернулась боль, пронзившая его грудь и плечо. Он вспомнил о ране, которую получил, и о чёрном шипе в своём плече.

Боль вернулась, но вместе с ней зазвучала музыка, стекающая с ветвей, словно сладкий серебристый дождь. Стурм огляделся в поисках Мары, но тщетно. Затем чарующие создания, стоявшие рядом с ним, начали тихо и мелодично петь.

Их голоса слились с резким нисходящим звуком флейты, который скользил по словам, как выдра по серебряной воде. Несмотря на замешательство и шаткое положение, Стурм поймал себя на том, что улыбается. Он приподнялся на локте и снова стал искать взглядом эльфийку.

Вертумн размышлял, стоя у подножия остролиста, не далее чем в десяти ярдах от него. Его покрытое листвой лицо было поднято к небу, а на плече сидела пара сов.

Стурм стал искать свой меч, разбрасывая дриад, корни и опавшие листья. Зелёный человек продолжал играть, и выражение его лица было серьёзным и непостижимым. Поскальзываясь и морщась от боли, Стурм нащупал рукоять оружия, но оно не сдвинулось с места в обугленном сердце дерева, и его пальцы бессильно скользнули по блестящему металлу.

Тем временем к лорду Дикарю присоединилась весьма необычная компания. Из зарослей окрестного леса вышли олень и барсук. Три ворона покружили над дубом и уселись на высоких ветвях, к ним неожиданно присоединился маленький коричневый жаворонок, а ветви вокруг Стурма, казалось, расцвели белками. Наконец из тени вышла белая рысь, которая свернулась у ног Вертумна и посмотрела на Стурма золотистыми прозрачными глазами.

Парень попытался что-то сказать, но слова и дыхание ускользнули от него. Острая боль от раны снова пронзила его, и он больше ничего не видел и не чувствовал.

* * *

— Эванта. Диона, — приказал Вертумн. — Развяжи парня.

— А что потом, сэр? — спросила Эванта. — Посадите его в сердцевину этого дерева?

— Окропите землю в лесу его человеческой кровью? — нетерпеливо спросила Диона.

— Больше никакого заточения, — заявил Вертумн. — И никакой смерти. К наступлению ночи он пройдёт через оба испытания.

— Ты отдашь его ей! — прошипела Диона. — Этой колдующей ведьме с её кореньями и зельями!

— Она превратит его в растение! — возразила Эванта. — Нам будет не так весело с овощем!

Вертумн насмешливо улыбнулся. Он держал флейту на вытянутой ладони и мягко дунул на нее. Инструмент исчез. Перед лицом такой тихой и могущественной магии дриады прекратили свои крики.

Луин и Желудь спокойно вышли на поляну, запряженные в зеленую крытую повозку, привязанные к постромкам виноградной лозой и плетеной веревкой. В повозке сидел Джек Дерри, не сводя глаз с мужчины на дереве. Быстро кивнув и улыбнувшись в знак уважения, он поприветствовал Вертумна.

— С возвращением, сын мой, — сказал Вертумн. Дриады поклонились Джеку, а с верхних ветвей дуба слетел жаворонок и сел ему на плечо.

— Как он, отец? — спросил Джек, направляя повозку к месту рядом с Вертумном.

— Слабеет, — ответила Диона, положив руку на шею Стурма и осторожно нащупывая его пульс. — Он многое пережил и получил тяжёлую рану. Его жизнь уходит и ему становится всё хуже.

— Развяжи его, Джек, — приказал Вертумн.

— Как пожелаешь, отец, — послушно ответил Джек, театрально подмигнув дриадам, которые покраснели и отвернулись. — Хотя я не понимаю, что ты собираешься с ним делать. В нём борются благородство и идиотизм, и я затрудняюсь сказать, что в нём преобладает.

— Ты скользишь между двумя мирами, как вода, Джек Дерри, — снисходительно упрекнул его Вертумн. — Но ты ничего не знаешь о разделённом сердце.

— Похоже, это… древесное чудовище едва не разделило его сердце, — сухо заметил Джек, коснувшись раны на плече Стурма.

— Древо не знает ни добра, ни зла, ни человека, ни эльфа, ни огра, ни друга, ни чужака, — нетерпеливо объяснил Вертумн. — И всё же триэнт один из нас, а не чудовище. Ты знал это с самого детства, Джек. С тех пор, как ты ушёл, ничего не изменилось.

Вертумн больше ничего не сказал. Наблюдая за тем, как Джек поднимает Стурма с обугленной земли, он лениво, почти рассеянно взмахнул рукой, и в ней снова появилась флейта.

— Полагаю, — сказал Джек, взваливая соламнийского юношу себе на плечи, — было бы неплохо, если бы Стурм остался здесь, с нами. Хотя мне пришлось бы многому его учить.

Вертумн фыркнул.

— И многому он сам мог бы научить тебя, Джек Дерри, — формальностям, гордости и заумным вещам. Ты вырос как сорняк, парень, но будь ты там с пяти лет из тебя бы выросло молодое дерево, а не зелёный мальчишка.

— В пять лет при дворе Соламнии, — поддразнил его Джек, — я бы ползал, играл и плакал из-за пустяков, как, без сомнения, делал Стурм в детстве.

— Он такого не делал, — тихо сказал Вертумн. — Даже в пять лет.

— Уже тогда ты его знал? — спросил Джек. — Тогда, без сомнения, ты знал и его… прославленного отца.

— Это была другая жизнь, и другая страна, — мечтательно ответил Вертумн, вертя флейту на пальце. Вороны опустились к его ногам, настороженно переступая с лапы на лапу и с любопытством глядя на блестящий предмет в руке Зелёного человека.

— Но я действительно знал Ангриффа Светлого Меча. Служил под его началом в Нераке, вплоть до осады его замка.

— Что случилось с Ангриффом Светлым Мечом? — спросил Джек Дерри. — Есть ли у парня хоть малейший шанс найти его?

— Я не знаю, не знаю, — сказал Вертумн, поднимая флейту.

— Тогда зачем ты привёл его к нам, потянув за его зелёную рану? — раздражённо спросил Джек. — Если у тебя нет новостей о его отце…

— Но у меня есть информация о гибели его отца, — сказал Вертумн. — Почему Агион Страж Пути и подкрепляющая его армия так и не добрались до замка Светлых Мечей, соламнийцам давно известно, но кто организовал засаду...

— И ты поможешь Светлому Мечу спланировать месть? — воскликнул Джек.

— Это совсем не входило в мои планы, — серьезно ответил лорд Дикой Природы. И он поднял флейту, заиграл, погружаясь в воспоминания.

* * *

Пока Вертумн играл, воды перед ним пришли в движение. Погрузившись в свои мысли и воспоминания, он вспомнил далёкую зиму, время прибытий, когда леди Холлис пробудила его от мрачного сна.

Он так и не понял, что тогда произошло. Он вспомнил о полуночной встрече с лордом Бонифацием и бандитами, вспомнил, как был потрясён, когда деньги перешли от рыцаря-заговорщика к разбойнику. Он помнил, что было потом: его обвинили в предательстве Ордена, он потерял бдительность ночью, а потом была зима и долгие переходы. Безопасные стены остались позади, а впереди была снежная пелена, и он слепо и безрассудно искал путь на восток, прямую дорогу в Лемиш, домой.

Вокруг было холодно, снег валил не переставая, а ветер дул так сильно, что вскоре он потерял всякую ориентацию в пространстве, хоть какую-то видимость и понимание, куда шел.

Он вспомнил свет факелов в дальнем лагере и то, как этот свет разрастался в темноте и снеге, пока не стал похож на луну или солнце впереди него, а не на смерть, которой он так боялся. Он вспомнил, как шагнул в этот свет, как со всех сторон его окружили оборванцы, как они сыпали проклятиями и били его по голове, выкрикивая яростные гласные звуки его родного языка. Он попытался ответить, несмотря на град ударов палкой, узловатой дубинкой и кулаком, а затем получил внезапный удар в левое плечо и почувствовал острую боль в области сердца. Мир внезапно стал белым, а затем потемнел. А потом всё исчезло.

Наконец-то он вспомнил это место. Он очнулся, а над ним склонилась старая карга, она пела длинную восстанавливающую силы песню. Он запомнил все эти слова, потому что каждое из них, когда она их пела, наполняло теплом его конечности и давало жизнь его парализованному телу. С каждым словом возраст отступал от лица певицы, и она вновь обретала утраченную и несравненную красоту: миндалевидные глаза, смуглую кожу и тёмные волосы, сияющие, как зимнее небо.

Медленно и мучительно он начал шевелиться — сначала палец, потом рука. Он вцепился в траву под собой, вырвал травинку, потом другую. Но он был ещё слишком слаб — он не мог поднять руку. Поэтому он закрыл глаза и расслабился, убаюканный песней и заботой женщины. Он не видел ничего, кроме зелени, он спал, и видел во сне листья, весну и корни глубоко в земле.

Казалось, что прошло сто лет. Казалось, что прошла целая вечность. И всё же он был здесь, в Южных Темнолесьях, в компании дриад, сов и этой прекрасной, загадочной женщины. Она дала ему жизнь, заставила его расцвести. Она дала ему флейту и знание ладов.

А теперь появились другие — те, кто угрожал его жизни и его королевству. Он узнал их всех и простил их. Но прощение не означало капитуляцию: Темнолесья были у него в крови и принадлежали ему безоговорочно.

* * *

Его песня затихла, растворившись в лунном свете, проникающем сквозь ветви валлинового леса. Вертумн медленно, почти с любовью, склонился над юношей, лежащим на дне повозки, и прошептал Стурму что-то такое, чего никто, даже дриады, никогда не слышали.

Много лет спустя, в Башне Верховного Жреца, в холодный февральский день, эти слова вернулись к Стурму, пока он спал. Проснувшись, он не смог бы вызвать их из мрачной страны своих снов и не стал бы слишком долго предаваться воспоминаниям, потому что накануне Дерек повел на убой десятки рыцарей, а утро было наполнено звоном оружия и подготовкой к бою.

Но слова были простыми.

— Ты можешь выбирать, — сказал Вертумн. — Ты можешь выбирать свой путь до самого конца, каким бы он ни был.

— Он ведь выживет, правда, отец? — с тревогой спросил Джек. Эванта взяла его под руку и озорно поцеловала в щёку, прижав губы к его уху.

— Так или иначе, он выживет, — заявил Вертумн. — Если всё пойдёт хорошо под присмотром Леди. А теперь пой, Эванта. Диона, пой вместе с сестрой. Пока мы несем мальчика к Холлис, спой песню леса.

Он повернулся к Джеку с внезапным озорным блеском в глазах.

— Ты тоже поёшь, Джек. У тебя прекрасный отцовский тенор, как и его рука, держащая меч. По крайней мере, так должно быть, ведь его силы на исходе.

Джек улыбнулся и забрался на место возницы, оставив свои тревоги у почерневшего подножия дуба. Он запел прекрасным тенором. Повозка тронулась с места, Джек держал поводья, а дриады, сидевшие верхом на лошадях, тихо и нежно подхватили песню, позволив Джеку нести бремя мелодии.

Джек Дерри пел, а его отец аккомпанировал ему, и флейта порхала над нотами и паузами между ними. Если бы Мара была здесь, она бы сразу поняла, что игра Вертумна была волшебной благодаря сложной технике, которая заполняла паузы в музыке и между словами. Повозка выехала с поляны, листва сомкнулась вокруг неё, и вскоре на поляне и у пруда не осталось ничего, кроме затихающего пения и бодрящего, возрождающего звучания флейты.

В одну из пауз между куплетами меч Стурма выскользнул из дерева и упал на землю. Проделанная им в древесине рана мгновенно затянулась, и на ветвях в удивительном изобилии распустились листья. Когда музыка зазвучала снова, на этот раз едва слышно, два узла на стволе дерева потемнели, затем увлажнились и заблестели, когда триэнт очнулся и снова открыл свои нестареющие глаза.

Стурм то засыпал, то просыпался, пока повозка углублялась в лес. Он открыл глаза и увидел над собой тёмно-зелёные кроны деревьев и представил, что наступила ночь, а он проспал весь день в пути.

Но куда он направлялся? И откуда? Он смутно помнил события того утра — что-то про движущееся дерево, вооружённого противника. Вертумн тоже всплывал в его памяти, и Стурм, сам того не желая, возвращался к туманным и лихорадочным воспоминаниям о том, как Джек Дерри въезжал на поляну в плетёной колеснице.

Окутанный зеленью, жаром и облаками, он задремал. Его сон прерывали доносившиеся откуда-то обрывки песни, далёкой песни без эха, приглушённой, словно она звучала из лампы или бутылки.

Закрыв глаза, он прислушался. На внутренней стороне его век, словно остаточное изображение после вспышки света, мелькнул медный паук. Он подумал о Сайрене, потом о Маре, но мысли унеслись обратно в темноту и сон, и остаток дня он провёл в грёзах, которые никогда не вспомнит.

* * *

Внезапно ложе в колеснице залило светом. Стурм моргнул и ахнул, попытался сесть, но тут же снова впал в лихорадочное оцепенение. Он был уверен, что его несут сильные руки, и свет над ним заплясал, пробиваясь сквозь листву и хвою, а воздух сразу стал свежим и пах сосной.

Ему показалось, что он увидел Джека Дерри, стоящего над ним, но воздух был таким зелёным и мучительно ярким, что он не мог сказать наверняка. Дважды он слышал обрывки разговора, который, как он предположил, вели дриады, потому что голоса были высокими, чистыми и музыкальными, как звон хрустальных колокольчиков на ветру.

«Умирает?» — спросил один из них, и «Не совсем», — ответил другой.

Тогда он зашевелился, тщетно пытаясь пошевелиться. Над ним склонилась друидесса Рагнелл, от которой пахло травами и торфяным мхом, а её морщинистое лицо было похоже на загадочную маску.

«Они вернули меня в Дан Рингхилл», — подумал Стурм, чувствуя, как страх и гнев нарастают вместе с лихорадкой. Но лицо над ним расплылось и задрожало, как будто он видел его отражение в мутной воде, а когда оно появилось снова, то было красивым, смуглым, с зелёными глазами. Это было лицо женщины не старше сорока лет, с чёрными волосами, увенчанными восковым венком из остролиста.

Стурм увидел в её глазах леди Илис, но это была не Илис. Несмотря на лихорадку, он был в этом уверен.

— Пусть начинают, — прошептала она, и позади неё запел хор птиц.

* * *

Спокойная гладь пруда перед Стурмом задрожала от лёгкого ветерка, и ветви дерева раздвинулись вокруг него, образовав что-то вроде деревянного кресла, в котором он и устроился. Его сон был непроницаемым и спокойным.

Бормоча что-то себе под нос и приподнимая тонкие юбки выше колен, нимфы затанцевали в сторону леса, оставив раненого соламнийца с тремя другими. Успех или неудача лечения леди Холлис их не волновали, ведь грандиозное сражение между рыцарем и триэнтом завершилось громко и эффектно.

И они презирали леди Холлис, скрюченную старую друидессу, которая в Дан Рингхилле носила имя Рагнелл и стала известной благодаря нападениям на замки Соламнии, произошедшим шестью годами ранее. По какой-то необъяснимой причине лорд Дикарь взял её в жёны.

Диона, которая никогда до конца не верила в глупость мужчин, обернулась, прежде чем они совсем скрылись из виду за густым кустарником этерны. Приложив руку к невысоким вечнозелёным растениям, она раздвинула ветви и посмотрела в сторону поляны. На мгновение ей с досадой показалось, что друидесса выглядит намного моложе, что у неё тёмные волосы, а спина гибкая и прямая.

Эванта позвала её, и маленькая нимфа изящно повернулась и побежала в лес. Ветви этерны, которых она коснулась, покрылись белыми и золотыми цветами.

Конечно, ни Вертумн, ни Джек Дерри, стоявшие на поляне над исцеляющей друидессой, не замечали, насколько древней была женщина, стоявшая перед ними. Холлис изящно опустилась на колени рядом с раненым юношей, и её безупречные черты исказились от беспокойства.

— Ты можешь спасти его, мама? — спросил Джек Дерри, и женщина подняла на него глаза.

— Ты молодец, что так быстро привёл его ко мне, — заметила она. — Ты хорошо справился со своей задачей, сынок. Теперь дело за твоим отцом и за мной.

— Значит, молния принесла тебе покой? — спросил Джек, и в его голосе слышалось беспокойство.

— Бывают времена, — ответила друидесса, — когда закон подчиняется духу и сердцу. Триэнт исцелится, а закон выживет.

Она улыбнулась Джеку и вернулась к юноше. Она нависла над Стурмом, раскинув руки так, что её плащ окутал его.

— Сначала призови сову, — прошептала она.

Птица моргнула и комично спрыгнула с плеча Вертумна. Расправив крылья, она бесшумно пролетела через поляну и уселась на ветке над потерявшим сознание юношей.

— Сейчас, — выдохнул Холлис, и Вертумн поднёс флейту к губам. Сначала осторожно, а потом всё более игриво и безрассудно он вторил песне совы, извлекая из инструмента собственные мелодии. Холлис поднёсла жёлтую губчатую массу лишайника к носу спящего юноши, и в воздухе над Вертумном странный вихрь из тумана и света превратился в синий знак бесконечности. Так для Стурма прошла первая из трёх грёз и началось исцеление.

* * *

Ему приснилось, что он лежит на покрытых туманом ветвях дуба.

Стурм глубоко вздохнул и нахмурился. Он огляделся в поисках Вертумна, Рагнелл, Мары или Джека Дерри. Но он был один, и даже с этой высокой точки, расположенной в добрых сорока футах над землёй, он не видел ничего, кроме зелени и тумана.

Он был одет в зелёную тунику, сотканную из листьев и травы.

Что-то подсказывало ему, что это не Темнолесье.

— Более того, — прошептал он, — что-то мне подсказывает, что я ещё не очнулся.

Он быстро произнёс Одиннадцатую и Двенадцатую молитвы, которые защищали сновидца от засады в стране грёз, и осторожно спустился с дерева, не сводя глаз с зыбкой земли внизу. На полпути, на безопасной, но неудобной высоте, он повис на толстой крепкой ветке, а затем спрыгнул, доверившись странной физической безопасности сновидений.

Он был прав. Подхваченный тёплым ветром, он опустился на сухую траву и хвою этерны, словно нырнул в воду. К своему удивлению, он снова был облачён в фамильные доспехи и держал в руках щит и меч.

— Какой в этом урок? — спросил он вслух. Ведь древние философы говорили, что сны отвечают на вопросы. Стурм быстро стал искать предзнаменования — зимородка, предвещающего вступление в Орден, Меч или Корону.

— Зелёный, — заключил он, тяжело опускаясь на землю у подножия дуба. — Ничего, кроме зелёного и зелёного на зелёном.

Он подпёр подбородок руками, и вдруг из-за густого можжевелового куста донеслось лошадиное ржание. Мгновенно насторожившись, обнажив меч против чудовищ и врагов, против всех похитителей снов, Стурм, словно ветер, устремился на звук... и ветви пронеслись мимо него и сквозь него, и он не почувствовал этого.

Он стоял на краю поляны, над которой возвышались две высокие каменные башни. Стены вокруг устрашающих сооружений из чёрного камня образовывали равносторонний треугольник, в каждом углу которого, словно угрожающий чёрный улей, возвышалась небольшая башня.

— Вайрет! — хрипло прошептал Стурм. — Башня Высшего Волшебства! Туда, как было написано, можно попасть только по приглашению.

— Но почему? — спросил Стурм. — Почему я оказался в этой стране волшебников?

Затем он услышал голоса и увидел, как Карамон и Рейстлин выехали из-за деревьев и неуверенно остановились перед башнями. Их чалые лошади нервно пританцовывали. Они были далеко, и их было не слышно, да и лиц их не было видно. Но тихий, нежный голос зашептал Стурму на ухо, словно читая отрывок из старинной поэмы, саги или древнего сказания.

Он резко обернулся и посмотрел на лорда Дикаря, который указал на Башню, на близнецов и продолжил свой рассказ.

— Легендарные Башни Высшего Волшебства, — с благоговением произнёс Рейстлин.

Высокие каменные башни напоминали скрюченные пальцы, торчащие из могилы.

С опаской и неохотой Стурм вернулся к сцене из сна, разворачивающейся под рассказ Вертумна. Когда лорд Дикарь заговорил, Стурм увидел, как Карамон и Рейстлин повторяют за Зелёным Человеком.

— Мы могли бы повернуть назад, — прохрипел Карамон, и его голос дрогнул.

Рейстлин удивлённо посмотрел на брата.

Рейстлин повернулся к Карамону. Стурм яростно затряс головой, пытаясь избавиться от паутины, снов и мрачных, зловещих слов.

Впервые за всё время, что Рейстлин себя помнил, — продолжил Вертумн — он увидел в Карамоне страх. Молодой маг почувствовал необычное тепло, разливающееся по его телу. Он протянул руку и крепко сжал дрожащую ладонь брата.

— Не бойся, Карамон, — сказал Рейстлин. — Я с тобой.

Карамон посмотрел на Рейстлина и нервно рассмеялся. Он пришпорил коня.

Механически, словно подчиняясь словам, Карамон и Рейстлин повернулись, заговорили, а затем, пока Вертумн рассказывал остальную часть истории, Рейстлин шагнул внутрь и исчез, оставив дрожащего Карамона у ворот башни.

Сердце Стурма сжалось при мысли о Карамоне, оставшемся в одиночестве на пороге тайны. В отсутствие своего близнеца половина огромного воина была скрыта в тени, и в этих широких плечах и крепких руках появилось что-то эфемерное.

— Он... он как изношенное знамя! — прошептал Стурм, а Вертумн продолжил рассказ. В конце концов Рейстлин вышел из башни на свет, и Карамон поднялся, чтобы поприветствовать его. Это был уже не Рейстлин, а молодой человек, измученный, сломленный, который поднял руки и указал большими пальцами на приближающегося брата... и...

Магия струилась по его телу и вырывалась из его рук. Он смотрел, как огонь вспыхивает, вздымается и поглощает Карамона.

Стурм вскрикнул и закрыл глаза руками. Этого не могло быть! И это не могло быть пророчеством! Рейстлин и Карамон были в Утехе. Ничто не могло отправить их в Вайрет, даже если бы Вайрет принял их.

А Рейстлин. Рейстлин никогда бы не...

Вертумн положил руку ему на плечо.

А Рейстлин. Рейстлин никогда бы не...

Вертумн положил руку ему на плечо.

— Не бойся, Стурм, — прошептал Вертумн, сжимая руку Стурма. — Я с тобой. Не прячься от меня.

Стурм отстранился от лорда Дикаря, чья хватка стала более настойчивой и болезненной.

— Ты понимаешь, Стурм? — прошептал Вертумн, и от него пахнуло кедром. — Теперь ты понимаешь?

Затем Стурм почувствовал, что поднимается. Ветви расступились, и внезапно прохладный свежий ветерок унёс его в осеннее небо, где над ним мерцал голубой знак бесконечности, и он погрузился в яркий сон без сновидений.

* * *

— Теперь мы посылаем ему второй сон, — настаивала Холлис, убирая свои тёмные волосы от загорелого лица. — Потому что теперь мальчик будет жить. В этом я уверена. Он восстал из лап смерти, и теперь он будет жить. Вороны решат, как именно он будет жить.

Вороны кружили над головой во время первой песни исцеления, тихо предвещая беду. Теперь три птицы зловеще устроились на нависающих ветвях огромного валлинового дерева. Они были размером с небольшую собаку и хрипло каркали, словно не хотели петь. Холлис поднёсла к губам юноши ещё одну траву, на этот раз серый цветок лотоса, и тот вздрогнул от прикосновения и вкуса. На мгновение показалось, что над Стурмом завис рогатый боевой топор, готовый с безразличием обрушиться на виновных или невиновных. В его угрожающем отблеске Стурму приснился второй сон, навеянный вороньей песней.

* * *

На этот раз он был в Башне Верховного Жреца, на зубчатых стенах, выходящих во внутренний двор.

Стурм парил над солдатами в дыму костров. В башне стояли лагерем солдаты, укрывшиеся за стенами от зимы и снега и чего-то… чего-то, что ждало их за этими стенами.

Это была самая масштабная осада из всех, что Стурм мог себе представить. Он нервно сглотнул и поплыл от одного костра к другому, подхваченный поднимающимся от пламени дымом.

Солдаты были пехотой, простолюдинами. На некоторых были знаки Ут-Вистана, на некоторых — Мар-Кеннина, а на некоторых — даже Хранителей Венца. Все они имели признаки побеждённой армии. Они промокли от снега, а их взгляды были тусклыми и бегающими. Рыцари шли сквозь них, как пастухи, и ни один из них не обмолвился ни словом с солдатом.

— Что произошло? — крикнул Стурм одному из рыцарей. — Что... что с Неракой?..

Не услышав его, рыцарь повернулся к нему и посмотрел сквозь него. Это был Гунтар Ут-Вистан, почти неузнаваемый из-за седых волос и бороды.

Что бы ни произошло, битва, должно быть, состарила его лет на десять. Внезапно шум во дворе стих, унеся с собой ропот солдат, треск огня, звон и лязг готовящегося к бою оружия, и рядом с ним раздался знакомый голос.

Вертумн стоял на крепостной стене — в доспехах Светлого Меча, ни больше ни меньше! Он был диким и растрёпанным, почти как Ангрифф Светлый Меч, и Стурм вздрогнул от этого сходства. Лорд Дикарь указал на внутренний двор и снова начал что-то читать нараспев тихим, загнанным голосом.

Пока он говорил, у ворот собралась унылая колонна солдат. Седовласый сержант, возглавлявший колонну, поднял глаза на крепостную стену и встретился взглядом со Стурмом, пока Вертумн рассказывал мрачную, неизбежную историю.

Они выглядели приниженными, хрупкими в своих доспехах, с мечами и пиками в руках. Они стряхивали с ног снег и выстраивались в ряд за конными рыцарями. Я мог разглядеть Бреку в первой колонне. Он был на голову выше остальных, и, кажется, однажды он взглянул туда, где стоял я. Даже на расстоянии, несмотря на тени от стены и утреннюю мглу, было видно, что его взгляд пуст. И, возможно, из-за этой темноты я не мог разглядеть выражение его лица, но я помню одно выражение...

Ибо если выражение лица может быть невыразительным, лишённым страха, ужаса и, наконец, надежды, содержащим разве что своего рода смирение и решимость, то именно таким было выражение лица Бреки и его спутников, говорившее: «Это не то, что я себе представлял, но хуже, чем я ожидал», и ничего больше, когда открылись обречённые врата...

— Не бойся, Стурм, — прошептал Вертумн, и его глаза закатились, словно луны, сорвавшиеся с орбиты. — Я с тобой. Ты понимаешь, Стурм? Ты теперь понимаешь?

— Я… думаю, что да, — сказал Стурм, глядя в сверкающие глаза лорда Дикаря. — Дело в том, что даже Клятва и Мера могут быть нарушены… безумием.

— Нет, — прошептал Вертумн в мыслях Стурма. — Нет. — Это ещё не всё, — он снова улыбнулся, на этот раз более зловеще. — Видишь ли... Клятва и Мера — это и есть безумие!

Вертумн схватил Стурма за плечи и развернул лицом к собирающейся внизу армии.

— Это те, кого убивает Мера, — настойчиво прошептал он, пока солдаты беспокойно переминались с ноги на ногу, поправляя доспехи и оружие. — Это кровь, на которой зиждется твоя честь, это кости, на которых зиждется твой Кодекс. Эта старая соламнийская игра всегда с нами, такая же простая и смертоносная, как наши собственные гордые сердца!

«Он говорит как сумасшедший», — подумал Стурм и провалился из сна в тревожную темноту. Стурм так и не узнал, сколько времени он проспал.

* * *

— Неплохо, — заявила друидесса.

День сменился вечером. Вдалеке лес наполнился звуками, которые издавали ночные животные, а над поляной засияли первые звёзды: зелёная арфа Бранчалы и красная Сирриона, плывущая, словно горящий галеон, по небесному своду.

Холлис посмотрел на Вертумна, который выглядел ещё моложе, чем в начале исцеления.

— Он пережил первые два сна. Третий будет лёгким, если у него хватит воли и стойкости.

— Ни один из них не дался ему легко, Холлис, — ответил Вертумн с любопытной улыбкой. — Ты не из Соламнии, поэтому «Сон о выборе» тебе кажется проще остальных. На самом же деле он самый мучительный.

Где-то вдалеке зазвенел жаворонок. Холлис невозмутимо кивнула и коснулась век Стурма розой с двумя бутонами: один красный, другой зелёный, как лист. Вертумн заиграл на флейте, и над поляной поплыла серебряная Солинари, озаряя листья валлинового дерева и дуба, остролист в волосах друидессы и зелёные локоны лорда Дикаря.

Вокруг него пронзительно и настойчиво щебетали птицы: сойки и воробьи, малиновки, а громче всех — жаворонки, чей голос преследовал его, когда он двигался, и замолкал, когда он останавливался.

Стурм сел и огляделся. Он был там, куда его принесли, насколько он мог судить по своим лихорадочным, прерывистым пробуждениям. Там были и пруд, и дуб, и залитая солнцем поляна, поросшая травой, но Вертумн и его спутники исчезли — ни Джека Дерри, ни дриад, ни друидессы. Стурм лежал один у подножия дуба, рядом с ним лежали его доспехи и меч, аккуратно сложенные, так что они напоминали шелуху или сброшенный кокон.

Он протянул руку и коснулся нагрудника. Бронзовый зимородок был неестественно тёплым, покрытым патиной и пылью, как будто доспехи пролежали там какое-то время. Задумчиво Стурм подтянул к себе щит, щурясь от тусклого из-за слоя пыли отблеска солнца на его помятом навершии.

Внезапно кто-то кашлянул у него за спиной. Он вздрогнул от неожиданности и обернулся.

На краю поляны стояла Рагнелл, не сводя с него тёмных глаз.

— Т-ты! — воскликнул Стурм, потянувшись за мечом. Он тут же взял себя в руки. В конце концов, она была пожилой женщиной, а Мера запрещала...

— У меня мирные намерения, — заявила Рагнелл. — Мирные, но поучительные.

— Я... я, должно быть, был ранен, — объяснил Стурм, щурясь от яркого света и пытаясь удержаться на ногах. — Должно быть... должно быть...

Рагнелл кивнула.

— Семь ночей, — сказала она. — Ты проспал целую неделю. И, я надеюсь, тебе снились сны. Важные сны о грядущих событиях, которые ты мог бы назвать пророчествами, а я бы назвала предзнаменованиями…

Её слова смутили его, но голос звучал медленно и вкрадчиво. Он проникал в мысли Стурма, словно сорняки и лозы, пока он не перестал понимать, произносит ли он эти слова в своих мыслях или она их произносит наяву. Он покачал головой, пытаясь избавиться от её голоса, а когда это не помогло, попытался встать.

— Я всё ещё ранен, — сказал он сухим, срывающимся голосом.

— Конечно, ранен, Стурм Светлый Меч, — ответила друидесса, но её загорелое морщинистое лицо ничего не выражало. — Шип всё ещё в тебе, глубоко в плече, рядом с сердцем. — Рагнелл пристально смотрела на него. — Посмотри на свои руки, — приказала она.

Стурм сделал, как она сказала, и ахнул от увиденного. В его жилах текла зелёная кровь. Его ногти тоже были зелёными. Его руки были тёмными и жилистыми, как у лорда Дикаря.

— Что... — начал он, но голос Рагнелл неотвратимо зазвучал у него в голове, опутывая его мысли, словно толстые вьющиеся лианы.

— Он очнулся... — начал голос, и поляна растворилась в тумане, не осталось ничего, кроме женщины, мерцающей воды и ночи. Внезапно позади неё взошла белая луна, и её свет тонкой короной окутал её зелёную развевающуюся мантию, отражаясь, словно яркий огонь, на поверхности пруда. Стурм в ужасе отшатнулся, наконец осознав, что всё ещё спит.

Рана на его плече окрасила тунику в зелёный, затем в фиолетовый, а потом в глубокий и стойкий чёрный цвет по мере того, как вытекал и оседал сок. Не в силах вымолвить ни слова, он посмотрел на свои руки. Вместо того чтобы побледнеть от потери крови, сока или чего-то ещё, вытекавшего из его плеча, они теперь горели ярко-зелёным светом, переходящим в радужный.

По мере того как Рагнелл приближалась к нему, выражение её лица менялось. Из сморщенной старухи, коварной и хитрой, она превратилась в невероятно красивую женщину с тёмными волосами, смуглой кожей и тёмными глазами, сияющими в темноте. Она улыбнулась с такой нежностью, что у него защемило сердце. Он упал на колени, желая быть с ней, не зная, кем он ей покажется — ребёнком или мужчиной.

«Это искушение», — подумал он, глядя на мягкие очертания её груди под зелёной мантией. Оно послано Зелёным человеком, вот в чём дело. Это ловушка. Я должен… должен…

Я не знаю, что я должен делать, кроме как отказать ей.

В воздухе пахло кедром, и откуда-то из темноты, лунного света и отражений доносились звуки флейты.

"Возможно, это последнее искушение, — подумал Стурм. — Возможно, Вертумн ждёт за пределами этого сна, и наконец поиски завершатся."

Женщина остановилась и отдёрнула руку. Она скрестила руки на груди, и её губы зашевелились, произнося слова, которые Стурм слышал в своих мыслях и фантазиях. Но он не мог сказать, что слышал их прежде, но это был не голос Рагнелл, а более глубокий голос, знакомый и в то же время ускользающий из его памяти.

Это был мужской голос, и он произносил что-то, связанное со снегом, полуночью и срочным отъездом.

Стурм расстегнул тунику и посмотрел на рану в плече. Шип вонзился ему в грудную клетку, глубоко, остро и уродливо. Он с ужасом увидел, что шип продвигается ещё дальше. Скоро он скроется из виду и окажется в самой тёмной части его тела, где нанесёт последний, непоправимый ущерб.

Рагнелл наклонилась и коснулась раны. Стурм вскрикнул и оттолкнул её руку.

— Нет! — воскликнул он. — Этот лес и так достаточно ранил меня! Ты причинила большой вред — мне, Ордену и моему отцу во время осады замка Светлых Мечей!

Друидесса медленно покачала головой и улыбнулась.

— Многие рыцари Соламнии пали в том… «восстании», как вы его называете. Но твой отец был порядочным человеком, и он не был одним из тех, кого я убила.

— Тогда… тогда… — Стурм попытался ответить, но поляна поплыла перед его глазами, и он, пошатнувшись, упал на колени.

Рагнелл в замешательстве схватила юношу за тунику, но он вырвался из её рук.

Рагнелл недоверчиво и красиво улыбнулась.

— Что ж, — тихо сказала она, протягивая руку над бурлящей водой. — Если я — искушение, давай посмотрим, на каких условиях оно происходит.

От её прикосновения вода в пруду замерла, и в белом лунном свете Стурм увидел своё отражение, которое странным образом превратилось в смуглого юношу, одетого во всё зелёное, увитое лианами, с волосами, покрытыми росой, и в венке из остролиста и лавра.

— Клянусь Хумой! — выругался он. — Это Джек Дерри!

— Не Джек Дерри, а ты, — заявила друидесса. — Это твоё перевоплощение, Стурм Светлый Меч. За пределами Клятвы и Меры, в глубинах твоего существа.

— Ещё один сон друида! — презрительно ответил Стурм, отворачиваясь от отражения.

Перед ним по-прежнему был пруд, и его лицо по-прежнему смотрело с отражения — безмятежное, спокойное, неизменное. Он опустился на колени перед тихим прудом, и отражение опустилось на колени напротив него.

— Неужели… неужели это таится в глубине меня? — спросил Стурм.

Рагнелл положила руку ему на плечо. В воде появилось её отражение: сгорбленная и очень древняя, она возвышалась над его коленопреклонённым древесным образом.

— Это и многое другое, Стурм Светлый Меч, — сказала она. — Великая мудрость, скрывающаяся за Мерой и Клятвой. Однако выбор за тобой. Я могу убрать шип или… я могу превратить его в музыку.

— В музыку?

Друидесса кивнула.

— Внутреннюю музыку, которая пронзит и соединит твоё разделённое сердце, как игла портного, сшивая его и восстанавливая целостность. Эта музыка останется с тобой до конца жизни и полностью изменит тебя. Или я могу извлечь шип.

Она наклонилась и взболтала воду в пруду.

— В любом случае выбор за тобой, — настаивала она.

Стурм сглотнул.

— Выбирай, — настаивала друидесса. Она указала на рану в его плече. Пока она говорила, шип вонзился в плоть Стурма ещё глубже. Теперь он находился между мышцей и костью; Стурм едва мог пошевелить рукой. Она до локтя позеленела, и цвет медленно распространялся вверх.

— Он проникнет глубже и сотворит смертоносное дело, — объявила Рагнелл. — Страх разжигает музыку. Скоро, Стурм Светлый Меч, ты станешь частью леса и великой зелени середины лета.

— Нет! — крикнул Стурм. Вокруг него раздались резкие, испуганные крики потревоженных птиц. — Убери шип, Рагнелл!

— Если я это сделаю, — пригрозила друидесса, — ты никогда не увидишь своего отца.

Она отвернулась от него и пошла к краю поляны.

«Она лжёт, — подумал Стурм, следуя за ней. — Она лжёт, как и Карамон с Рейстлином, которых не было в Башне Высшего Волшебства, и Вертумн, которого не было у стен Рыцарской Шпоры. Она — сон, и она лжёт, и всё это толкование снов — лишь глупость, и мне следует…»

— Рагнелл! — крикнул он. Позади неё, в глубине густой синей этерны, что-то зашевелилось и бросилось прочь. — Убери этот шип из моего плеча, я...

— Нет, — ответила она тихо и неуверенно.

— Я же могу выбирать, — торжествующе сказал Стурм. Слова прозвучали уверенно и быстро, и они были настолько убедительными, что на мгновение ему показалось, будто они не его. — Я могу выбирать до самого конца, — сказал он.

— Значит, ты выбрал, Стурм Светлый Меч, — после долгой паузы согласилась друидесса. Звуки флейты сменились одиноким пением жаворонка, а через мгновение и эта музыка затихла. — Тогда забери свой меч, а также Клятву и Меру.

Она повернулась к нему и со странным печальным выражением лица дотронулась до его плеча и вытащила шип.

— Силы вернутся к тебе сразу же, — заявила она, и все они — шип, друидесса, пруд и поляна — начали исчезать на глазах у изумлённого юноши.

— И тебе больше никогда не придётся делать выбор.

* * *

Мара отнесла тело паука на небольшой холм на краю леса, где деревья сменялись травой, камнями и лунным светом и откуда, если посмотреть на запад сквозь быстро редеющую листву, можно было увидеть огни деревни Дан Рингхилл.

Для такого крупного существа Сайрен был на удивление лёгким. Казалось, что после смерти паука осталась лишь тонкая, похожая на бумагу оболочка, как от разорванного кокона или панциря саранчи.

Его ноги уже высохли и стали хрупкими.

Мара едва ли понимала, куда она его несёт и тем более почему она это делает. Вокруг неё угрожающе шумел лес — тёмный пейзаж, наполненный ворчанием, свистом и треском подлеска. Она перелезла через поваленный клён, а затем через заросли ежевики, которые царапали её и цеплялись за одежду.

Время от времени сквозь ветви пробивался лунный свет, и Мара могла смотреть в чистое небо, на сгущающиеся фиолетовые тучи над головой и на далёкие звёзды.

Казалось, будто лес ополчился против неё, и всё в её эльфийской крови трепетало от страха и напряжения. Снова и снова из подлеска доносился грубый, незнакомый рёв, что-то раненое и разъярённое. Затем раздавался короткий серебристый звук флейты, такой прекрасный и зловещий, что она думала, будто ей это показалось. Не раз ей хотелось оставить позади мёртвого Сайрена, броситься навстречу открытому пространству, свету и прохладному ветру, взобраться на валлин и подняться на самую вершину леса, где можно было увидеть небо.

Всё это время она плакала.

— Чары! — с горечью пробормотала она, таща существо к приземистому скальному выступу. — Так не должно было быть. Принцы и короли оказываются в ловушке в облике лягушки или птицы, или обращены в камень, или обречены на столетний сон. Старые сказки лгали нам, ведь и камень, и лягушка, и птица снова смогут стать принцами и королями. А я была влюблена в чары Калотта.

Внезапно всё это показалось ей забавным. Горько рассмеявшись, она села на один из камней, долго смотрела в тусклые, многочисленные глаза паука и смеялась до тех пор, пока снова не заплакала.

Затем, по невероятной случайности, она почувствовала слабый запах древесного дыма откуда-то справа. Он был таким слабым, что она могла бы подумать, что ей это показалось. Она снова подняла тело Сайрена, которое становилось всё тяжелее по мере того, как она шла, и направилась в сторону источника запаха.

Взвалив паука на плечи, она вскарабкалась на холм и преодолела последние несколько крутых метров, упираясь ногами в тонкий ствол молодой ивы. Затем она вышла на свет, вдохнула свежий воздух и оказалась на продуваемой всеми ветрами поляне над редеющим лесом.

Она осторожно опустила паука на землю. Она встала на колени на вершине холма и достала нож. Сосредоточенно, почти благоговейно, она начала копать могилу в каменистой почве. При этом она пела траурную песню с запада, которую выучила во время путешествий с существом, которое она хоронила.

Ты бы мог мне рассказать,

Как тьма способна возрождать:

Как она, окутав землю,

Дождь способна поглощать...

 

Как земля, вода и мрак —

Превратятся в лён и мак...

Как из тьмы на дне реки

Добыть золота пески...

 

Ты бы мог мне рассказать,

Как о прошлом забывать,

Как забвения снегами

Память можно укрывать...

 

Лето, осень и весна

Твоего не тронут сна...

Пусть зимы тебя укроет

Возрождающая тьма...

И она продолжала копать и петь, пока позади неё не послышалось ржание лошади и на неё не упала тень. Джек Дерри подошёл и опустился рядом с ней на колени. Молча, с той здоровой уверенностью, которой она научилась доверять за время их совместных путешествий, а также с непривычной серьёзностью, садовник достал свой нож и присоединился к работе.

К полуночи существо было торжественно уложено на подстилку из листьев, а затем накрыто Джеком, пока Мара играла древнюю эльфийскую мелодию, нежную и элегическую в пурпурной ночи. Она играла, и медленно, невероятно медленно красная луна Лунитари поднялась из-за тополей и присоединилась к белой Солинари над её головой.

Удивлённая Мара посмотрела дальше удивительного пересечения лун на высокое безоблачное небо над Лемишем. Там в лучах раннего утра сияла яркая спираль Мишакаль, бело-голубая. Джек улыбнулся.

* * *

Позже тем же утром или вскоре после этого Стурм очнулся посреди леса. Одетый в полные доспехи, он лежал у тихого, заросшего мхом ручья в странном, уединённом месте, которого он никогда раньше не видел. Вокруг него густо разрослись лианы, вьюнки и колючки, а листва вокруг была нетронута, как будто его мягко опустили на это место с большой высоты.

Он протёр глаза и поднялся. Прошло мгновение, прежде чем он заметил, что его движения изменились, что в руках у него снова появилась сила, а ноги стали крепкими. Пораженный, он посмотрел на свои руки, такие знакомые и румяные, без зеленоватого оттенка, который преследовал его в снах и наяву.

— Сны... — пробормотал он и пощупал своё плечо. Кожа была гладкой, без шрамов, а рука — подвижной, полностью восстановившейся.

— Где заканчиваются сны? — спросил он себя и неуклюже пробрался сквозь заросли.

Всё утро и весь день Стурм Светлый Меч скитался по Южным Темнолесьям, и его опасения усиливались. Он вспомнил слова лорда Дикаря, сказанные на Йоль: «Если ты не встретишься со мной в назначенном месте в назначенную ночь, твоя честь будет навеки запятнана». И вот он искал след Вертумна, и его нетерпение сменялось недоумением, когда одна тропа за другой выводили его на равнины Лемиша, к северу от дымящих очагами хижин Дан Рингхилла. Подобно лабиринту, созданному капризным лесничим, каждая тропа приводила его в одно и то же место, и каждый раз Стурм удивлялся, оказываясь там, потому что тропа, ведущая из леса, выглядела по-другому.

Он провёл ночь на опушке леса. Деревья, казалось, отпрянули от его небольшого костра, и к утру он обнаружил, что его лагерь переместился или что лес отступил, потому что он лежал в добрых ста ярдах от того места, где устроился на ночлег.

Озадаченный, всё ещё сонный, он подошёл к лесу и обнаружил, что тропа исчезла. Несколько коротких вылазок за пределы леса привели его обратно к тому же месту, и до него постепенно начало доходить, что сам лес отвергает его. Он мог бы вечно бродить по лесу, но, какую бы дорогу он ни выбрал, она всё равно привела бы его обратно.

«Первая весенняя ночь прошла», — сказал себе Стурм, и его отчаяние усилилось, когда очередная тропинка в лесу привела его обратно к лагерю. «Я пропустил встречу с лордом Дикарем или потратил время впустую, предаваясь мечтам. Я нарушил свою клятву».

И всё же он был жив. Рана на его плече не «расцвела» зловещим, смертельным цветом. Более того, он осмотрел своё плечо и не обнаружил никаких следов раны — ничего, кроме лёгкого дискомфорта, когда он слишком сильно надавливал на это место.

Что-то подсказывало ему, что борьба ещё не окончена и что он еще встретит лорда Дикаря, если продолжит поиски. Прикрыв глаза рукой, он посмотрел на север и на юг вдоль густой, непроходимой границы из деревьев и зарослей ежевики, а затем повернулся в сторону Дан Рингхилла.

— Из всех мест, где я побывал, — прошептал он, взвалив меч на плечо, как пехотинец пику, — меньше всего меня ждут в этой деревне, но, несомненно, разгадка тайны кроется именно там.

Задолго до того, как Стурм добрался до окраины деревни, он потерял из виду дым и мерцающий свет, которые видел с севера. Он пытался ориентироваться по памяти и отчаянно надеялся, что услышит направляющую музыку Вертумна, но опушка леса была ничем не примечательна, и единственными звуками были редкие крики птиц. Когда он уже решил, что никогда не найдёт Дан Рингхилл, он поднялся на холм и оказался на самой окраине деревни.

Это место до неузнаваемости изменилось, как будто что-то безымянное и огромное жестоко отомстило за его заточение. Хижины и лачуги опасно накренились, их фундаменты были разрушены лианами, растущими деревьями и постоянным натиском зарослей. Дан Рингхилл был покрыт зеленью до самых крыш.

Стурм брёл сквозь джунгли из листвы покрывавшей дома, в ушах у него звенело от жужжания насекомых, а обоняние забивал резкий запах вечнозелёных растений и цветов. Зелень простиралась с востока на запад, по крайней мере, так ему казалось, а огромный центральный дом был увит лианами и аккуратно приподнят над фундаментом огромными раскидистыми корнями двухсотфутового ковра из клюквы.

Стурм бесшумно пробирался по переулкам и закоулкам, обнажив меч, и кружным путём направлялся к кузнице Вейланда. Он помчался через заросшую деревенскую площадь на запад, сквозь заросли виноградной лозы и тыквы, к окраине города, где, если его чувства не подводили, рядом располагались кузница и конюшня . Его доспехи гремели в увитых плющом переулках, а надежда сменялась страхом быть обнаруженным.

Улицы вокруг заведения Вейланда были тихими и пустыми. Казалось, что эта часть деревни опустела или что жители ушли на час, потому что возле кузницы и конюшен происходило что-то важное и личное. Хотя жители были далеко, их вещи лежали здесь: кинжалы, шила и веретёна валялись на деревенской дороге, и Стурм не раз наступал на разбитую посуду, которая хрустела под его ботинками, как панцири огромных насекомых. Бронзовое зеркало, покрытое патиной, нелепо прислонилось к двери дома. Неподалёку от него, странным образом не затронутая всеми этими зарослями, разрухой и запустением, лежала золотая вуаль, края которой были расшиты зелёными розами. Стурм опустился на колени и поднял вуаль, печально поднеся её к солнечному свету.

Он подбросил её в воздух. Вуаль затрепетала на ветру, взметнулась и опустилась на подоконник заброшенного дома. В этот самый момент на окраине деревни раздался звон молота о наковальню.

Стурм бросился бежать, отчаянно надеясь на лучшее. Из всех жителей деревни только Вейланд знал дорогу к Джеку Дерри. А Джек знал дорогу к Вертумну.

Двери конюшни были распахнуты настежь, и, хотя лошадь ржала и фыркала в тёплой, душной темноте, в окне кузницы виднелось движение, свет и ещё более приятный звук: человек ходил взад-вперёд перед наковальней и тихо напевал что-то себе под нос.

Не колеблясь, Стурм направился к двери кузницы и открыл её.

Перед ним стоял Вертумн с клещами и молотом в руках и выжидающе улыбался.

Он положил инструменты и вытер руки грубой холщовой тканью, пока Стурм стоял в дверях, окутанный жаром кузницы и пытаясь восстановить в памяти события.

Стурм в изумлении выронил меч. Внезапно всё стало почти ясно. Сны и выбор, казалось, обретали мрачный смысл, хотя Стурму всё ещё было трудно их объяснить. Он начал говорить, чтобы засыпать Вертумна сотней вопросов, но лорд Дикарь замолчал и поднял руку, призывая его к тишине.

— Ты выглядишь измождённым и уставшим, — заметил он, — и я был бы плохим хозяином, если бы не предложил тебе хлеба и питья.

— Нет, спасибо. То есть да. Да, хлеб был бы кстати. И вода.

Вертумн направился к задней двери и колодцу с черпаком в руке. Стурм бесцельно последовал за ним, неуклюже натыкаясь на наковальню.

— Ты ещё зелёный юнец, Соламниец, — весело сказал Зелёный Человек, протискиваясь мимо Стурма к кладовой за хлебом. — Зелёный и упрямый, хотя и то и другое можно исправить, и ни то ни другое не так уж плохо. Твоя неопытность уберегла тебя от разложения и компромиссов, а упрямство привело тебя сюда.

— Это привело меня к провалу, — сердито сказал Стурм, — потому что первый день весны уже наступил и прошёл. Ты ускользнул от меня, Вертумн, и победил по формальным причинам!

— Это в тебе говорит соламнийская кровь, — весело ответил Вертумн. — Я помню, что сказал: если ты не встретишься со мной в назначенное время, твоя честь будет навеки загублена.

Стурм сердито кивнул, неуклюже уселся на кузнечный верстак и взял в руки хлеб и полный ковш воды.

— Это всё из-за той друидессы, — заявил Стурм. — Рагнелл заперла меня на три дня, а потом я проспал целую неделю, иначе я бы встретил тебя раньше.

Вертумн сел на пол.

— В том заточении ты был в безопасности. За тобой следовал безжалостный враг, и когда Леди взяла тебя под опеку… он прекратил преследование.

Стурм сердито фыркнул. Опять эта история о заговоре Бонифация.

— Ну? — спросил Вертумн, сложив руки на коленях. Он был похож на древнюю восточную статую, символ невозмутимого спокойствия. — Ну? Ты чувствуешь рану? Утрату? Лишение?

— Я… я не понимаю, — возразил Стурм.

— Полагаю, — продолжал Вертумн, — что твоя честь всё ещё при тебе, если только ты не готов пожертвовать ею из-за календаря… О, — воскликнул он, словно внезапно что-то вспомнил. — У меня для тебя подарок.

Вертумн поднялся на ноги, запрыгнул на верстак, встал на стул и спустил вниз длинный предмет, завёрнутый в холщовую ткань. Он медленно и с гордостью развернул свёрток и протянул его Стурму.

Это были ножны для меча, украшенные замысловатым и безупречным орнаментом. На Стурма смотрела дюжина лиц, выгравированных на блестящем серебре. Они были похожи на отражения в дюжине зеркал или на скульптуры в замке ди-Каэла, до которого были мили и годы пути. У каждого лица были его глаза и выражение лица, и каждое было окаймлено переплетёнными медными листьями и розами, красными и зелёными, так что казалось, будто оно в огне — дюжина солнц, или подсолнухов, или распускающихся растений.

— Это... это великолепно, сэр, — тихо сказал Стурм, и его манеры взяли верх над замешательством. Он любовался ножнами издалека, почти боясь прикоснуться к ним. Рассеянно он сел на наковальню и прищурился, чтобы оценить мастерство кузнеца. — Полагаю, это мог сделать только Вейланд.

— Работа его учителя, — тихо сказал Вертумн. — Ни один живой человек не смог бы сделать ничего подобного, уж поверь мне.

Он тихо присел на корточки у открытой двери кузницы.

— Эта вещь добавит удобства, лорд Вертумн, и очень кстати для путешественника, — заявил Стурм самым официальным и сдержанным тоном, вертя в руках ножны. — И, несомненно, они свидетельствуют о вашей чести и благородстве, ведь это чудесный подарок.

Из угла кузницы, где Вертумн сидел в фиолетовой тени и жёлтом свете, подкладывая торф на раскалённые угли, донёсся приглушённый смех.

Стурм откашлялся и продолжил.

— Но я помню соглашение между нами, скреплённое на Йольском банкете. „Встретимся в первый день весны, — сказал ты, — в моей крепости среди Южных Темнолесий. Приходи один, и мы всё уладим — меч с мечом, рыцарь с рыцарем, человек с человеком“. Ты сказал, что я должен защитить честь своего отца, и бросил мне вызов.

Вертумн кивнул, и его загадочная улыбка сменилась суровой и жёсткой серьёзностью.

— Итак, перейдём к делу, — прошептал он. Положив в огонь последний кусок торфа, он выпрямился во весь свой внушительный рост — на голову выше стоявшего перед ним юноши.

Стурм ахнул. Он не помнил Зеленого Человека таким высоким и внушительным.

— Это были не все слова, которыми мы обменялись, — настаивал он. — Вы, соламнийцы, с вашей страстью к правилам и контрактам, должны помнить весь хрупкий узор того, что было сказано, как и сами слова, которыми это было сказано.

— Но я помню, — ответил Стурм. — «Теперь я должен тебе удар, — сказал ты, — как ты должен мне жизнь».

— Тогда наши воспоминания совпадают, — пробормотал Вертумн. — Следуй за мной. И мы выполним условия нашего соглашения.

Стурм положил ножны на землю и вышел из кузницы в предвечерний свет. Вертумн ждал его у колодца, окружённый опавшими листьями, бракованными заготовками и недоделанными украшениями. Тут же из-под земли вокруг них полилась тихая музыка, а Стурм нервно и сосредоточенно выставил вперёд обнажённый меч.

— Вооружитесь, лорд Вертумн! — бросил он вызов, стиснув зубы.

Лениво, по-кошачьи, Вертумн прислонился к камням у колодца.

А затем, в одно размытое и ослепительное мгновение, он схватил Стурма, с непреодолимой силой сжав его руку, в которой тот держал меч.

— Меч на меч, — пробормотал он и сжал руку ещё сильнее.

Стурм поморщился. По его руке, державшей меч, пробежало ощущение — непреодолимое, почти электризующее. Стурм попытался вскрикнуть, выпустить клинок, но сила была непреодолимой, захватывающей и безжалостной. В шоке он посмотрел на Вертумна, который ответил ему диким, радостным и в то же время удивительно добрым взглядом. В сердце юноши возникло невероятное чувство умиротворения, а вокруг звучала музыка: флейта, тимбрел и эльфийская виолончель, и где-то среди этих звуков раздавался слабый, чистый зов трубы, который он будет слышать снова и снова, вплоть до того дня на зубчатых стенах Башни, когда вдалеке покажется Повелитель Драконов и он, стоя на Рыцарской Шпоре, в последний раз услышит этот звук трубы и наконец поймёт, что он означает…

Он стоял на коленях среди лемехов для плуга, подков и изогнутых мечей. Вертумн стоял над ним, сверкая мечом в руке.

— Рыцарь с рыцарем и мужчина с мужчиной, — тихо закончил лорд Дикарь.

Стурм не мог смотреть на своего победившего противника. Медленно, униженно он подполз к лорду Дикарю.

— Условия почти выполнены, — сказал юноша, напуганный и сломленный. — Ты можешь нанести мне удар, который мне причитается, и забрать жизнь, которую я тебе должен.

Опустившись на колени перед Вертумном, Стурм поборол свой страх. Он пробормотал соламнийскую погребальную песнь, готовясь к удару меча…

Который коснулся его левого плеча, а затем и правого, лёгким, нежным и игривым движением.

— Встань, сэр Стурм Светлый Меч, Рыцарь Леса, — усмехнулся лорд Дикарь.

В ужасе и гневе Стурм уставился на своего противника...

Который насмехался над ним, отвергал его честь и забрал его оружие...

Который вырвал у него даже возможность благородной смерти...

— Жизнь, которой ты обязан мне, парень, — сказал Вертумн, — ты бы потратил на фехтование и месть.

Стурм уставился на него, ошарашенный и вопрошающий.

— Мой сын рассказал тебе о... лорде Бонифации Хранителе Венца? — начал лорд Дикой Природы. — И ты видел его работу на пути в Темнолесья?

— Я... я не могу сказать, что дорога была лёгкой, лорд Вертумн, — запинаясь, ответил Стурм. — Но я не могу поверить, что это дело рук лорда Бонифация.

— Подумай! — сердито настаивал Вертумн. — Отсюда и до Башни Верховного Жреца бандиты и наёмные убийцы расплачивались соламнийскими монетами. Эта сплошная череда несчастий и несчастных случаев. Единственный подарок, который ты получил от Бонифация, был намеренно испорчен… Простая математика могла бы дать тебе ответ, если бы твоя Клятва и Мера не закрывали тебе глаза на правду!

— Но почему? — спросил Стурм. — Если лорд Бонифаций Хранитель Венца способен на такое предательство, зачем ему тратить силы на такого, как я?

— Зачем? — переспросил Вертумн, и внезапно захламлённый двор наполнила музыка, как будто ветер пробежал по флейте у него на поясе, извлекая из неё песню.

— Слушай и смотри на перекованный клинок своего меча…

Он не мог отвести взгляд, и в самом сердце клинка Стурм увидел заснеженный пейзаж, а металл переливался от серебристого до белого. Стурм прищурился и присмотрелся внимательнее…

Зловещая, мрачная группа людей, закутанных в плащи и прячущих головы в капюшоны, чтобы защититься от падающего снега, собралась на отдалённом перевале. Во главе колонны ехал всадник, откинувший капюшон, несмотря на непогоду. Он был бородат и покрыт шрамами, словно его лицо вырезали из камней и сухих веток.

Мужчина был увлечён беседой с другим человеком, элегантно одетым в соламнийские доспехи. Рыцарь пришёл с небольшим сопровождением: ещё одним рыцарем и тремя пехотинцами. Его доспехи блестели от талого снега. Командующий рыцарь вложил свиток в узловатую руку сурового мужчины и указал сквозь клубящийся морозный воздух на тёмный проход между скалами.

— Они пойдут через этот проход, — сказал он.

Стурм узнал этот голос. Он начал кричать, но музыка окутала его и заставила замолчать.

— Знаменем будет знамя Агиона Стража Пути, — сказал мужчина. — Красный кентавр на фоне чёрной горы.

Грубиян ещё плотнее закутался в плащ.

— И за это такая щедрая плата, лорд…

— Гримбейн, — ответил мужчина. — Ты знаешь меня только как лорда Гримбейна.

— Иллюзия! — закричал Стурм, отводя взгляд от видения. Вертумн сидел на наковальне, глядя на него с любопытством и лёгкой грустью.

— Это… это должна быть иллюзия! Это должно быть…

— Но если это не…

— Я отомщу так, что… — начал Стурм.

— Нет.

Вертумн грациозно соскользнул с наковальни. В два больших шага он оказался рядом со Стурмом и крепко сжал его плечо.

Стурм ахнул. Боль исчезла… рана…

— Нет, — повторил Вертумн. — Это не иллюзия. Ведь это я был тем, другим рыцарем, Стурм Светлый Меч. Я скакал вместе с ним по снегу к тому отдалённому перевалу, где разбойники получили свиток и плату. Вместе с пехотинцами, которые нас сопровождали. Но когда Агион пал и замок был уже обречён, Бонифаций обвинил в этом меня.

Ошеломлённый, Стурм выронил меч. Ослеплённый слезами и гневом, он нащупал клинок на земле у кузницы, в то время как лорд Дикарь невозмутимо продолжал:

— Я последовал за ним в горы, сквозь метель, воодушевлённый любовью к Мере, радостью от того, что лорд Бонифаций оказал мне честь, попросив сопровождать его. Любовь и радость сменились отвращением и яростью, когда я увидел, как он плетет интриги, как деньги переходят от рыцаря к бандиту.

— Но я ничего не мог сказать. Я вернулся в замок Светлых Мечей, где Бонифаций, путая след, как старая лиса на снегу, использовал Кодекс, Меру и всю эту проклятую соламнийскую механику, чтобы обвинить меня в предательстве. Когда я покинул ряды солдат и отправился в опасное путешествие по снегу, я ничего не знал о Холлис и о переменах, которые меня ждали. Я думал, что иду навстречу смерти, к медленному погружению в вечный холод и сон, но я предпочел такую смерть той, которую требовал Орден, — пролитию моей крови.

— Но я привёл тебя сюда не для того, чтобы ты потом пускал кому-то кровь. Соламнийская месть — отвратительная, коварная штука, такая же мерзкая и ядовитая, как клубок пауков в банке. Забудь о своей Клятве и Мере, а также о гордости, которую твой Орден черпает из них. Мера может управлять местью по правилам, но это всё равно месть, коварная и жестокая.

— Тогда… тогда что? — почти выкрикнул Стурм.

Вертумн присел рядом с юношей.

— Оставайся в Темнолесьях, — сказал он. — Прости Бонифация… Орден… своего отца… всех их. Прости их и оставь в прошлом. Прости их.

— Но есть Клятва и Мера! — настаивал Стурм. — Тысячелетний закон…

— Которые не принесли в мир ничего хорошего! — горячо перебил его Вертумн. — Они превратили Хранителей Венца и Джефри в чудовищ, убили тысячи безымянных, стоили тебе отца и ранили тебя так глубоко, что ты уже никогда не оправишься, если только…

Испуганный и разгневанный юноша отпрянул от стоявшего перед ним мужчины, ударившись плечом о камни колодца. Спотыкнувшись о выброшенный лом, он наконец поднялся на ноги. Его глаза были полны боли, отчаяния и гнева, а костяшки пальцев побелели от того напряжения, с каким он сжимал рукоять меча.

Богохульство. Я этого не допущу. Клянусь Хумой, Винасом Соламном и самим Паладайном, я этого не допущу!

— Теперь мой отец — Орден! — воскликнул Стурм тонким и надломленным голосом в тишине двора. — Моя семья — это Орден! Возвращайся в свой лес и оставь меня в покое!

* * *

Он очнулся, лежа на наковальне с ножнами в руках. Вокруг него не было ни кузницы, ни конюшни. Одинокая Луин мирно паслась в заросшем виноградной лозой саду неподалёку, а лорда Вертумна нигде не было видно.

Музыка стихла. Стурм пошёл сначала в одну сторону, потом в другую, кружа вокруг наковальни и поворачиваясь во все стороны в надежде, что песня возобновится и укажет ему путь к Вертумну. Но во всей деревне царила тишина — густая, гнетущая тишина.

Луин подняла голову и заржала, но Стурм ничего не услышал.

Он посмотрел вверх, и увидел, что ветер бесшумно проносится между деревьями. Листья шелестели беззвучно, а над головой быстро пролетала стая гусей, направляясь на юг, в более прохладные регионы. Хлопанье их крыльев и крики тоже были неслышны.

— Что? — спросил Стурм вслух, изголодавшись по звукам, даже по звуку собственного голоса. Он крикнул ещё раз, и ещё, и ещё.

Это был единственный звук во всём мироздании, и он замер, прежде чем раствориться в глубокой и неизменной тишине вокруг. Затем из тишины донёсся глухой, размеренный бой барабана где-то вдалеке. Стурм напряжённо вслушивался, пытаясь уловить звук, но, куда бы он ни повернулся, звук был одинаково слабым, и, куда бы он ни шёл — в сторону Луин, к наковальне, обратно к центру города, — звук оставался неизменно приглушенным.

Он был уже на деревенской площади, когда понял, что это стук его собственного сердца. Он остановился и обнажил меч. В тишине вокруг него раздавался шорох листьев, ветви вздыхали на ветру…

И вдруг, вопреки всем своим правилам, кодексам и инструкциям, он понял, что больше никогда не найдёт Зелёного Человека.

* * *

Вертумн откинулся назад, устроившись в углублении между ветвями валлинового дерева, и пристально посмотрел на затянутую ряской поверхность лесного пруда внизу. У подножия дерева сидела леди Холлис, а рядом с ней — их сын Джек Дерри.

Вейланд, кузнец, сидел на корточках рядом с дюжиной своих односельчан. Его мускулистые руки были заняты сложным переплетением медной и серебряной проволоки. Что он делал, пока не было понятно даже самым умным из собравшихся, но все с нетерпением ждали, какое чудо сотворит его прикосновение с металлом.

Они собрались там все вместе по зову друидессы, желая услышать новости о лорде Дикаре, пока утро сменялось ярким полуднем. Среди жителей деревни ходили слухи: что назревает война с Соламнией, что лорда Дикаря схватила группа эльфов Сильванести, что он в одиночку отправился на север, чтобы отомстить за какую-то непонятную обиду. Наконец они услышали музыку, доносившуюся с порывистым ветром со стороны города, и поняли, что он где-то рядом и скоро будет с ними.

Ближе к полудню музыка стихла, и капитан Даир, стоявший на страже на опушке леса, первым увидел приближающегося Вертумна. Тот шёл медленно, с опущенными глазами, а листья на его одежде и в волосах были сухими и жёлтыми.

Вертумн ничего им не сказал, лишь рассеянно кивнул, когда Джек Дерри представил его эльфийке Маре. Он проигнорировал утешения леди Холлис и пререкания дриад, поднялся на то место, где теперь сидел, и погрузился в глубокую медитацию.

Через некоторое время жители деревни забыли о лорде Дикаре и вернулись к своим обычным лесным занятиям: сбору окопника и наперстянки, охоте и рыбалке в большом ручье, протекавшем в глубине леса. Мара продолжала наблюдать за ним, недоумевая по поводу его отсутствия и несчастного вида. Наконец она спросила леди Холлис, состоялась ли встреча со Стурмом.

Друидесса кивнула, сосредоточившись на заваривании чая из тысячелистника, который, как знала Мара, служившая в Сильваносте служанкой, помогал от меланхолии.

— Действительно, помогает, — подтвердила леди Холлис.

— Тогда, судя по виду лорда Дикаря, — сказала Мара, — молодой Стурм превзошёл его.

Холлис посмотрел вверх, туда, где лорд Дикарь молча и величественно склонился вперёд, его тёмные глаза были встревожены.

— Судя по его виду, — ответила друидесса, — молодой Стурм превзошёл самого себя.

Прошло несколько часов, прежде чем Вертумн заговорил. День клонился к вечеру, и жаворонки уже вили гнёзда. Вокруг компании лес оживал от возни белок и высоких, скользящих звуков, которые издавали вяхири, возвращавшиеся на юг, чтобы устроиться на ночлег в ветвях вяза и клёна.

— Теперь он ушел, — объявил Вертумн. В тот же миг двести пар глаз уставились на сук валлина, на котором он сидел, а желтые листья печально падали с его бороды и туники. — Назад, к Вингаарду, и, без сомнения, к Башне и остальному его тяжеловесному Ордену.

— Куда ты и сам мог бы отправиться, — заметила Холлис, — если бы не удача, выпавшая на твою долю той зимней ночью.

Вертумн улыбнулся ей сверху вниз.

— И не доброта тех, кто осадил замок лорда Ангриффа.

Холлис улыбнулась и протянула чашку с дымящимся чаем из тысячелистника своему мужу, сидящему на ветке среди листвы.

Вертумн с нежностью посмотрел на Джека Дерри, который сидел внизу, и всё ещё удивлялся тому, как быстро взрослеет их с леди Холлис сын. В конце концов, ему всего пять лет, но он уже вырос и стал взрослым, у него рука бойца, глаз следопыта и...

И интерес к одной эльфийке, недавно потерявшей близкого человека.

Вертумн улыбнулся, а затем нахмурился. Нужно было заняться другими делами, и некоторые из них не терпели отлагательств.

— Насколько я понимаю, — заявил лорд Дикарь, — эльфийка Мара хорошо играет на флейте и знает некоторые древние мелодии.

Мара покраснела, но Холлис ободряюще положил руку ей на плечо.

— Я… я в своё время выучила несколько мелодий, лорд Дикарь, — сказала она, глядя на усыпанную листьями землю.

— Вот и хорошо, — ответил Вертумн. — И, насколько я понимаю, к ним тебя привели любовь и изобретательность.

— Я была сильно разочарована, когда узнала их, — с горечью сказала Мара, подняв взгляд на Зелёного Человека.

— Возможно, и разочарована, — согласился он, — но не сильно. Любовь и изобретательность переживут наши самые смелые мечты.

Мара нахмурилась. Казалось, она перешла от непостижимых соламнийских правил к этому миру листьев, теней и притч. Было неизвестно, что будет дальше.

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я играла? — спросила она.

— Сопровождения, — ответил Вертумн, и с ветвей ближайшего клёна донеслось злобное, возбуждающее шипение. Дриады высунули головы из-за листвы, их маленькие глазки сверкали от гнева.

— Недостаточно было, — сказала Диона, — принять в свою свиту эту ведьму-друидессу!

— Теперь ты принимаешь еще и эльфов! — обвинила его Эванта. — С какой зловещей целью, знают только боги.

— Убирайтесь обе! — рассмеялся Вертумн, швыряя в них чашку. Он спрыгнул с ветки валлинового дерева и легко приземлился на землю, распугав стаю голубей.

— А не то я запру вас обратно на деревьях, где когда-то и нашёл!

— Нас не так-то просто напугать! — фыркнула Эванта, с которой стекали тёплые капли чая из тысячелистника.

— Ты проявила мягкотелость, когда не стала убивать того соламнийца или… даже… заколдовывать его! — фыркнула она, обращаясь к друидессе.

— Но ты же знаешь, что во мне нет ни капли мягкотелости, — решительно заявила Холлис. Она скрестила руки на груди и яростно улыбнулась дриадам.

— Я разоряю деревни, разрушаю замки. И я могу колдовать не хуже других.

Дриады вскрикнули, когда кленовая ветка, на которой они сидели, лопнула, выпустив густой сладкий сок. Огорчённые и перепачканные соком, они бросились наутёк, перепрыгивая с ветки на ветку. Листья и грязь прилипали к их липкой одежде, пока они мчались вглубь леса. Их уход сопровождался волной смеха.

— Хотела бы я обладать магией, которая была нужна юному Стурму, — сказала Холлис чуть более сдержанно.

— Он мог бы выбрать, превращать ли шип в музыку и меняться ли ему самому, — сказал Вертумн. — Вместо этого он решил, что ты уберешь шип, и он останется таким, какой он есть. Он выбрал свой меч и Орден.

— Но эта рана всегда будет с ним, — настаивала Рагнелл. — Хотя наступит время, когда он не будет этого помнить, рана останется навсегда.

— Что касается этого и всего остального, — сказал Вертумн, доставая флейту, — юноша мог и всё еще может выбирать. Но есть ещё кое-что, что требует моего участия, моего колдовства…

Вертумн нахмурился, а Джек Дерри рассмеялся над драматизмом, с которым его отец произнёс эти слова.

— Моя любовь и моё изобретение, — тихо заключил Зелёный Человек, глядя на Мару. — Потому что у Вингаардского брода устроена засада. Я должен защитить юношу от старой кровной вражды, от бремени отцовских ссор, лежащего на плечах сына. И для этого мне нужен аккомпанемент другой флейты, другая музыка.

Мара нервно поклонилась.

— Для меня будет честью помочь вам, сэр. И, конечно, для меня будет честью, — быстро добавила она, — помочь Стурму Светлому Мечу.

Вертумн радостно кивнул. Это был лучший из возможных ответов. И он вкратце проинструктировал эльфийку, как исполнять этот странный дуэт. Она должна была играть старую зимнюю песню Квалинести, дополнив её безмолвной музыкой десятого лада, Материйского — музыку для медитации и размышлений, ведь только решительный и целеустремлённый разум мог осуществить то, что задумал лорд Дикарь.

Он, в свою очередь, сыграет песню с Ледяной Стены, которую поют варвары-танои, а за ней последует замысловатая мелодия четырнадцатого и самого высокого лада — лада Паладайна и перемен. А затем, когда четыре мелодии зазвучат в исполнении двух флейт и двух музыкантов, что ж…

Затем наступят перемены, и зима вернётся на Соламнийскую Равнину.

Вертумн улыбнулся. Он увидит то, что увидит.

Теперь их было одиннадцать, хотя поначалу их было всего трое. Склонившись над костром на берегу реки Вингаард, они ждали, и соламнийцы уверяли их, что юноша скоро пройдёт именно здесь.

Безопасность можно было обеспечить количеством. Но Стурм был один.

Тивок, главарь банды, укутался от прохладной весенней ночи. Остальные восемь драконидов присоединились к ним без предупреждения, их чешуя посинела, а хвосты медленно подергивались в зимней летаргии. Он готовился совершить убийство только с двумя подручными и разработал хитроумный план, который предусматривал, что подручные будут сражаться сами.

К тому же, эти восьмеро удивили его, они появившись в лагере после трёхдневного перехода с юга на север, и внезапно изменив планы.

Но таковы были времена: таких, как он, — драконидов, рождённых из драконьих яиц, искажённых тёмной и безымянной силой, — было больше, чем Тивок мог себе представить, и он слышал разговоры о том, что ещё большее количество — некоторые из них владели магией, некоторые были оборотнями — направлялось на север из инкубаторов возле Ледяной Стены.

Пусть всё идёт своим чередом, подумал главный убийца, обратив свои лишённые век глаз к затянутому облаками небу. Никто из них не должен знать, сколько золота соламнийцы вложили мне в руки. Десять мечей наверняка справятся с задачей, в то время как два меча были бы… более рискованным решением. Я останусь на этом холме с видом на брод до десятой ночи после первого весеннего дня, как и сказал соламниец.

И я буду присматривать за ними. Да, я буду присматривать.

А награда, если парень придёт? Я оставлю себе половину, а остальное разделю на десять частей вместо двух.

Он посмеялся про себя над этой хитроумной идеей, и его смех был похож на шелест ветра в сухих листьях. Если бы только этот адский холод прошёл, если бы весна наступила вопреки знамениям звёзд и календарям…

* * *

Соламнийцы сказали, что добыча явится, если вообще явится, в течение десяти дней после равноденствия. Он будет облачён в древние соламнийские доспехи, скорее декоративные, чем функциональные. Его нагрудник будет украшен древним фамильным гербом: красным мечом на фоне жёлтого солнца.

Они сказали, что парень будет уставшим. Возможно, побеждённым, и точно уязвимым.

Убийцы уже расправились с тремя путниками, несчастными, которые подходили под описание хотя бы частично, или просто оказались в одиночестве на краю Вингаардского брода. Они выскочили из густых можжевеловых зарослей и стащили первого с лошади. Тогда было теплее, и задача оказалась несложной.

Он был невзрачным, этот первый обречённый путник, худой, щербатый мальчик с юго-востока, который произнёс свои последние слова на лемишском языке, когда в него вонзились зазубренные мечи.

Второй был старше, хотя на расстоянии его осанка и движения казались резкими, энергичными и совсем молодыми. Тивок подал сигнал четверым, ожидавшим у импровизированной плотины выше по течению, на случай, если путнику удастся избежать первой засады.

Потребовалось участие всех шестерых оставшихся приспешников, чтобы одолеть старого негодяя, который до самого конца сопротивлялся и отбивался, ранив при этом двоих из них. Будучи тактиком, Тивок отвёл раненых на посты у плотины, заменив их свежими бойцами.

С того места, где стоял Тивок, он не мог разглядеть, что третий путник — женщина, тем более что она была закутана в плащ, чтобы защититься от быстро падающей температуры. Она тоже храбро сражалась, и у неё было преимущество, связанное с погодными условиями. Действительно, один из убийц пал от ловкого удара её меча, но клинок застрял в нём, когда его тело превратилось в камень, как это всегда происходит с его сородичами, и из-за того, что она крепко сжимала оружие, она упала с лошади.

Остальные пятеро кружили над ней, как огромные назойливые мухи, их тёмные крылья мерцали.

— Сколько ещё мы будем терять время в такую погоду? — спросил один из них Тивока, когда они закапывали тело девушки в неглубокой могиле на берегу реки.

— Ещё немного, — прошипел Тивок, откидывая капюшон, чтобы показать свой скошенный лоб с гребнем и медную чешую. — Ещё немного.

Прижавшись плечом к убитому товарищу, он перевернул массивную каменную фигуру так, чтобы для приближающихся мёртвый убийца выглядел как валун, обычный для этих мест коричневый выступ скалы.

— Считай это… тренировкой, Нашиф, — с ноткой предостережения в голосе сказал Тивок вопрошающему. — Считай это манёврами.

У Нашифа не нашлось, что бы на это возразить. Пятеро убийц бесшумно растворились в тени среди вечнозелёных растений, двое из них остановились, чтобы облизать свои клинки.

* * *

Стурм был всего в двух милях от брода, когда они хоронили девушку. Он ехал верхом на отдохнувшей и странно встревоженной Луин, плотно закутавшись в плащ, чтобы защититься от неожиданно возвратившейся зимы.

Он уже начал забывать о своей последней встрече с лордом Дикарем.

Его пребывание в Дан Рингхилле было недолгим. Он бродил по заросшим руинам в поисках Рагнелл, Мары, Джека Дерри или даже Вертумна, но место было пустынным, а листва такой густой, что он мог бы поклясться, — селение было заброшено как минимум семьдесят лет, а не семь дней назад.

Больше всего его беспокоило исчезновение Мары. Почему-то ему казалось неправильным уйти, не узнав, что с ней случилось. И всё же в своих странных и исцеляющих снах он видел её лицо, видел, как она движется среди толпы жителей деревни, которую он мельком замечал в лихорадочные моменты бодрствования.

Что-то подсказывало ему, что Мара в безопасности, что о ней позаботятся, хотя он задавался вопросом, почувствовал бы он эту уверенность, если бы не был так измотан и не собирался уходить.

К полудню он сдался. Оседлав Луин, он выехал из деревни на равнины Лемиша. Ближе к вечеру он переправился через юго-восточное русло реки Вингаард в том самом месте, где на них с Джеком и Марой напали бандиты. Выбравшись из воды на противоположный берег, он почувствовал себя свободным, как будто с его плеч свалился какой-то таинственный и тяжкий груз.

Он спал урывками, прислушиваясь к шуму реки, и ему снились Бонифаций, снег и ножи.

Рано утром следующего дня он снова был в седле и ехал на северо-запад, стараясь вспомнить проделанный ранее путь. Ориентироваться по звездам было трудно, потому что, пока он был в Темнолесьях, небо изменилось. Чизлев, Сиррион и Реоркс вернулись в свои прежние небесные владения, и можно было подумать, что сейчас зима, если ориентироваться по созвездиям, а не по календарю.

Действительно, погода резко изменилась, и весенние пейзажи, которые открывались перед Стурмом в первый день его обратной дороги, к вечеру следующего дня сменились ледяным дождём. Он остановился в роще, где росли дубы и ольха, и на этот раз ловко и умело соорудил навес, мысленно поблагодарив эльфийку Мару.

Было раннее утро третьего дня, когда Стурм Светлый Меч добрался до самого северного участка реки Вингаард. За ночь с востока начал дуть холодный ветер, и Стурм проснулся от того, что листья на дубах покрылись инеем, а от его дыхания в воздухе шёл пар. Через два часа езды он добрался до знаменитого брода; за ним на берегах реки лежал холодный туман, а на севере Вингаардская крепость терялась в густом ледяном тумане.

Стурм остановил лошадь у большого коричневого валуна и встал в седле, потирая руки, чтобы согреться. Река была неестественно мелкой для ранней весны, когда она обычно разливается и выходит из берегов. Казалось, ему сопутствует удача. Если он легко переправится через реку и быстро проедет по Соламнийским равнинам, то сможет разбить лагерь в относительно безопасном месте — может быть, даже на Вирхусских холмах — и завтра к полудню уже будет в Башне.

Затем последуют объяснения, ответы на вопросы Гунтара, Альфреда и Стефана.

И встреча с Бонифацием. Ему придётся об этом подумать. Подумать об этом и остерегаться яда и кинжалов в темноте.

Он в гневе откинул капюшон. Почему Бонифаций преследовал его, оставалось загадкой. Несомненно, это было как-то связано с его отцом, но он никак не мог понять, при чём тут сын. Но Орден был его семьёй, а Башня — домом, несмотря на таившиеся в ней опасности. Он вернётся незаметно, и когда придёт время...

Он передавит гадюк в этом саду. И отомстит за своего отца.

Тем не менее он жалел, что не остался в Темнолесьях. Это желание стало ещё сильнее, когда из тумана перед ним медленно вышли пять приземистых фигур с обнажёнными мечами и тяжело волочившимися хвостами.

Он никогда раньше не видел драконидов. На самом деле он даже не слышал, чтобы их так называли, разве что в кендерской байке, которую он услышал, высмеял и забыл за месяц до того судьбоносного Йоля. Но одного взгляда на них было достаточно, чтобы составить собственное мнение, и он вытащил меч из недавно выкованных ножен.

В этот момент пошёл снег. Он легко кружился над крепкими рыжими плечами Луин и над обнажённым клинком его меча. На мгновение Стурму показалось, что он слышит музыку, далёкую, весёлую и дикую, но он прогнал эти мысли.

Дракониды приближались ещё медленнее, поднимая свои зазубренные мечи, хотя до них было добрых двадцать ярдов. Стурм отсалютовал им по-соламнийски, и трое из них вообще перестали приближаться. Пригнувшись и перепрыгивая с места на место, как вороны, они повернулись друг к другу и начали шептаться, возбуждённо размахивая оружием.

Стурм тут же пришпорил Луин, и его меч сверкнул над головой. С древним соламнийским кличем на устах — «Est Sularus oth Mithas!» — он поскакал к двум ближайшим драконидам.

Он добрался до первых двух прежде, чем они успели поднять щиты, и вонзил меч в голову одного из них. Молниеносно развернувшись в седле, Стурм опустил клинок на второго, а затем, не успев опомниться, направил Луин к следующим трём воинам, которые с криками бросились к мелководной реке.

Казалось, они уже шли по пояс в воде.

Стурм проехал между ними и развернул Луин у берега Вингаарда. Резко подняв меч, он обратился к ним с ещё одним громким, пронзительным криком. В ужасе дракониды побросали оружие и бросились врассыпную, их хриплые вопли терялись в музыке и усиливающемся ветре.

С трудом наклонившись вперёд в седле, Стурм наблюдал за тем, как они разбегаются. Было бы несложно последовать за ними и выследить каждого. Но он вспомнил видение, которое Рагнелл показала ему той ночью в большом доме Дан Рингхилла: зимний пейзаж Трота, разграбленная деревня гоблинов, жестокая схватка на мечах с жалкими, плюющимися существами.

— Нет, — прошептал он. Возможно, придёт время выследить их, но не сейчас. Да и не тот он человек. Он смотрел, как они исчезают за камнями, кустами и зарослями ежевики, а затем повернулся к броду и переправе.

Вода медленно кружилась вокруг него, послушно облизывая ноги его кобылы. Сквозь ровный шум реки Стурму снова показалось, что он слышит музыку. Он вспомнил звуки флейты Мары, и что-то глубоко в его памяти и воображении подсказало ему, что она в безопасности.

* * *

Со своего наблюдательного пункта на холме над западным берегом Вингаарда Тивок смотрел, как юноша направляет лошадь на мелководье. Драконид закутался в плащ, защищаясь от ледяного восточного ветра, и помахал своим товарищам, разбившим лагерь выше по течению. Это был второй эскадрон. Четверо драконидов-баазов, стоявших у импровизированной плотины, будут наблюдать. Они будут разбрасывать камни и поваленные деревья до тех пор, пока вода не хлынет с невиданной силой и скоростью, устремляясь на юг и размывая берега реки. Если они правильно рассчитают время, то первые волны достигнут отмелей как раз в тот момент, когда всадник окажется посреди реки.

Тивок усмехнулся. Посмотрим, как этот юнец справится с лошадью.

Он был уверен, что это тот самый. Он слышал, как в свежем воздухе прозвучала клятва Соламнийца, и видел, как меч взметнулся и сверкнул над головой, словно жаркая молния в далёком небе.

Нашиф будет наказан за то, что пропустил его.

Тивок ещё раз подал знак, чтобы убедиться, а затем облизал меч, чтобы отравить его.

* * *

Снег повалил гуще, и берега вверх по течению реки покрылись тонкой коркой льда.

Хавод, заместитель капитана Тивока, неловко поёрзал на груде камней и досок. Было откровенно утомительно наблюдать за этим маленьким холмом в ожидании знака от командира. Разве не было старой поговорки о том, что если смотреть на воду в котле — она не закипит?

У него болела голова. Его клонило в сон. Дракониды не были приспособлены к этому времени года и такой погоде, их холодная кровь убаюкивала их, когда температура падала. Он уже разбудил одну из раненых, ударив её рукоятью меча и пообещав более суровое наказание, если она снова уснёт.

Она злобно посмотрела на него из-под своего чёрного капюшона. И он затосковал по обещанному лету.

Он покачал головой, отгоняя боль. Холм становился всё меньше и меньше по мере того, как выпадал снег, и дважды он в панике терял его из виду. Тогда он решил проявить инициативу, открыть плотину и выпустить воду в отчаянной надежде, что Тивок подаст ему знак с холма.

Он понимал, что это глупо. Поэтому он этого не сделал. Он сидел и дулся, пока из ослепительной белизны снова не вырисовался контур холма, а его паника не сменилась смутным беспокойством.

«Если бы в Соламнии была весна, — размышлял Хавод, но его мысли были ленивыми и вялыми, — мне бы не хотелось ее видеть…»

Мысль замерла, не успев оформиться, в ледяном воздухе. Драконид задремал, и его сон становился всё глубже по мере того, как холодало. Он погружался в зимнюю летаргию, вместе с тремя спутниками, как это бывает у всех рептилий.

* * *

Тивок был в ярости, когда всадник добрался до другого берега.

Он зашипел и загромыхал вниз по склону, скользя по двухдюймовому слою свежего снега. Его накидка развевалась, как парус ветхого ледового судна.

Они все его подвели — Нашиф и отряд, устроивший засаду, Хавод и те, кто был на плотине выше по течению. Он боялся, что до этого дойдет, но еще больше он боялся потерять соламнийское золото.

Он поскользнулся, упал и, тихо выругавшись, поднялся на ноги. Меч выпал из его руки, оставив на снегу широкую зелёную полосу. Он лежал на краю у подножия холма, его зазубренное лезвие поблёскивало, очищенное тающим снегом.

В конце концов, подумал Тивок, поднимая оружие, у него были свои планы по эту сторону реки. Погрузившись в мысли о грядущей битве, он рассеянно убрал оружие в ножны и направился к западному берегу брода.

* * *

Луин задрожала, когда ветер ударил по её мокрым бокам. Стурм быстро спешился и достал из седельной сумки одеяло, чтобы как можно лучше высушить кобылу.

Переправа прошла легко, даже подозрительно легко. Музыка стихла на середине реки, но кобыла самодовольно и уверенно шла от восточного берега к западному. Хотя перемена погоды обещала нелёгкую поездку, самая долгая часть пути для Стурма осталась позади, и его больше не ждали опасности, кроме последней и самой смертоносной — схватки с Бонифацием в Башне.

Парень снова задумался о последних двух неделях, пытаясь отделить факты от слухов, а достоверную информацию — от домыслов. Он был бы лёгкой мишенью, если бы так и стоял, рассеянно опустив руки, у бока кобылы, погружённый в свои мысли, если бы Тивок не подошёл к кромке воды, громко ступая по толстому льду.

Стурм тут же вскочил на ноги, выхватил оружие и развернулся лицом к крупному дракониду. С угрожающим шипением Тивок обнажил свой клинок и со свистом опустил его. Стурм поднял свой меч, чтобы блокировать удар, и почувствовал, как от столкновения и скрежета клинков у него заныли руки и плечи.

Драконид был сильнее его. Стурм не мог надеяться, что сможет противостоять ему долго.

Стурм отпрыгнул от Тивока, уклонившись от удара зазубренным мечом. Удивлённо фыркнув, Луин потрусила к берегу реки, оставив двух сражающихся наедине. Выставив меч перед собой, Стурм обошёл драконида, пригнувшись и готовясь к атаке.

Тивок, однако, не был неопытным юнцом. Он выжидал, не сводя глаз с кружащего вокруг него парня, и когда момент настал, его удар был внезапным, точным и почти смертельным. Стурм отшатнулся от неожиданно быстрого выпада, заблокировал один удар и отразил другой, скользя по обледенелой земле, пока не оказался вне досягаемости меча. Только быстрота его юности и зимняя вялость клинка противника спасли его от быстрой смерти на острие.

Тем не менее, драконид пустил ему кровь. Стурм неуверенно поднялся, держась за ногу.

Тивок отступил назад, презрительно опираясь на свой меч.

— Этого, соламниец, должно быть достаточно, — объявил он.

Стурм ничего не сказал, но приготовился к новой атаке.

— Видишь ли, клинок был отравлен, как это принято у нас, хотя ваш Орден может счесть это позорным.

— Какое отношение к этому имеет мой Орден? — сердито спросил Стурм, поднимая меч.

— Его деньги пошли на оплату яда, — ответил Тивок с сухим смешком. Он тоже насмешливо поднял меч, медленно вращая клинком.

— Ч-что ты имеешь в виду? — спросил Стурм. Его нога пульсировала, и он споткнулся.

— Мне и моим товарищам заплатили соламнийскими деньгами, — объяснил Тивок прерывистым и ласковым голосом, словно учил маленького и несмышленого ребёнка. — Лучший фехтовальщик вашего ордена предложил мне золото и приказал ждать здесь твоего возвращения.

— Бонифаций? — спросил Стурм, хотя уже знал ответ. Драконид начал кружить вокруг него, сверкая чёрным языком.

— Не злись, — поддразнил его Тивок, перекладывая меч из одной руки в другую. — Яд быстрее распространяется в горячей крови.

Он рассмеялся и сделал осторожный шаг в сторону юноши.

— Но да, это был Бонифаций, — мелодраматично прошептал он, и его глаза заблестели от злорадного веселья. — Он называл себя Гримбейном, как будто мы не слышали о великом мече Соламнии и не видели, как он разговаривал со своим сквайром, когда они приближались к Вингаарду. Это действительно Бонифаций, и он даст мне ещё больше золота за твою голову, которую я заберу, когда яд подействует.

Драконид уверенно приблизился к Стурму, и его дыхание заставило запотеть зубчатое лезвие его меча.

— Если я уже отравлен, то какая разница? — холодно произнёс Стурм. Эта мысль была безрассудной, но почему-то придавала сил.

Тивок иронично пожал плечами. Затем вокруг них зазвучала музыка.

Это был воинственный перезвон флейт, старая погребальная песня Соламнии, громкая и пронзительная. Тивок вздрогнул и на мгновение растерялся, но Стурм набросился на него прежде, чем он успел прийти в себя, и запел так же неистово, как в то морозное утро во дворе Башни.

Последний вздох его истает -

Умчится с ветром в вышину,

Туда, где ворон не летает,

Лишь, разрывая тишину,

Слышится клёкот ястребиный,

Он предрекает чью-то смерть,

И на блестящих птичьих спинах

Мятежный дух покинет твердь...

Тивок отшатнулся, его хвост застучал по покрытой льдом грязи. Два меча мгновенно сомкнулись: фамильная реликвия Соламнийца и сабля с зазубренным лезвием, принадлежавшая дракониду. Стурм изящно проскользнул между клинками, подкатился под ноги дракону и вскочил на ноги с другой стороны от существа, игриво ударив его по хвосту плоской стороной меча.

— Сюда, ваше земноводие, — поддразнил его Стурм. Он развернулся и описал мечом ослепительную дугу, и дракониду потребовалась вся его быстрота, чтобы отразить рубящий удар.

Тивок отшатнулся, парень перед ним был настоящим мастером клинка, движений и изобретательности. Куда бы ни направлялся меч Тивока, Стурм парировал его, как будто оружие само чувствовало движение и намерение. Стурм танцевал, держась вне досягаемости меча, делая выпады и перемещаясь, как колибри. Его длинный клинок наносил удары, впивался в противника и мерцал.

Казалось, что их было двое, и они храбро плескались у берегов Вингаарда.

Страх постепенно овладевал драконидом. Что-то пошло не так с ядом, потому что к этому моменту человек должен был быть уже беспомощен и парализован.

Тивок лихорадочно озирался в поисках возвышенности, подкрепления, путей к отступлению. Его взгляд то и дело возвращался к мечу, который сверкал и вращался у его горла, груди и лица. Стурм танцевал и пел, сражаясь, а воздух наполнялся свистом ветра, скользящего по металлу, со слабым напевом далёкой флейты.

Драконид собрался с силами и в отчаянии прыгнул на юношу. Пролетев по воздуху, он неуклюже развернулся, его меч безрезультатно взмахнул, а Стурм отступил в сторону…

И опустил меч на основание черепа существа.

Всё закончилось в одно мгновение. Хотя последний крик драконида Тивока и донёсся до его дремлющих соратников, никто не пришёл ему на помощь, или чтобы отомстить за его смерть юноше, который вскочил в седло и, будучи слишком мудрым, чтобы ждать новых неприятностей, погнал свою маленькую кобылку на запад через пустые, заснеженные равнины.

Лежа на плотине, Хавод пошевелился, услышав отдалённый шум, а затем снова погрузился в сон.

Вертумн отложил флейту и вздохнул.

Внизу жители деревни сидели, заворожённо слушая песню, с поднятыми лицами. Они не видели того, что показали ему воды пруда, — отражение Стурма, пересекающего Вингаард, и битвы, которая произошла на западном берегу.

Джек откашлялся.

— От твоего благородного друга в этом его сыне мало что осталось, — насмешливо заметил он, глядя на лорда Дикаря.

— Ты мог бы многому у него научиться, Джек, — настаивал Вертумн. — Большая часть мира такая же, как он.

— Мы бы хотели, чтобы его съела ящерица! — прошипела Диона.

— Нет! — возразила Эванта, дёргая сестру за волосы, пока та не завизжала от злости и боли. Они боролись, как белки на высокой ветке, а затем внезапно остановились, когда Эванта опасно повисла на сучке.

— Но почему, лорд Вертумн? — спросили они хором. — Почему яд ящерицы не подействовал?

— Его смыл снег нашей музыки, — объяснил Вертумн. — И чтобы вы больше не дрались и не хихикали!

Он взмахнул флейтой в сторону дриад, и из неё вырвался ветер. В ту же секунду вокруг них выросли ветви, и они оказались в ловушке.

Зелёный Человек посмотрел на пруд, где бесцельно плавали листья, а вода рябила и кружилась. Слабый птичий щебет на опушке леса возвещал о возвращении весны, и тёплый западный ветерок трепал ветви деревьев.

— Он благородный человек, — заметил Джек после долгого молчания, во время которого жители деревни, решив, что музыка и представление закончились и что разговор идёт только между отцом и сыном, разошлись по поляне, чтобы заняться своими делами.

— Благородный и храбрый, только немного скучный. Он отличился доблестью и честью, с мечом в руках.

— Это всё, что он хочет знать, — заметил Вертумн. — И он может погибнуть из-за недостатка знаний. Когда он убрал флейту, поляну снова наполнила музыка.

Компания, сидевшая на деревьях, быстро повернулась в сторону источника мелодии. Эльфийка Мара стояла у дальнего края пруда, одетая в белое платье из паутины и листьев. В её тёмные волосы был вплетён венок из остролиста, а глаза были подведены соком ягод нежных оттенков.

Холлис стояла позади неё и ухмылялась, глядя на свою работу и на то, как расширились глаза и засияла улыбка Джека Дерри при виде девушки.

Мара поднесла флейту к губам и заиграла величественный гимн Бранчалы, слова к которому есть только у эльфов. Жители деревни, почувствовав нечто чудесное и непостижимое, прервали свои занятия, чтобы послушать. Вейланд, кузнец, стоявший в кругу детей, повернулся к эльфийской девушке и почтительно снял шляпу.

— Сучка! — гневно прошипела Диона, но, встретившись с испепеляющим взглядом Вертумна, замолчала. Джек поднялся и слез с дерева, не сводя глаз с прекрасного зрелища — девушки и музыки, и мысленно восхищаясь ими.

Вертумн отвернулся, предоставив сыну и девушке возможность побыть наедине.

— Весна всегда близко, — понимающе прошептал он.

* * *

Вокруг Стурма сгустилась ночь, и звезды расположились в зимних созвездиях. Ему впервые пришло в голову, что, возможно, дни повернулись вспять, что мир снова покроет лед, до прихода весны.

На мгновение его мысли обратились к Южным Темнолесьям. Возможно, если бы наступление весны отложили, у него еще было бы время повернуть коня и вернуться по тому пути, по которому он шел…

Но теперь он был глубоко в Соламнии, всего в трёх часах езды от Башни Верховного Жреца. Он решил вернуться и сделает это, невзирая на осуждение, порицание и угрозы лорда Бонифация. Было бы благородно довести дело до конца, не обращая внимания на неодобрение лордов Гунтара, Альфреда и Стефана, ради справедливости. И ради мести.

Несомненно, рыцари прислушаются к тому, что поможет исправить злодеяния лорда Бонифация. Ибо справедливость — это сердце Меры и душа Розы.

Он скакал сквозь горную ночь, пока на западе не засияли, словно последнее созвездие, тусклые огни часовых на зубчатых стенах Рыцарской Шпоры.

* * *

Его переодели, накормили и уложили в постель. Старый Реза рано утром пришёл в покои рыцаря и позаботился о том, чтобы Стурму было комфортно: он поставил перед юношей на стол хлеб и сыр и наливал ему воду из кубка, попутно рассказывая Стурму последние новости Башни.

— ...И Джефри снова враждовали с Мар-Кеннинами, молодой господин, хотя и не так яростно, как летом двадцать седьмого. Всё началось с того, что юный Иероним Джефри набросился на Аластора Мар-Кеннина после охоты в Хартовом Лесу. Иероним вернулся с подбитым глазом и разбитой физиономией, из-за чего Дариен Джефри решил, что сэр Аластор нуждается в… ну, в таком же украшении. Итак, Дариен и трое младших Джефри нападают на Аластора в тёмном проходе над Рыцарской Шпорой, и он выходит оттуда с разбитым лицом и сломанной левой рукой. На следующее утро лорд Альфред исправляет ситуацию, прижав Дариена к зубцу стены и слишком сильно сжав его руку, если вы понимаете, о чём я...

Стурм кивнул. Реза невозмутимо продолжил, забыв о своём традиционном месте в порыве рассказчика и устроившись рядом с молодым человеком.

— Но в ходе этого процесса, мастер Стурм, сэр Дариен получил дополнительные ушибы рёбер, на которые лорд Адамант постоянно ссылается, утверждая, что у лорда Альфреда их нет и он в них остро нуждается. Так что лорды Адамант и Альфред были на грани дуэли и перешли бы к мечам или копьям, если бы не вмешался лорд Стефан и не утихомирил их...

Стурм кивнул и что-то пробормотал с набитым хлебом ртом. В Башне было всё то же самое.

— И, конечно же, как всегда, — невозмутимо продолжил Реза, — лорд Бонифаций говорит, что они всё равно должны решить этот вопрос с помощью меча, хотя, по-моему, молодой господин, они могли бы решить его, если бы хоть один из них сумел оставить прошлое в прошлом и заняться рыцарскими делами. В любом случае, лорд Бонифаций говорит, что это может быть оружие, требующее учтивого обращения, — затупленный меч или плетёный посох, — но в Мере сказано, что и то, и другое...

При упоминании старого друга отца Стурм мгновенно насторожился. Он медленно поставил кубок и уставился на старого слугу, изо всех сил стараясь казаться спокойным и лишь слегка заинтересованным.

— Ты говоришь, лорд Бонифаций? Значит, он… здесь, в Башне?

Реза кивнул.

— Ешьте ещё сыра, мастер Стурм, — предложил он, пододвигая тарелку к юноше. — Да, лорд Бонифаций действительно здесь.

— Тогда мне придётся засвидетельствовать своё почтение из чувства семейной преданности, — ответил Стурм — как ему показалось, слишком поспешно.

— Да. Я навещу его и засвидетельствую своё почтение.

Он улыбнулся старому слуге и взял ещё один кусок сыра. Его мысли быстро перескакивали с одной стратегии на другую.

— Он, конечно, будет ждать тебя, — подтолкнул его Реза. — Ты же знаешь, как он относится к Мере.

— Действительно, будет, — сказал Стурм, благодарный за назойливость старых слуг. — Действительно, будет, Реза, и, учитывая время и мою усталость, я буду признателен, если ты не скажешь о моём приезде до тех пор, пока я не смогу… представиться ему.

Реза кивнул, поклонился и отошёл от стола. Стурм доел хлеб, уверенный в том, что старик ему доверяет. Затем он тихо встал, зевнул, взял со стола свечу и спустился по чёрной лестнице в свои покои. Он устал и почти уже погрузился в сон, подходя к комнате, не обращая внимания на время, пение птиц за окном и тихие шаги на лестнице позади него.

Когда Стурм закрыл за собой дверь, на лестничной площадке вспыхнул слабый свет. Дерек Хранитель Венца, украдкой выглянул из-за угла, улыбнулся и поднялся по лестнице в покои своего дяди.

* * *

На следующее утро Стурм объявил о своём прибытии.

Он схватил за шиворот пажа в холле и отправил его к лорду Альфреду Мар-Кеннину с вестью о том, что мастер Стурм Светлый Меч вернулся из восточных и южных земель и будет рад отчитаться о своём путешествии перед Верховным Советом.

Когда в полдень вернулся паж, чтобы проводить его в зал совета с Рыцарской Шпоры, Стурм последовал за подростком. Его доспехи были чистыми и отполированными, а меч в руке сверкал на солнце. На какой-то странный миг в своих покоях он задумался о том, чтобы вложить оружие в ножны, подаренные ему Вертумном.

Он решил этого не делать. Это было яркое напоминание о его поражении.

Стурм знал, что в Верховный Совет входят лорды Гунтар, Альфред и Стефан. Поскольку совет собирался отдельно с каждым вернувшимся рыцарем, Бонифация там не было. Учитывая то, что хотел сказать Стурм, его отсутствие было бы как нельзя кстати.

* * *

Зал заседаний был не чем иным, как большим залом, в котором проходил йольский пир. Лишённый украшений и вернувшийся к своему обычному предназначению, он казался тёмным и неприглядным, скорее государственным учреждением, чем местом проведения церемоний, средоточием эффективности, а не элегантности.

Первым сюрпризом для него стало грубое оскорбление. Там были лорд Альфред и лорд Гунтар, но вместо лорда Стефана Переса на третьем месте в совете сидел Бонифаций Хранитель Венца из Туманной Обители. Когда Стурм вошёл в комнату, Бонифаций наклонился вперёд. Его лицо ничего не выражало, но взгляд был холодным и сосредоточенным, как у лучника, целящегося в мишень.

Стурм рассеянно выполнил три церемониальных поклона, а в третьем из шести официальных обращений запнулся на слове «безупречный» и густо покраснел.

Эта небрежность не соответствовала Мере. Он слишком давно не участвовал в ритуалах, к тому же рядом был Бонифаций…

— Ты слишком много на себя берешь, Стурм Светлый Меч, — заметил Альфред, — раз просишь аудиенции у Совета. В конце концов, ты еще не член Ордена.

— Совершенно верно, лорд Альфред, — согласился Стурм. Ему было трудно не смотреть на Бонифация.

— И все же в йольскую ночь, когда лорд Дикарь бросил мне вызов и я решил отправиться в путь, это было сделано по настоянию Ордена и с его благословения. Я подумал, что это... правильно... что я, в свою очередь, должен ответить на его вопросы.

— То, что ты считаешь... «правильным», Стурм Светлый Меч, не обязательно соответствует Мере, — заметил Бонифаций сухим и холодным тоном. Он откинулся на спинку стула и элегантно сложил руки на груди.

— Но мы, члены совета, заинтересованы в том, что произошло во время твоего путешествия в Южные Темнолесья. Поэтому, учитывая эти чрезвычайные обстоятельства, совет... принимает твои показания.

— За это я вам очень благодарен, — ответил Стурм, подстраиваясь под сложный танец почтения и вежливости. — И я хотел бы поприветствовать лорда Бонифация на заседании Верховного Совета, выразив надежду, что его назначение произошло при... благоприятных обстоятельствах.

Повисла долгая пауза, во время которой трое членов совета беспокойно переглянулись.

— Лорд Стефан сейчас не здесь, — ответил Альфред. — Присаживайся.

Стурм в замешательстве переводил взгляд с одного лица на другое, ожидая дальнейших известий о своём старом друге, ожидая объяснений от верховного судьи. Но лорд Альфред отвёл взгляд и наклонился, чтобы что-то прошептать на ухо Бонифацию, который энергично закивал. Гунтар был единственным членом совета, который смотрел юноше прямо в глаза. Его быстрое, почти незаметное подмигивание придало Стурму уверенности, хотя и ничего не прояснило.

Стурм откашлялся.

— Полагаю, — начал он, — мне следует начать с новостей о Вертумне.

И он рассказал всё, или почти всё, полагаясь на честность и здравомыслие по крайней мере двух членов совета. Он рассказал, как пробрался через лабиринт призрачного замка, мимо бандитов и враждебно настроенных жителей деревни, в лес иллюзий, охраняемый мифическими существами и таинственными, обманчивыми тропами.

Он рассказал свою историю, почти не упоминая о различных засадах, силках и ловушках, с которыми он столкнулся на пути в Темнолесья и обратно. Он также не стал говорить о Джеке Дерри или Маре, хотя и не был уверен, почему решил не упоминать своих друзей. Трое не сводили с него глаз, пока он рассказывал, а когда он закончил, в зале совета повисла напряжённая, неловкая тишина.

— Что ж, — начал лорд Бонифаций, искоса взглянув на лордов Альфреда и Гунтара. — Полагаю, в любом рассказе о неудаче есть доля правды.

— В этом рассказе есть нечто большее, — возразил лорд Гунтар, раздражённо повернувшись к Бонифацию. — И если бы лорд Бонифаций был… более искушённым в делах совета, он бы понял достоинства и заслуги этого юноши.

— Возможно, лорд Гунтар соблаговолит просветить меня, — иронично ответил Бонифаций, поворачиваясь на стуле и обращаясь к Стурму. — Мальчика отправили в Южные Темнолесья, чтобы он встретился с лордом Дикарем в первую ночь весны и принял таинственный вызов. По его собственному признанию, Стурм выполнил только первую часть своего долга — добрался до Южных Темнолесий. С таким же успехом он мог собирать грибы или… общаться с феями.

Он жестоко улыбнулся и ловким движением фехтовальщика выхватил кинжал и начал подпиливать ногти.

У Стурма отвисла челюсть. Отбросив Меру с той же безрассудной решимостью, с которой он обрушил свой меч на драконида на берегу Вингаарда, он повернулся к своему противнику.

— Грибы и феи — это не так... диковинно и невероятно, как то, что я действительно видел, милорды. Ибо я видел одного из членов Ордена... прославленного рыцаря Меча... в тёмном сговоре против меня, и я не знаю, почему!

В зале царила зловещая тишина. За дверью на лестнице зашуршала метла слуги, а где-то под карнизом замка удивлённо ухнула сова. Лорды Соламнии не двигались, и Стурм, рассказывая историю заново, подумал о замке ди-Каэла, о его мраморных памятниках семье и их безумию.

На этот раз он ничего не упустил. В рассказе появился Джек Дерри со всеми его необузданными талантами, а также эльфийская дева Мара с её раздражительностью, музыкой и странной привязанностью к трусливому пауку. Стурм впервые упомянул друидессу, и имя Рагнелл пробудило старые воспоминания на лицах членов совета.

Но на протяжении всей его истории одно имя всплывало снова и снова, с того момента, как за ним закрылась дверь замка ди-Каэла, и до последних слов Тивока, драконида-убийцы.

Это был Бонифаций. «Гримбейн». Лорд Бонифаций из Туманной Обители, соламнийский рыцарь Меча.

Заговорщик. Предатель Меры.

Казалось, что мир остановился. После минутного молчания, во время которого не было слышно ни звука, ни шороха, лорд Альфред откашлялся.

— Это, — произнёс он нараспев, — самые зловещие обвинения, мастер Стурм Светлый Меч.

— За которые, — вмешался лорд Бонифаций, — я потребую сатисфакции!

Фехтовальщик в гневе оттолкнулся от стола, опрокинув стул и рассыпав бумаги и тома Меры в кожаных переплётах. Он выхватил меч и направился в центр комнаты, где развернулся и предстал перед всеми — своим обвинителем и членами совета, которые слышали эту историю.

— Я полагаю, лорд Альфред, — заявил Бонифаций дрожащим от волнения голосом, — что в шестнадцатом томе зашифрованной Меры на двадцать второй странице в третьей статье говорится, что Орден Меча, который черпает свою Меру из дел, требующих отваги и героизма, призывает всех своих членов принять вызов на бой за честь рыцарства. Я полагаю, лорд Альфред, что честь рыцарства была поставлена под сомнение.

Гунтар встал и спокойно подошёл к брошенному Бонифацием креслу. Он поднял три тома в кожаных переплётах, лежавшие на полу у стола, и пролистал каждый из них с сухой ироничной улыбкой.

— Стурм Светлый Меч не обвиняет Орден, — поправил Гунтар, глядя на Верховного судью. — Вместо этого он обвиняет одного-единственного рыцаря — лорда Бонифация из Туманной Обители.

— Тогда необходимо провести судебный поединок, — возразил Бонифаций, резко повернувшись к лорду Альфреду. — Лорд Альфред должен помнить из своих недавних… споров с лордом Адамантом Джефри, что таков предписываемый Мерой порядок решения вопросов чести.

— И всё же мы предпочитаем решить этот вопрос с помощью разума и доброй воли, — настаивал Гунтар.

— Ссылаясь на байки старика, который ушёл в лес, бросив Орден! — прорычал Бонифаций.

Все с тревогой посмотрели на легендарного мечника, который разглядывал стропила зала, где гнездились и ворковали голуби. Он закрыл глаза и, казалось, собрался с мыслями.

— Если вы обратите внимание на сорок пятую страницу вышеупомянутого шестнадцатого тома, — сказал он приглушённым, почти восторженным голосом, — то в первом пункте недвусмысленно говорится, что судебный поединок является предпочтительным способом решения личных разногласий между рыцарями.

— Так или иначе, Бонифаций! — сердито воскликнул Гунтар. — Стурма будут судить как рыцаря или как неопытного юнца?

Лорд Альфред лениво перелистывал лежавшую перед ним книгу, устремив взгляд на стены из красного дерева, и его мысли блуждали где-то далеко. Наконец он заговорил, и даже голуби перестали ворковать, чтобы послушать.

— Бонифаций прав, — заявил он сухим и дрожащим голосом. — Если хотя бы один из спорщиков настаивает на этом, то остаётся только одно — поединок. Стурму остаётся лишь выбрать оружие: смертоносное или вежливое.

Стурм с трудом сглотнул и переступил с ноги на ногу.

— Независимо от исхода, — заявил лорд Альфред, — ни обвинения, ни приговор не покинут эту комнату. И никто из нас не покинет её, пока обвинения не будут сняты, а приговор не будет вынесен в соответствии с Клятвой и Мерой и нашей священной традицией.

— «Вежливое оружие», — тихо сказал Стурм.

Лорд Бонифаций улыбнулся.

— Я выиграл первый раунд, — заявил он.

Лорд Гунтар подошёл к сундуку в дальнем углу комнаты и достал плетёные мечи, которые должны были решить исход поединка.

— Ты победил неопытного мальчишку на Барьерных играх, — процедил он сквозь зубы.

Спина мечника напряглась.

— Я обучаю юношу по строгим правилам, Гунтар Ут-Вистан, — возразил Бонифаций. — Так поступил бы его отец, будь он жив.

— Его отец сделал бы больше, — пробормотал лорд Гунтар. — И он бы выжал правду из тебя.

— По правилам, лорд Гунтар, — сказал Бонифаций торжествующим, насмешливым тоном. — По Мере, ныне и присно, и пусть мечи падут, как падают мечи.

В центре зала они сошлись лицом к лицу: неопытный юноша и легендарный фехтовальщик. Стурм поднял щит, а затем взвесил оружие в руке. Плетёный меч оказался легче, чем он ожидал, и в нём чувствовалась надёжность и привычность.

Судебный поединок в Соламнии был древней и почётной традицией, укоренившейся ещё в Век Силы и во времена Винаса Соламна. Когда рыцаря Ордена обвиняли в чём-то, он мог доказать свою невиновность с помощью меча. Победа гарантировала ему невиновность в глазах присутствующих и самого Ордена, независимо от улик против него. Если же он терпел поражение, честь обязывала его признать своё преступление и понести суровое наказание.

Стурм нервно сглотнул. Это был серьёзный бой с серьёзным мечником. И всё же на мгновение он воспрянул духом. В Ордене случались и более странные вещи, чем то, что выскочка заставал чемпиона врасплох или давал ему фору.

Более странные вещи случались и с самим Стурмом.

Он покачался на каблуках, ожидая своего легендарного противника.

Медленно и уверенно Бонифаций надел белые перчатки. Он поднял турнирный щит, который выиграл двадцать лет назад на Барьерных играх. Перекрещенные клинки на лицевой стороне щита потускнели и покрылись вмятинами от ударов и выпадов тысячи менее удачливых противников. Рыцарь небрежно взял в руки меч, которым собирался сражаться, осмотрел его на предмет изъянов и, проверяя баланс, покрутил в руке, как странную волшебную игрушку. Он с презрением повернулся к Стурму и резко, холодно ответил на его церемониальное приветствие.

— Мы ждём вашего решения, лорд Альфред Мар-Кеннин, — объявил Бонифаций и принял древнюю соламнийскую стойку, которой пользовались фехтовальщики со времён Винаса Соламна. Лорд Альфред неохотно поднял руку, затем опустил её, и в центре зала совета противники начали кружить друг вокруг друга, постепенно сужая круг.

Стурм двинулся первым, и все знали, что он так и поступит, потому что терпение — штука скользкая в неопытных руках. Он шагнул вперед и бросился на Бонифация, его движения были умелыми и ослепительно быстрыми.

Старший рыцарь фыркнул, отступил в сторону и выбил меч из руки Стурма, совершив изящный поворот, такой же легкий, как если бы он отмахнулся от мухи. Стурм бросился за мечом, который уперся в темную стену, насмешливо протянув рукоять к его руке.

Он схватил меч и обернулся. Бонифаций рассмеялся и прислонился к длинному столу для совещаний, поигрывая мечом.

— Ангрифф Светлый Меч был бы рад, — насмехался он, — увидеть, как его сын лежит на спине и шарит руками по земле в Барьерах.

С ревом Стурм бросился на Бонифация, словно огромный разъярённый зверь. Рыцарь спокойно ждал, а в последний момент увернулся, подставил Стурму подножку и шлёпнул его по заду плоской стороной плетёного меча. Перевернувшись через голову, молодой человек споткнулся об упавший том Меры и врезался в стол писца, сломав его тонкие ножки.

— Прекрати это, Бонифаций! — крикнул Гунтар, его лицо покраснело, а глаза сверкали. — Клянусь богами, прекрати это и оставь мальчика в покое!

Бонифаций театрально кивнул, его улыбка была ядовитой и весёлой. Он развернулся и направился к ошеломлённому Стурму, который неуверенно и неловко поднял свой меч.

* * *

Оглушённый, с тяжёлыми руками, Стурм наблюдал, как меч Бонифация пляшет вокруг него, рядом с ним, царапая нагрудник, шлем и колени. Это был рой шершней, стая стрижей, и куда бы он ни поднимал щит, чтобы защититься, куда бы ни опускал меч, чтобы парировать удар, оружие Бонифация оказывалось под ним, над ним или вокруг него, кусая, рассекая и протыкая.

Дважды они скрещивали клинки, и звук удара плетёного оружия о плетёное оружие эхом разносился по залу совета, словно треск ломающихся ветвей. Оба раза Стурма оттесняли назад, а во второй раз он даже пошатнулся.

Бонифаций был не только быстрее и искуснее, но и в два раза сильнее стоявшего перед ним юноши.

Загнанный в угол, лишённый возможности маневрировать, израненный, поцарапанный и взволнованный, Стурм отступил к дальней стене комнаты, прижавшись спиной к двойным дубовым дверям, которые были заперты, когда начался поединок.

Бежать было некуда, негде было укрыться от натиска. Стурм лихорадочно перебирал в голове мысли, утопая в потоке атак, и искал хоть что-нибудь, что могло бы остановить его врага.

— Драконид, — подумал он наконец. — Что же я наделал…

Меч вылетел из его руки. Ловким движением Бонифаций отбил его в сторону, и меч с лязгом разлетелся на куски, ударившись о каменный пол зала заседаний. В ту же секунду он почувствовал у своего горла острие из прутьев, и он посмотрел в глаза Бонифацию — такие же голубые и безжизненные, как безоблачное зимнее небо.

— Правосудие, лорд Альфред, — потребовал Бонифаций. Он даже дышал спокойно.

— Совет признаёт правоту лорда Бонифация из Туманной Обители в судебном поединке, — заявил лорд Альфред тонким и отстранённым голосом.

— Собирай свои вещи, малыш, — прошипел Бонифаций. — Мне сказали, что весной в Утехе скучно.

* * *

Вчетвером они молча вышли из зала совета. В коридорах пажи и сквайры прятались в нишах, а слуги слишком усердно возвращались к своим делам. Никто не спрашивал ни об исходе поединка, ни о том, почему вообще скрестились мечи. Советники хранили молчание в таких вопросах, и ни Альфред, ни Гунтар никогда не заговорят об этом дне.

Но все бы узнали. Если бы они не поняли этого по багровому лицу Стурма и мрачному удовлетворению в голубовато-стальных глазах лорда Бонифация, то узнали бы из подробного рассказа Дерека Хранителя Венца, который подглядывал в замочную скважину за всем происходящим.

И они услышат то, что Дерек и Бонифаций захотят, чтобы они услышали.

"Настоящий фехтовальщик отвел сына Ангриффа Светлого Меча за дровяной сарай и научил его уважать старших."

Вот какую версию, по мнению Стурма, они слышали, когда он на следующее утро собирал свои вещи. Он представил, как за завтраком эта жестокая новость будет преподнесена заговорщически настроенным Джефри с сытыми лицами, которые будут смеяться, представляя себе эту картину.

Он медленно завернул свой щит, нагрудник и меч в плотную ткань. Они служили ему лучше, чем он служил им. Возможно, когда-нибудь в будущем он снова будет достоин их. А пока он примет поражение как рыцарь, которым искренне надеялся стать.

Все обвинения и подозрения должны были остаться в зале совета. Согласно законам судебного поединка, Бонифаций из Туманной Обители положил им конец своим мечом. И действительно, когда Стурм обернул вокруг своего меча последний ярд ткани, он начал верить в невиновность Бонифация.

Ведь слова драконида вполне могли быть клеветой, просто плодом воображения, навеянным услышанным именем и злобой…

… а что касается Джека Дерри…

Что ж, за последние две недели мечты и фантазии настолько тесно переплелись с фактами и доводами рассудка, что...

Он покачал головой. Бонифаций был виновен, несмотря на Клятву и Меру. Он знал это гораздо лучше, чем позволяли ритуалы. И всё же собственная слабость Стурма в обращении с мечом обеспечила свободу его противнику. Суд завершился. Что бы ни думали по этому поводу он сам, Альфред или Гунтар, Бонифаций был признан невиновным, оправдан своим мечом и древними соламнийскими законами и традициями.

Взвалив доспехи на плечо, Стурм проследовал по запутанному лабиринту коридоров от своих покоев до внутреннего двора. Всё было как в тот день, когда он отправлялся в Южные Темнолесья, но без прощаний, ободрения и даже добрых взглядов. Все старались не попадаться ему на глаза, и когда Стурм направлялся к конюшням Башни, все оказывались в другом месте.

Накануне вечером Гунтар поговорил с ним и без особого энтузиазма посоветовал ему остаться в Башне Верховного Жреца. Но вздохнул с облегчением, когда Стурм настоял на своём и неуклюже попрощался, запинаясь и резко пожимая руку.

Он также не стал рассказывать парню о лорде Стефане Пересе.

"Лорд Стефан проводил бы меня", — подумал Стурм, наблюдая за тем, как старый Реза неуклюже и рассеянно пытается оседлать Луин. С крепостных стен доносились бы шутки и громкие слова, и, возможно, даже прозвучала бы какая-нибудь мудрость, хотя боги знают, какую мудрость можно найти среди всего этого обмана и безумия…

Но лорд Стефан был... в отъезде. Реза наконец-то перешёл к делу, пока возился с седлом, и странная история об отъезде старого рыцаря стала медленно и с трудом обретать форму.

Похоже, что в ту же ночь, когда Стурм покинул Башню и отправился в Темнолесья, лорд Альфред Мар-Кеннин собрал группу охотников, которые вряд ли могли рассчитывать на успех в погоне за оленями на Крыльях Хаббакука. Младшие братья-близнецы лорда Адаманта Джефри сразу же вызвались добровольцами, стремясь заслужить расположение верховного судьи, и Дерек Хранитель Венца тоже, когда внезапные дела заставили лорда Бонифация отправиться в крепость Телгаард, и Дерека оставили без присмотра. Учитывая, что в этой троице были молодые львы, Альфред пригласил лорда Гунтара в качестве «уравновешивающего фактора» Гунтар отказался, не видя в этой компании перспектив ни для охоты, ни для дружеского общения, но лорд Стефан услышал это предложение и сразу же присоединился к группе.

— Где они охотились, Реза? — спросил Стурм. — И какое отношение это имеет к отъезду Стефана?

— Всему своё время, — сказал Реза, стоя в дверном проёме, пока Стурм собирал свою одежду и запихивал её в седельную сумку, погрузившись в размышления о рассказе рыцаря. — А пока вот что я вам скажу: в охотничьей группе лорда Альфреда были самые разные люди, и когда они решили взять меня с собой в качестве своего рода лямера… Ну, они были не лучшими в том, что собирались сделать. Лорд Альфред решил, что мы пойдём в Хартов Лес, потому что там достаточно места для таких, как Джефри.

Стурм улыбнулся. Хартов Лес был оленьим парком площадью в сорок акров, расположенным недалеко от того места, где Крылья переходили в Вирхусские Холмы. Когда-то он восхищался этим местом и любил там охотиться, но после путешествия в Южные Темнолесья оно показалось ему довольно скучным и упорядоченным — хорошо спланированным садом с деревьями и лужайками.

— Ну, мы добрались туда к рассвету, — продолжил Реза, — и проторчали там почти три часа, спугивая белок, мошек и скворцов, но так и не увидев ни единого оленя. Это беспокоило лорда Альфреда, готов поспорить: неуклюжие Джефри, громкий голос Дерека Хранителя Венца, лорд Стефан, дующий в старый охотничий рог и запутывающийся в лианах. В конце концов лорд Альфред отменил охоту, а ведь ещё не было и полудня. Мы развернулись и пошли из парка.

Реза наклонился вперёд, заинтригованный и заворожённый.

— И тогда лес начал меняться. Деревья покрылись листвой и зацвели, из земли показались корни, а с верхушек деревьев начали падать плоды.

— Плоды? — недоверчиво спросил Стурм.

— О, времена года уже давно так странно не менялись, мастер Стурм, — объяснил Реза. — Вы, должно быть, и сами это видели. В общем, как будто лес решил стать Сильваностом или… или Темнолесьем, мастер Стурм. И он ополчился против нас — напугал до смерти молодых, вот что он сделал. Юного мастера Дантлеса Джефри сбросило с лошади, когда маленькая жёлтая ящерица упала с ветвей валлина прямо на нос бедному животному. А другой близнец Джефри — мастер Бальтазар, верно?

— Бомонт, Реза, — поправил Стурм, вставляя ногу в стремя. Седло немного сдвинулось, и он, нахмурившись, отступил назад.

— Мастер Бомонт… проезжает через паутину и пугается, а потом становится ещё хуже, когда паук, который её сплел, оказывается размером с большой палец и кусает его.

Стурм одобрительно ухмыльнулся.

— Итак, этот мастер Бомонт разворачивает свою кобылу и уносится прочь, и никто не видит его до тех пор, пока не проходит три дня, и мы все думаем, что лес поглотил и его тоже. Он вернулся, и его было почти не узнать: всё лицо распухло от укусов пауков.

Реза подтянул подпругу седла и отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

— А как же лорд Стефан, Реза? — спросил Стурм.

— Ты же видел, что случилось с мастером Дереком, — лукаво подтолкнул его Реза, подмигнув Стурму.

— Хорошо. Ты же знаешь, я не могу устоять. Что случилось с Дереком?

— Врезался в дерево.

— В дерево?

— Терновое дерево. Мастер Дерек говорит, что оно выросло прежде, чем он успел остановить свою лошадь. Низкая ветка ударила его в подбородок, и следующее, что он помнит, — это то, что он в лазарете Башни, и это два дня спустя.

Стурм подавил смех. Это почти развеяло печаль от поражения и расставания.

— Но, Реза, — настаивал он, протрезвев, взваливая свои пожитки на спину Луин. — А что с лордом Стефаном? Мне грустно, что я не могу попрощаться с ним.

— Это было самое странное, — сказал слуга, пошатываясь под тяжестью нагрудника, пока Стурм не забрал его у него и не взвалил на кобылу. — Потому что посреди всего этого хаоса играла музыка.

— Музыка! — в тревоге воскликнул Стурм.

— Мы все её слышали, но никто из нас не знал, откуда она доносится.

Стурм нахмурился, начал что-то говорить, но потом замолчал, пока старый Реза продолжал болтать без умолку.

— Она была повсюду вокруг нас. Звучала флейта, и ветви раскачивались в такт мелодии, а птицы вторили им. Не прошло и мгновения, как лорд Стефан ответил на эти ноты своим старым помятым горном, и впервые он зазвучал как музыкальный инструмент, а птицы в ответ затрубили в свои горны.

— И тут в лесу открывается зелёная тропа. Я её увидел. Она начиналась всего в ярде от моих ног. Она петляет между деревьями, словно ковёр, ведущий к помосту на коронации. Лорд Стефан начинает смеяться, как будто его ударила по голове красная луна.

Затем он говорит: „Наконец-то! Наконец-то хоть что-то!“ — и скачет по тропе, смеясь как сумасшедший.

— Неужели никто не пытался... — начал Стурм, но старый слуга был полон решимости закончить рассказ.

— Он скачет галопом, и его доспехи зеленеют на скаку, а он смеётся, и его старческий смех дребезжит среди пения птиц и звуков флейт. Лорд Альфред скачет за ним, он бы перехватил его и осадил бы его коня, но лорд Стефан отмахивается от него и говорит: «Нет», — говорит он. «Нет, я ждал этого уже много лет», — и он смеётся, направляя лошадь к густым дубравам. И кажется, что деревья расступаются перед ним, а затем смыкаются за его спиной, очень тихо и незаметно, так что лес выглядит так же, как и до нашего прихода. Мы искали лорда Стефана до позднего вечера, звали его и спускали собак, но те из нас, кого лес не поглотил и не прогнал, были немного напуганы, как ты можешь себе представить...

Стурм рассеянно кивнул, думая о лорде Стефане. Это была странная история, но, как и во многих других странных историях, которые он слышал, в ней было что-то знакомое. Он не стал бы оплакивать исчезновение лорда Стефана Переса и даже не собирался искать старика. В его исчезновении было что-то внезапное, но правильное и мудрое, как будто лорд Стефан огляделся вокруг и понял, что пережил Орден.

Реза ещё несколько минут рассказывал запутанную историю о том, как все обвиняли друг друга в происшествиях в оленьем парке. Он отошёл в сторону только, когда Стурм забрался в седло.

— Не только вы, мастер Стурм, — сказал старик, ободряюще похлопав Луин по боку, — теперь с нетерпением будете ждать своего восемьдесят пятого дня рождения и всего, что он принесёт.

— Надеюсь, что мой будет таким же, как у лорда Стефана Переса, — ответил Стурм и повернул Луин в сторону ворот.

* * *

Стурм два дня добирался до Утехи, проходя через Виркусские Холмы и Соламнийские Равнины по тому же пути, по которому он шёл две недели, сезон, целую жизнь назад. Его единственным спутником было растущее чувство утраты — чего-то невосполнимого, что крутилось на задворках его мыслей, как полузабытая мелодия.

Теперь, когда он проходил к югу от Хартова Леса, тот обрёл для него новый смысл. Он мерцал зеленью на краю его поля зрения, и на мгновение Стурм задумался о том, чтобы отправиться на север и прочесать его упорядоченные дебри в поисках пропавшего лорда Стефана.

Он передумал. Разве Стефан не отмахнулся от них всех, с готовностью погрузившись в зелёные мысли и зелёную тень?

Каждому своё, кисло подумал Стурм, но он знал, что это не так.

Он скакал по равнинам, держась ближе к реке на востоке. На какое-то время в туманной восточной дали показались двойные башни замка ди-Каэла, но Стурм не хотел туда возвращаться. Он поскакал дальше, мимо крепости Телгаард и через границу в Сауслунд, откуда за день добрался до Каэргота и берега моря. Всё это время он с нетерпением ждал музыки, которая так и не вернулась.

Он хранил доспехи в надёжном месте, завёрнутыми в брезент, до тех пор, пока не оказался в Проливе Шэлси. Как и говорил Рейстлин, Север мог поглотить тебя заживо. Соламния была опасной страной для соламнийцев, а для мрачного и воинственного Ордена — ещё опаснее.

Он не оглядывался, пока пересекал пролив.

После того как он ступил на сушу в самой северной части Абанасинии, путь стал легче, а знакомые виды поднимались над равниной, словно туман или музыка. Там были горы — округлые Восточные Стены и величественный хребет Харолисовых Гор за ними, — и однажды он заметил на западном горизонте племя равнинных жителей, бесшумно скачущих на лошадях, в обрамлении заката, на расстоянии и под действием их тёмной магии.

— Дом, — прошептал он и попытался почувствовать что-то родное: тоску, огонь в глубине сердца. Он не испытывал ничего из того, что описано в книгах. На самом деле он не чувствовал ничего, кроме узнавания — он знал, что уже бывал в этих местах и что с этого момента он не заблудится в пути.

Ничто не было домом, решил он. Ни Соламния. Ни эти знакомые места.

Возвращение домой означало приятную встречу. Стурм прискакал в Утеху и застал Карамона на деревенской площади с молотком и колышком, которым он наносил последние штрихи, размечая план будущего строения.

Карамон поприветствовал его бодро и с энтузиазмом. Оправившись от медвежьих объятий здоровяка, Стурм потёр плечо и осмотрел дело его рук.

— Это для Рейста, — гордо заявил Карамон, бесцеремонно усаживаясь на траву и протягивая руку за кувшином с водой. — Чтобы собрать нам немного денег на дорогу.

Здоровяк подмигнул и потёр пальцы, невинно изображая торговца.

— Как интересно, — сказал Стурм, серьёзно глядя на своего старого друга. — И куда же заведут тебя твои странствия, Карамон?

— В Башню Высшего Волшебства, — прошептал Карамон, подзывая Стурма ближе. — В Вайретский лес. На первое серьёзное испытание магии моего брата.

— Разве тебя… не должны были пригласить, Карамон?

— В том-то и дело, Стурм, — ответил великан. — Рейстлина пригласили. Он прошёл долгий и тщательный отбор, и они сочли его достойным!

Карамон просиял и кивнул в сторону дальнего конца лужайки. Там, в лучах солнечного света, кружилась и что-то бормотала хрупкая фигура в красной мантии. Тёмные птицы танцевали в его руках и на подоле его одеяния.

"Испытание и признание достойным?" — подумал Стурм, наблюдая за молодым магом во время тренировки. Ловкость рук, я полагаю, и, возможно, множество зеркал и дымов. Это не так просто, когда ты отправляешься в путь, потому что весь зелёный мир обманчив и нашептывает тебе тайны из мест, о которых ты ничего не знаешь.

Эта музыка чуть не убила меня. Но, несмотря на всё это, у меня всё ещё есть Мера и Клятва.

Стурм нахмурился. Эта мысль не казалась утешительной.

Но я мог бы получить что-то другое, если бы захотел. Выбор есть всегда, Рейстлин. И самое лучшее в магии — это то, что ты можешь выбирать.

В конце концов, ты можешь выбирать из всего, чего угодно. Я надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор.

Не обращая внимания на появление старого друга, молодой маг раскинул руки, поежился от весеннего ветра, когда туча закрыла солнце, и поднялся по ступенькам недавно построенного помоста. Для Стурма это было похоже на игру, на проделки ловкого и умного ребенка: бутылки, птицы и голубое пламя мелькали в воздухе и исчезали.

Вскоре начала собираться толпа: жители Утехи, фермеры из окрестных деревень, даже пара дварфов и любопытный кендер, который стоял в задних рядах и вытягивал шею, чтобы разглядеть, что происходит на помосте. Где-то среди суеты и шума, где гортанные возгласы дварфов смешивались с грубоватым говором деревенских жителей и мелодичной речью южан из Гавани, Тарсиса и далёкого Зериака, послышался и затих слабый звук флейты, наполняя воздух обещанием.

Прошёл ещё один год, а за ним и ещё одна весна, холодная и неприветливая. Когда лорд Гунтар Ут-Вистан проезжал через Утеху.

Его визит был недолгим. Одинокий домик Стурма был тесноват и скромен для знатного рыцаря из Соламнии, и что-то в лорде Гунтаре воспротивилось мысли о том, что сын его хорошего друга поселился под соломенной крышей и спит на земляном полу.

Гунтар оставил провизию и достаточно серебра, чтобы парень мог безбедно дожить до середины лета. Он также оставил историю, и, когда Гунтар отправился в путь, Стурм поспешил в «Последний приют», неся хлеб и новости для своих друзей.

Рейстлин грел руки у камина, когда Стурм вошёл в комнату. Карамон стоял у южного окна и смотрел на падающий снег, который укрывал ветви огромного валлина, под которым располагалась старая деревенская гостиница.

Казалось, что близнецы погружены в свои собственные мысли и грезы. Рейстлин теперь носил красную мантию в ожидании магических испытаний в Башне Высшего Волшебства в Вайрете. Карамон разделял опасения своего брата по поводу предстоящего путешествия, и это передалось Стурму, пока вид мантии не вызвал у него тревогу и предчувствие беды.

Рейстлин повернулся к нему, слабо улыбнулся и сел за заваленный бумагами стол.

— Что-то в тебе так и кричит о важных новостях, Стурм Светлый Меч, — прошептал он, убирая посуду и столовые приборы тонкой бледной рукой. — Та же привычная срочность и важность для Соламнии. Присаживайся.

Карамон остался у окна, а Стурм сел и развернул принесенный хлеб. Рейстлин жадно, лихорадочно ел, а Отик молча подошёл к столу. Стурм протянул хозяину гостиницы монету, и тот удалился на кухню к очагу и чайнику.

— Я принес новости, Рейстлин, — объявил Стурм, нахмурившись из-за того, что его друг не переставал жевать. — Лорд Гунтар принес мне новости.

Карамон отвернулся от окна и поежился.

— Неужели никогда не будет тепло, Рейст? К этому времени холод обычно уже не пробирает до костей, и кажется, что начало весны не за горами.

Рейстлин отмахнулся от комментариев брата и иронично улыбнулся, не сводя темных глаз со Стурма.

— Хватит болтать о погоде, Карамон. Наш друг Стурм Светлый Меч узнал о высоких интригах в Ордене, без сомнения, от своего августейшего гостя.

Стурм поёрзал в кресле, его взгляд был ясным и сосредоточенным.

— Вот какую историю сейчас рассказывают в Башне Верховного Жреца. Вертумн вернулся на Йольский праздник, а это значит, что моё долгое изгнание закончилось.

Карамон пододвинул себе стул, и Стурм начал свой удивительный и запутанный рассказ.

— Заметьте, это лишь одна из многих версий этой истории. Каждый из них — лорд Гунтар, лорд Альфред, все Мар-Тасалы, Джефри и Инверно — теперь вспоминают её по-разному, как говорит лорд Гунтар.

— Как и раньше, они по-разному вспоминали Йоль и его первый визит, — подсказал Карамон.

Рейстлин нетерпеливо взглянул на брата.

— Я помню рассказ Стурма о первом визите, Карамон. В отличие от рыцарей, участвовавших в нём, мне не нужно, чтобы кто-то освежил мою память.

В комнате повисла неловкая тишина. Стурм откашлялся.

— Что ж, как бы то ни было, никто из них не помнит всё в точности. Но в некоторых моментах большинство из них сходятся.

— После того как я покинул Башню Верховного Жреца и вернулся сюда, Гунтар и Альфред довольно пристально наблюдали за Бонифацием, по словам лорда Гунтара. Предполагалось, что дело закрыто и похоронено, что оно было решено в поединке, но ни один из двух судей не мог отделаться от мысли, что в лорде Бонифации было что-то... неприятное и тревожное, что-то такое, из-за чего он бросал мне вызов, издевался и насмехался надо мной тогда, в зале совета. Тем не менее по традиции они должны были принять исход испытания, и, конечно, у них были и другие дела, ведь приближалась весна, а у Ордена были более широкие обязанности в сельской местности Соламнии.

— Другими словами, — сухо перебил его Рейстлин, — они забыли о тебе.

— Я не это имел в виду, — поспешно и немного раздражённо возразил Стурм. — Просто… просто… у Ордена есть и другие дела.

Мрачный близнец кивнул и перевёл взгляд на камин, погрузившись в полудрёму.

Отик торопливо вышел из кухни с подносом, на котором дымилась посуда с горячей едой. Последние гости, кендер и дварф, которых, как утверждал Карамон, он знал, одевшись потеплее, медленно вышли через главную дверь гостиницы, оставив общий зал притихшим и практически пустым.

— К тому времени, когда поздняя весна сменилась ранним летом, — продолжил Стурм, когда Отик поставил перед ним чай, — казалось, что Бонифаций тоже забыл об этом. Лорд Гунтар говорил, что он стал лучше есть, позже ложился спать и в конце концов полностью избавился от того измученного, подавленного вида, который был у него всю прошлую зиму. Он снова шутил со сквайрами, охотился с Адамантом Джефри и даже совершил длительную летнюю поездку на запад, в свои владения в Туманной Обители.

Таким образом, конфликт был исчерпан или, по крайней мере, казался исчерпанным. Даже приближение Йоля не беспокоило никого и не напоминало о прошлых обидах, потому что все — от лорда Альфреда до самого молодого рыцаря, который помнил об этом, — были уверены, что этот праздник пройдёт приятно и спокойно, как Йоль в более простые времена, до вторжения Зелёного Человека.

Бонифаций тоже был в приподнятом настроении в преддверии банкета, а когда он начался, он и вовсе ликовал, сидя в окружении Хранителя Венца и Джефри, а в этом году ещё и нескольких высокородных Джохананов. Зал был освещён ярче, чем когда-либо, новыми фонарями и множеством факелов, как будто даже мальчишки-носильщики прониклись праздничным настроением. Музыка, по словам лорда Гунтара, была лучше, чем в прошлом году: трио кендеров из далекого Хило, два дудочника и бубен, неистовые, непристойные и шумные, как гнездо белок.

— Хотел бы я послушать эту музыку! — Воскликнул Карамон.

— Тише! — Рявкнул Рейстлин, слабо шлепнув брата, в то время как Стурм улыбнулся, наливая чай.

— Говорят, Бонифаций ликовал, непринужденно положив ноги в сапогах на длинный дубовый стол, как будто он был на охоте или в поле, а не на каком-то официальном банкете. Он восседал в окружении молодых рыцарей, рассуждая о фехтовании, доспехах и лошадях, поднимая тосты за охоту и рождение чьего-то сына... Джоханана, если я правильно помню.

— Я с нетерпением жду ещё подробностей, — иронично заметил Рейстлин. — Продолжай свой рассказ, Стурм.

Стурм отхлебнул чаю. Он был с яблочным вкусом и лёгкой ноткой корицы — зимний чай, без сомнения, последний из запасов Отика.

— По мере того как разливали вино, — сказал он, — разговоры становились всё громче и громче, заглушая звуки кендерских дудок, пока не отвлекли лорда Гунтара, а он, поверьте мне, не железный, когда дело касается манер и протокола.

Карамон рассеянно кивнул. Рейстлин кашлянул и поднял стоявшую перед ним чашу.

— Гунтар сказал, что молодые рыцари не обращали на него внимания, — продолжил Стурм, — и что по мере того, как пир продолжался, они становились всё громче и агрессивнее. Бахвальство переросло в крики и потасовки, и лорд Гунтар сказал, что ему было трудно прежде представить Бонифация в такой обстановке. Он сказал, что в нём словно что-то изменилось, что даже его веселье было… отчаянным. Бонифаций угрожал мечом при малейшем разногласии и отчитывал всех за нарушения протокола, ссылаясь на тома и параграфы Меры.

— Короче говоря, он был типичным соламнийцем, — прокомментировал Рейстлин, снова отхлебнув чаю.

Стурм проигнорировал своего собеседника.

— Как будто Бонифаций… так крепко вцепился в Клятву, что потерял её. По крайней мере, так сказал лорд Гунтар. Внезапно он услышал флейту среди смеха и свиста.

— Наконец-то! — выдохнул Рейстлин, поставив чашку. — Там ещё далеко до сути истории, Стурм?

Стурм не обратил на него внимания.

— За самыми дальними столами воцарилась тишина, когда к звукам флейты присоединились дудки. Новый звук привёл кендерских музыкантов в восторг, и они начали импровизировать на эту мелодию, пока звуки дудок не слились со звуками флейты, и стало трудно понять, кто что играет.

Гунтар поднял голову и, — как он сказал — Тысячи роз посыпались с балок. Розовые, белые, красные и лавандовые, они осыпали рыцарей и дам сотней тысяч лепестков. Музыканты-кендеры взревели от восторга и подбросили свои инструменты в воздух, а флейта продолжала играть соло посреди дождя из роз.

— Продолжай, — настойчиво попросил Рейстлин.

Стурм улыбнулся. Эта часть рассказа нравилась ему больше всего.

— Нам осталось совсем немного, мой друг.

В этот момент двери зала распахнулись. Это Лорд Вертумн прибыл во главе своей армии.

Перед ним пролетели голуби, совы, жаворонки и вороны, взлетая на стропила и распевая на ходу. За ними последовали белки и зайцы, а за ними — лисы, которые расхаживали между столами, как охотничьи собаки с острыми ушами.

Ну, кендеры к тому времени уже были в экстазе, их танцы становились всё более энергичными и беспорядочными, они забирались на столы и на помост. Гунтар сказал, что это уже было слишком даже для несгибаемого Джефри, который схватил двух недомерков за хохолки и заставил их замолчать.

— Есть тут один, с которым я хотел бы поступить так же, — зловеще пробормотал Карамон, оглядываясь через плечо на дверь общей комнаты. — И я бы с удовольствием зашвырнул его куда подальше.

— За ними последовала дюжина лосей, — продолжал Стурм, — а за ними — две дюжины оленей. Существа вошли бесшумно, и Дерек Хранитель Венца был напуган до смерти огромным темноглазым оленем с длинной головой, увенчанной большими ветвистыми рогами. Олень подкрался к нему сзади и уткнулся в него носом.

Стурм рассмеялся, представив эту картину. История о том, как Дерек Хранитель Венца снова попал впросак, бесконечно его забавляла. Лорд Гунтар рассказывал и пересказывал эту историю, к постоянному восторгу своего юного друга.

— А потом появилась музыка, — сказал Стурм, когда пришёл в себя, — вслед за оленями и лосями. Три кентавра вскачь влетели в зал, опрокидывая столы, стулья и фамильные знамёна. Каждый из огромных существ играл на ниллеанских свирелях, а на спинах у них сидели женщины в зелёных мантиях. Гунтар говорит, что это была друидесса-человек и две дриады, которые били в бубны. Полагаю, ты понял, кто они такие, из рассказанной мной ранее истории.

— Последним появился огромный медведь гризли, уверенно и свободно шагавший прямо в центр Ордена. А лорд Дикарь сидел на широких плечах и спине медведя, подняв свою сверкающую флейту и наигрывая новую песню…

Карамон встал, а вместе с ним поднялось и его нетерпение.

— Всё это хорошо, Стурм, все эти процессии и музыка. Но как же Рыцарь? Как же этот злодей Бонифаций? Я терпеть не могу истории, в которых злодей не получает по заслугам.

— Это следующий вопрос, Карамон, — ответил Стурм.

Бонифаций поднялся из-за стола, его рука легко легла на рукоять меча. Гунтар и Альфред спустились с возвышения.

Вертумн соскользнул со спины медведя и снова описал полный круг, его флейта снова исчезла где-то в листве, покрывавшей его. Кентавры отложили в сторону свои свирели, друидессы и дриады — бубны, и из комнаты донеслась музыка.

«Я — Вертумн, — объявил он своим мягким и низким, как всегда, голосом. — И снова, на рубеже времён, я хочу затронуть тему, близкую моему сердцу. И вспомнить легенды о друидах».

— Я не знаю никаких легенд о друидах, — заявил Карамон.

Стурм пожал плечами.

— Как и я. И, похоже, что лорд Гунтар тоже. Он оглядел своих соратников — Альфреда, Бонифация, отряды Джефри и Джохананов — и увидел на их лицах то же непонимание.

«Хорошо, — сказал лорд Гунтар. — Готовься к своим легендам, Вертумн».

Он смеялся, рассказывая мне об этом. Он сказал, что важничал и хвастался, как будто мог помешать Вертумну говорить или делать всё, что тот пожелает, но, полагаю, в этом и заключается суть Меры — говорить, что мы можем что-то контролировать, потому что не хотим смотреть глубже и дальше своего носа...

— Хватит философствовать, — заявил Рейстлин. — Тебе это не к лицу.

Стурм продолжил, не отрывая взгляда от огня.

— «Это простая легенда, лорд Гунтар Ут-Вистан, — сказал Зелёный Человек, — которую мне рассказала леди Холлис».

Затем Холлис, или Рагнелл, или как там её на самом деле зовут, спешилась с кентавра.

— Знаешь, они так и не разгадали загадку этой женщины, — сказал Стурм, не отрывая взгляда от тлеющих углей. — Одни видели, как с спины кентавра спустилась отвратительная старуха; другие видели молодую и красивую женщину с тёмными волосами, увенчанными плющом. А некоторые — очень немногие — вообще не видели друидессу.

Он улыбнулся и покачал головой, а близнецы с любопытством переглянулись.

— Но каждый из них слышал Вертумна, и его следующие слова все отчётливо запомнили.

«Я слышал, — заявил Зелёный Человек, — что друидесса может наложить настолько мощное заклятие, что предатель — отъявленный враг Ордена и страны — не сможет вытащить свой меч из ножен. По крайней мере, так мне сказали друиды».

В зале совета воцарилась тишина, — сказал Гунтар.

Под знаменами не прозвучало ни слова. Затем все вздрогнули от резкого звука вынимаемого из ножен клинка. Как один, они повернулись к источнику звука.

— Бонифаций! — сказал Рейстлин с торжествующим смехом. — Этот напыщенный индюк попался на детскую уловку!

— Какую уловку? — Спросил Карамон, потянувшись через стол за еще одним куском хлеба. — Я думал, мы говорим о заклинаниях друидов.

— Ты прав, Рейстлин, — сказал Стурм, — Это действительно обнаружило злодея. Бонифаций стоял рядом со своим креслом, пристыженный и испуганный, наполовину обнажив меч.

Вертумн ухмыльнулся увидев это.

"Конечно, я не верю в эти легенды, хотя некоторым из вас они могут показаться убедительными", — сказал он и поднялся на помост, чтобы встать рядом с лордом Гунтаром.

— Бонифаций вытащил из ножен оставшуюся часть клинка и с важным видом вышел в центр комнаты. Я могу представить выражение его лица. Я уверен, что уже видел его раньше.

"Лорд Дикарь обвиняет меня в тёмных и коварных преступлениях?" — громко спросил он, и мне бы хотелось оказаться в том зале — быть лисой, вороном или даже зимним пауком — и увидеть, что будет дальше.

Потому что Вертумн лишь покачал головой.

„Твоя рука, держащая меч, обвиняет тебя, Бонифаций из Туманной Обители“, — мягко ответил он, и я знаю, что эта мягкость лишь подлила масла в огонь, разгоревшийся вокруг семьи Хранителей Венца.

Стурм молча встал из-за стола и подошёл к камину, а затем направился к окну. Снег снаружи прекратился, и из-за низких облаков выглянули звёзды. На краю восточного неба на горизонте сверкал белый край Солинари.

Красной луны нигде не было видно.

Стурм глубоко вздохнул и повернулся к своим спутникам.

«Тогда мой меч и защитит меня от оскорблений и клеветы», — сказал Бонифаций и поднял меч в традиционном вызове на поединок. Вертумн кивнул и протянул руку с мечом, и, как мне сказали, на его пальцах заплясал зелёный огонь. Затем он подмигнул лорду Гунтару, многозначительно и таинственно, и спросил громким шёпотом: «Никто не одолжит мне меч?»

— Гунтар утверждал, что сам не знает, почему отдал Вертумну свой меч. Хранители Венца теперь называют его предателем. Всю зиму и весну его обзывали и похуже, и даже лорд Альфред говорит, что Гунтар был околдован.

Гунтар говорит, что это было что-то другое. Он говорит, что, несмотря на переполох и обвинения, он рад, что сделал это.

Но что бы это ни было — чары или свободная воля, — он обнажил свой меч и протянул его Вертумну, который потянулся, зевнул и прыгнул в центр комнаты, оказавшись на расстоянии вытянутого меча от лорда Бонифация.

«Смертельный бой», не так ли? — спросил лорд Дикарь.

«Вежливое оружие», — нервно ответил Бонифаций и убрал меч в ножны, когда Дерек Хранитель Венца обошёл неповоротливого лося и направился к сундуку, где лежали плетёные мечи.

«Как пожелаешь, — ответил Вертумн. — Вежливое оружие, и пусть истина останется в руке победителя, сжимающей меч».

* * *

Карамон наклонился вперёд. Это была та часть истории, которую он ждал.

Отик нетерпеливо кашлянул за барной стойкой. Время закрытия приближалось, а трое парней даже не пошевелились, чтобы взять свои плащи и вещи, не говоря уже о том, чтобы направиться к двери. Хозяин постоялого двора громко свистнул, протирая пустые столы, но, проходя через зал, он услышал разговор и замер, как и близнецы, увлеченные рассказом Стурма.

Стурм закрыл глаза.

— Триста пар глаз выжидающе смотрели, как двое мужчин кружат друг вокруг друга, а в задымленном воздухе гудят плетёные мечи. Я знаю, как это звучит. Я сам слышал это почти год назад, в эту самую ночь.

— И, столкнувшись с ними обоими в схватке на Барьерах, я могу рассказать вам, как это, должно быть, началось. Вертумн управлялся с оружием ловко и бездумно, как жонглер, в то время как Бонифаций расхаживал вокруг него, его движения были более уверенными и отточенными. Я бы поспорил, что это был поединок равных, но противоположностей.

Но Гунтар сказал мне обратное. Он сказал мне, что с самого начала состязанием правил лорд Дикарь. Раз, два, три — он парировал выпады и удары лорда Бонифация, а на третий раз подпрыгнул и легко приземлился по другую сторону от противника, резко ударив его по заду плоской стороной плетёного клинка.

«Соус для гуся!» — крикнул Вертумн насмешливым гогочущим голосом, и Бонифаций, покраснев, бросился за ним. На этот раз меч Вертумна оказался у самого лица рыцаря и нанёс ему несколько ударов по ушам, прежде чем Бонифаций успел среагировать и блокировать хотя бы один из них.

— Такое… такое оскорбление! — восторженно воскликнул Карамон, и Стурм кивнул, с трудом сдерживая собственный мстительный восторг.

— Гунтар сказал, что это было унизительно, сказал, что ему хотелось отвернуться, но он рад, что не сделал этого. Как ни странно, краем глаза он заметил, что плечи верховного судьи трясутся от смеха.

Вертумн игриво гонял своего противника по комнате, его клинок гудел и звенел. Он коснулся остриём меча броши на шее Бонифация и взмахом руки отправил безделушку в полёт, а накидку — на пол. Затем Зелёный Человек переложил меч в левую руку, прикрыл глаза правой и заставил лучшего фехтовальщика Соламнии остановиться. Даже ослеплённый, он умело парировал атаки лорда Бонифация, несмотря на их скорость и мастерство.

Карамон тихо присвистнул. Отик снова кашлянул и наклонился над столом, за которым сидели парни, с мокрой тряпкой в мясистой руке.

Погрузившись в историю, Стурм забыл о внимательности и вежливости.

Вздохнув, Отик сел позади Карамона и стал слушать продолжение истории.

— В дальних углах зала совета, ослеплённые бравадой и мастерством лорда Дикаря, несколько молодых рыцарей начали аплодировать. Лорд Дикарь двигался с грацией пантеры, как юноша, и его рука с мечом, сверкая безрассудным блеском, то появлялась в свете факелов, то исчезала из него, а клинок свистел и пел, как флейта.

Вот что рассказал мне лорд Гунтар, и все рыцари видели, как это произошло: внезапно древние каменные стены зала совета треснули, обрушились и проросли ветвями. Из древней плитки на полу выросли деревья: клён, дуб и терновник. Вертумн направился к Бонифацию, размахивая своим плетёным мечом.

Тогда Бонифаций развернулся в сторону ближайшей двери, но путь ему преградил очень старый человек, седобородый и увешанный зелёными гирляндами. Бонифаций то появлялся, то исчезал в тени. Свет факелов отражался от его доспехов и церемониального щита, когда старик достал трубу и протрубил в охотничий рог.

— Стефан? — спросил Рейстлин с ироничной улыбкой.

Стурм кивнул.

— Гунтар сразу его узнал. Бонифаций, должно быть, тоже, потому что он схватился за стул, чтобы не упасть.

У двери лорд Стефан принял боевую стойку.

"Пусть листва станет сталью, лорд Дикарь!" — прокричал он, а стоявший рядом нервный сквайр хихикнул и замолчал. «И пусть камни замка Светлых Мечей восстанут против Бонифация из Туманной Обители!»

— Клянусь Паладайном, это превращается в настоящий Доннибрук! — воскликнул Отик, стоя позади увлечённого рассказом Карамона. Все трое спутников удивлённо обернулись к здоровенному трактирщику, который покраснел и указал на Стурма.

— Продолжайте, молодой господин. Время ещё не вышло, хотя трактир и закрыт.

Стурм кивнул и вернулся к своему рассказу.

— Вертумн развернулся, провожая противника взглядом "со спокойствием и презрением", как выразился лорд Гунтар. Он сорвал оливковую ветвь с густой зелени наверху и протянул ее рыцарям на помосте, которые отошли в сторону, когда Бонифаций попятился между стульями, все еще держа меч поднятым.

Покинутый и преследуемый, Рыцарь взглянул на темный выход за возвышением, прикрытый деревянной ширмой. Там тоже кто-то стоял — кто-то зеленый, юный и странно знакомый... — Стурм улыбнулся, вспомнив о Джеке Дерри. Он мысленно пожелал своему юному другу всего наилучшего.

— Значит, выхода не было. В переполненном зале совета, в окружении Ордена, Бонифаций, Хранитель Венца из Туманной Обители, сыграл свою последнюю сцену в Мере.

"Согласно Мере, лорд Вертумн", — сказал он, и его голос был громким, уверенным и закаленным в боях, перекрывая гомон рыцарей, звуки горнов и барабанную дробь дриад, которые снова зазвучали под сводами зала совета.

«Я настаиваю на том, чтобы мы сражались по правилам Соламнийского ордена».

«Хорошо, — согласился Вертумн. — С моей точки зрения, одно правило ничем не лучше другого».

Затем Бонифаций спустился с возвышения, и плетёные мечи скрестились в последний раз.

Здесь Стурм сделал паузу. Он отхлебнул чаю и мечтательно посмотрел на огонь.

"Если ты чему-то и научился, Стурм Светлый Меч, — подумал Рейстлин, — так это рассказывать истории".

— Почти с самого начала, — продолжил Стурм, — исход был очевиден. Бонифаций дважды падал, спотыкаясь о те самые правила, которые он так хорошо знал. Его меч казался тяжёлым, его движения были продуманными, и хотя оружие Зелёного Человека поначалу двигалось медленно, оно все больше набирало скорость. Лорд Дикарь сражался по правилам, он был самым точным фехтовальщиком, какого только можно себе представить, и всё же лорд Гунтар говорил мне, что Вертумн находил время для игр, исследований и изобретений.

Бонифаций упал в первый раз, когда споткнулся на ступенях помоста. Он сполз к подножию кресла лорда Альфреда, испачкав руки и колени, и плетёный меч выпал из его рук, откатившись к двери для прислуги, где из тени вышел Джек Дерри и одним быстрым движением остановил оружие ногой, вернув его Бонифацию.

Рыцарь с трудом поднялся на ноги, подобрал меч и развернулся к Вертумну, который вежливо держался в стороне, ожидая, пока его противник придёт в себя. Они скрестили мечи раз, другой, затем Вертумн атаковал серией ударов и выпадов, выбил оружие из рук Бонифация и, прежде чем рыцарь успел пригнуться, увернуться или отступить, приставил тупой конец меча к его шее.

"Будь благодарен, Бонифаций, — заявил Вертумн, — ведь хоть ты и предатель своего Ордена, ты не искусный убийца. Хоть твои деньги и связи перекрыли проход от замка ди-Каэла до замка Светлых Мечей, перекрыли его с помощью четырёхсот бандитов, ты не убийца. Страж Пути должен был предвидеть засаду… должен был знать достаточно, чтобы повернуть назад. В ту зимнюю ночь, в разгар восстания и осады, он погиб по воле случая.

— Что? — воскликнул Карамон. — Почему, Вертумн...

— Дал Бонифацию выход! — Воскликнул Рейстлин. — О, как странно! Разве ты не понял, брат? Мера наказывает за измену изгнанием, а за убийство — смертью!

Стурм улыбнулся.

— Для такого... ярого критика Ордена, ты очень хорошо знаешь его правила, Рейстлин. В одном из сражений Вертумн добился наказания лорда Бонифация и простил его.

— Я не понимаю, — сказал Карамон.

— Я тоже, — прогрохотал Отик позади него.

Рейстлин закатил глаза.

— Насколько я понимаю, всё просто. Бонифацию нужно было лишь признать, что он имел дело с этими бандитами, как и сказал нам Стурм, а затем заявить, что он не собирался причинять вред хоть волоску на голове Агиона Стража Пути или кого-либо из его рыцарей. Обвинение в измене осталось бы в силе, но обвинение в убийстве, за которое полагается смертная казнь, Орден бы… снял. Но я также не понимаю, почему Вертумн отправил своего старого предателя в комфортное изгнание в далёкие края.

— Тогда послушай, что было дальше, — сказал Стурм. — Действительно, следующие слова Зеленого Человека, обращенные к Бонифацию, были предупреждением: «Ты можешь выбирать, — сказал он, поднимая свою флейту в темном зале. — Выбирай с умом!»

"Но измена хуже, — сказал Бонифаций, — хотя наказанием за нее может быть только изгнание. Пока убийца висит на виселице, измена гораздо хуже. Я не потерплю такого обвинения. — Нет, — сказал он, и его голос зазвучал громче, наполняя комнату признанием. — Я останусь с мечом и умру там, где жил, в объятиях Меры. Агион Страж Пути и его гарнизон мертвы, и я убил их всех и спланировал это убийство. Может, я и убийца, но я говорю, что никогда не предавал Орден."

— Глупец! — воскликнул Рейстлин. — Ведь он был бы на свободе, а это… это было самоубийство по правилам!

— Или это было что-то другое, — сказал Стурм. — Хоть убей, я не уверен, было ли это безумием или самым благородным поступком, который он мог совершить.

В любом случае, Бонифаций спокойно спустился с помоста и объяснил всем присутствующим, что виновен в убийстве Агиона Стража Пути. Потрясенный произошедшим, Гунтар уставился на лорда Дикаря, который мрачно смотрел на него в ответ. Он сказал, что глаза Вертумна были непроницаемыми и бездонными, и он подозревал, что Вертумн считал его глаза такими же.

Самая долгая пауза из всех возможных означала окончание рассказа. Через несколько минут Отик встал и вернулся к своим занятиям, а трое друзей уставились друг на друга через стол.

Они хранили молчание, почти благоговейное, пока Карамон осторожно накидывал плащ на плечи брата. Все трое вышли в абанасинийскую ночь, и утром первые прохожие могли легко заметить, где на свежевыпавшем снегу разошлись их следы.

* * *

Но в этой истории было ещё кое-что, о чём Гунтар не рассказал сыну своего старого друга, о чём он предпочёл умолчать, подозревая, что, если бы он рассказал даже Стурму, это было бы предательством по отношению к заветной тайне.

Ведь рыцари торжественно увели Бонифация под затихающие звуки флейты. Когда наступит новый год, во дворе Башни будет установлена виселица, и лишь немногие за пределами зала совета будут знать, за что Бонифация Хранителя Венца из Туманной Обители повесят в первый день весны. Лишь немногие будут знать, но против него свидетельствовали многие члены Ордена, и он с вызовом поднялся по ступеням в своих блестящих и неумолимых соламнийских доспехах.

Но это должно было произойти в йольскую ночь, когда Вертумн задержался в компании, спустя час после того, как стража увела Бонифация. Отпустив дриаду, кентавра, друидессу и медведя, лорд Дикарь в последний раз сыграл на флейте для членов Ордена. Это была короткая и печальная серенада. Рыцари, сквайры, пажи и слуги сидели, заворожённые, пока лорд Дикарь успокаивал и поддерживал их своей мелодией.

И есть история, связанная с той ночью, о том, что произошло дальше. Говорят, что Вертумн заиграл такую древнюю мелодию, что из пола зала выросли новые деревья, о которых не слышали со времён Века Мечтаний и которые упоминались только в песнях бардов. Рыцари знали их названия, не спрашивая, повинуясь странному и дикому порыву, вызванному музыкой.

Внезапно Гунтар узнал мелодию и начал петь. — «Из деревни», — запел Гунтар, и лорд Альфред тут же подхватил, и их голоса слились в нестройный, но мощный дуэт:

Из соламнийской деревни,

Где жизнь людей нелегка,

Где избы строят издревле

С крышами из тростника,

 

Где зарастают могилы

Полынью и лебедой,

И всё, что когда-то было,

Пророчествует бедой,

 

Мечей жестокие игры -

Сурового детства дар,

Внезапно готовы вспыхнуть

Как торфяной пожар,

 

Из этой деревни вышел

Хума Розы путём,

Зимородка неслышно

Крыльями осенён.

 

Один за другим рыцари вступали в песнопение, и оно зазвучало, как всегда, но на этот раз в нём было больше музыки, чем речитатива, на этот раз оно было благословлено и наполнено мелодией, не принадлежащей Ордену, мелодией, выходящей за рамки Клятвы и Меры.

Лишь немногие из рыцарей взглянули на кресло Хумы, но трое пажей, благоговейно взиравших на священное место, увидели призрачный шлем и нагрудник, мерцание красного и серебряного цветов на почётном месте, как будто сами луны-близнецы сошлись, чтобы вершить историю.

Никто из старших рыцарей не заметил его присутствия.

Как и сам Вертумн, чьи мысли не знал даже Гунтар: мысли, которые блуждали по Башне, её шпилям и зубчатым стенам, в прошлом, настоящем и будущем, которое вернёт мальчика из Утехи, увлечённого силами, которые он снова выбрал, — силами, которые приведут его на зубчатые стены через шесть лет, когда Башня будет в осаде, а вокруг него будет бушевать Война Копья.

"Ты можешь выбирать, Стурм Светлый Меч", — подумал Вертумн, в последний раз опуская флейту в большом зале совета, за мгновение до того, как исчезнуть в мире листьев и света. Листья, свет и растительность исчезли вместе с ним, оставив зал совета тёмным и пустым.

"Ты можешь выбирать до самого конца."

Единственная зелёная роза, совершенная и дикая, украшала сидение кресла Хумы.