Испытание Воина (гет)

Вечерние тени ложились на стены зала, где Фарамир сидел за столом, заваленным картами. Свет одинокого факела отбрасывал причудливые тени на лица его людей, собравшихся вокруг. Его взгляд то и дело останавливался на двух хоббитах, дремлющих на скамье неподалёку. Они делали вид, что спят, но Фарамир замечал, как иногда приоткрывают глаза, украдкой наблюдая за ним. Эти странные маленькие существа, пришедшие из далёких земель… Они путешествовали с его братом Боромиром, и судя по их напряженным взглядам и тревожному молчанию, знали его куда ближе, чем просто случайные попутчики.

В их глазах читалась какая-то тайна, что-то большее, чем простое путешествие. Великая миссия, о которой они молчали. Древняя сила окутывала их, проникая в сердца всех, кто находился рядом. Что-то невидимое, но могущественное таилось здесь — нечто способное испытывать души.

И эта сила лишь усилила те терзания, что давно жили в его душе. Смутные сомнения и тревожные предчувствия, что раньше казались лишь игрой воображения, теперь обрели почти осязаемую форму. Присутствие хоббитов усилило его беспокойство, словно невидимая тень стала ощутимее. Даже за эту короткую ночь его сны стали тревожнее — страхи, что раньше казались лишь призраками разума, теперь обрели почти осязаемую форму.

Тот же самый сон, что преследовал его последние недели, вернулся снова, но теперь он был острее, болезненнее, словно отравленный невидимым ядом. Над Минас Тиритом вновь возвышался холм, и город купался в неестественно багровом закате, искаженный, будто в кривом зеркале. Внизу стоял Боромир — изможденный, с потухшим взглядом, окруженный сгущающимися тучами. Он пытался идти, но шатался, будто раненый зверь. В руках он держал свой рог, расколотый надвое.

Фарамир звал брата, но тот не слышал. Когда он пытался приблизиться, земля превращалась в трясину под ногами. Рог в руках Боромира рассыпался на осколки, и его звон эхом отдавался в пустом небе, пронзительнее и мучительнее, чем когда-либо прежде.

На горизонте возникла огромная тень, нависшая над Гондором подобно грозовой туче. И тогда холодная, тяжёлая рука легла на плечо Фарамира. Рука брата — и в то же время не его, словно искаженная какой-то древней, темной силой.

Фарамир стиснул зубы, отгоняя воспоминания о сне. Зачем продолжать надеяться? Зачем терзать себя этой виной? Никогда ещё видение не казалось таким реальным, таким властным над его разумом.

Слухи из Рохана о человеке в гондорских одеждах больше не приносили утешения. В его разуме поселился чужой голос — холодный, властный, пронизывающий до глубины души. Этот голос нашёптывал, что все истории о живом Боромире — лишь мираж отчаявшегося сердца, а настоящий Боромир в беде. И что-то в этом голосе завораживало, заставляло прислушиваться. Он сулил великие свершения: возвращение брата, восстановление величия Гондора, долгожданный мир.

Фарамир чувствовал рядом присутствие древней силы, способной изменить саму судьбу. Но ещё больше его пугало, как легко он готов был поверить этим лживым обещаниям, словно тьма нашёптывала ему свои соблазны. С каждым днём становилось всё труднее сопротивляться этому искушению.

Хоббиты, вместо того чтобы принести долгожданную ясность о судьбе брата, лишь усилили его смятение. В их глазах таилась какая-то мрачная тайна, недосказанность, которая терзала его душу ещё сильнее. И эта их настороженность, эти украдкой брошенные взгляды — всё говорило о том, что они знают больше, чем готовы рассказать. А может, думал Фарамир, именно их молчание и есть самый страшный ответ?

Даже проведя здесь день в безопасности и оставив притворство со сном, они продолжали держаться замкнуто и настороженно, словно каждое слово могло выдать какую-то тайну. Их глаза часто встречались в молчаливом диалоге, будто советуясь, что можно сказать, а о чем лучше промолчать. Однако когда Фарамир поделился своими тревогами о судьбе брата, их удивление было неподдельным — в их взглядах промелькнула искренняя тревога, на миг пробившаяся сквозь привычную уже скрытность, столь несвойственную хоббитам.

— На все эти вопросы, терзающие теперь и ваше сердце, наверное, мог бы ответить только ты, Фродо, сын Дрого, — начал Фарамир тяжёлым, полным скрытой боли голосом. — Не думай, будто мною овладело наваждение или я поддался пустым страхам: рог Боромира вернулся разрубленным, ровно так как я видел это во сне — ударом топора или острого меча. Осколки нашли порознь, словно сама судьба разбросала их по разным концам земли: один — далеко на севере, в густых камышах близ впадения Энтавы, другой — в глубоком андуинском омуте. Странные случайности, слишком странные, чтобы быть простым совпадением, но правды не скроешь, как говорится. Теперь эти осколки рога старшего сына лежат на коленях у Денэтора, который сидит на своём древнем престоле и с тяжёлым сердцем ждёт страшных вестей. Умолчишь ли ты о том, как был разрублен рог и о судьбе моего брата?

— Умолчу лишь о том, чего не знаю, — ответил Фродо с тяжелым вздохом, опуская взгляд. — Твой рассказ пронзает сердце ужасом и скорбью. Если Боромир действительно пал, то я страшусь думать о судьбе всех моих спутников — братства.

— Я не винил бы тебя за молчание, — ответил Фарамир, и тень боли вновь омрачила его лицо. — Но с вами всё стало ещё сложнее. То, что раньше было просто тревогой, теперь не даёт мне покоя. Знаки указывают на гибель брата, видения пророчат беду, но откуда-то продолжают доноситься слухи о том, что он жив. Хотя я никогда не верил пустым россказням…

Фродо посмотрел на него с сожалением.

— Боромир не просто брат мне — он часть моей души, и сердце подсказывает, что за всем этим кроется нечто более зловещее. Быть может, это проклятие Исилдура сыграло свою роль — не оно ли посеяло раздор в вашем Братстве? В древних преданиях говорится о могущественном талисмане, способном разрушить даже самую крепкую дружбу и верность. Возможно, именно здесь таится ключ к разгадке?

— В твоих словах есть истина, но не вся. Мы не были в разногласиях, лишь некоторые разногласия о пути. А мудрые предания наших предков настоятельно советуют не вести лишних речей о… подобных талисманах.

— Прости, Фродо. Боль от утраты брата слишком велика, чтобы забыть. Ты прав, не время говорить о древних проклятиях. Наш род хранит древнюю мудрость, которую не знают другие. Мы не потомки Элендила, но кровь нуменорцев течёт в нас.

Фарамир вздохнул и, обратившись к своим воспоминаниям, стал вспоминать их детство и юность. Как они тренировались с мечами в садах, как делились мечтами и страхами. Как отличались друг от друга, но были едины.

— Помню, как Боромир мальчишкой, читая летописи о предках, всегда гневался, что наш отец — не король. «Сколько лет надо, чтобы наместник стал королем, если король не возвращается?» — спрашивал он. «В других странах хватало и десятка лет», — отвечал отец. «А в Гондоре и десяти тысяч не хватит». Увы, Боромир. Это что-то тебе говорит о нём?

— Да, — сказал Фродо. — Он всегда относился с уважением к Арагорну.

«Относился» — поначалу Фарамир не понял, что так резануло его слух, лишь до того мгновения, как сам стал отвечать, упоминая брата в прошедшем времени.

— И правильно, — ответил Фарамир. — Если он признал его право на великий престол, значит, признал себя подданным. Пусть и горяч был… — он осёкся и вздохнул, — мой брат горяч, но сердце его чисто.

— Да уж, — буркнул Сэм, нахмурив брови, — Горячесть — хорошее слово, чтобы объяснить то, что Боро… — Он запнулся и покраснел.

— Да? «То, что Боромир» — хотел ты сказать? — Фарамир слегка приподнял брови, на его лице мелькнула тень удивления. — Договаривай!

— Да, милорд, уж вы извините, я не совсем, как сказать… Но вы сами почти догадались, — Сэм поспешно поправился. — Я вот за Боромиром следил, как за ястребом, не то чтобы что-то прямо значительное, но мне ж хозяина беречь надо, — и я вам так скажу: в Лориэне он понял то, что я давно раскумекал, — понял, чего он на самом деле хочет. А он с самого начала хотел Кольцо Врага!

— Сэм! — в ужасе воскликнул Фродо, забыв о всём вокруг. — Ты что?

— Батюшки! — вымолвил Сэм, побелев как стена и вспыхнув как мак. — Ах ты, морковка с помидорами, да что ж я натворил! Послушайте меня, милорд! — обратился он к Фарамиру, стремясь вернуть хоть немного достоинства. — Вы не имеете права обидеть хозяина за то, что у него остолоп слуга. Вы тут красиво говорили про брата, про детство, а я уж уши развесил! Но, как говорится, из словес хоть кафтан крои. Вы вот себя на деле покажите.

— Да уж, придется показать, — очень тихо проговорил Фарамир с странной улыбкой, его голос был полон иронии, но в его глазах всё ещё пряталась тень невыразимой боли. — Вот, значит, ответ на все загадки! Кольцо Всевластья — то, что, как думали, навсегда исчезло из Средиземья! Боромир пытался его отобрать, а вы спаслись бегством? Бежали, бежали, и прибежали ко мне! Заброшенная страна, два полурослика, войско под моим началом и под рукой…

Он поднялся во весь рост, его серые глаза заблестели, а лицо приобрело суровость, почти властную.

Фродо и Сэм, не ожидая такой реакции, вскочили и отступили к каменной стене. Их руки дрожали, они едва сдерживали себя, нащупывая рукояти мечей. Гнетущая тишина внезапно охватила всех присутствующих. Воины, стоявшие рядом, прекратили свои разговоры и с удивлением уставились на хоббитов, прижмённых к стене. Однако Фарамир, к их удивлению, опустился в своё кресло и тихо рассмеялся. Это был смех озарения, когда наконец-то дошло, что его тревоги и предчувствия были не просто мракобесием.

— Бедняга Боромир! Какое тяжкое испытание! — сказал Фарамир, потрясённо глядя на хоббитов. Его взгляд был полон сострадания и боли. — Сколько горя вы мне принесли, два странника из дальнего края, со своей погибельной ношей! Я не жажду вашего талисмана, как и говорил ранее. Может быть, потому, что знаю накрепко: от иной гибели нужно бежать без оглядки. Успокойтесь. А ты, Сэмуайз, утешься. Хоть ты и проговорился, но это был голос судьбы. У тебя верное и вещее сердце, оно зорче твоих глаз. Оно тебя и на этот раз не подвело. Может быть, ты даже помог своему хозяину: я сделаю для него всё, что в моих силах. Утешься же. Но впредь остерегись произносить это слово. Много и одной оговорки.

Хоббиты снова уселись, приземлившись на скамейки. Атмосфера немного расслабилась. Люди вернулись к своим делам, но как бы незаметно для себя, продолжали обсуждать происшедшее.

— Я вижу, Фродо, как вы измождены и напуганы, — сказал Фарамир мягко, с искренним состраданием. — И теперь, когда мы лучше понимаем друг друга, я предлагаю вам безопасное убежище для отдыха. Спите оба, и спите спокойно — здесь вам нечего бояться. Под моей защитой вы можете отбросить тревоги. Я даю слово: я не хочу ни видеть, ни трогать его, не хочу знать о нём больше, чем знаю. Не дай мне судьба оказаться перед тем же гибельным соблазном и проявить меньше стойкости, чем Фродо, сын Дрого. Идите отдыхайте, но прежде — расскажите мне о вашем пути и намерениях. Мне нужно всё обдумать и рассчитать, ведь время не ждёт. На рассвете наши дороги разойдутся.

— Я искал пути в Мордор, — слова давались ему с трудом, голос дрожал то ли от изнеможения, то ли от страха, который всё ещё сковывал его душу. — На Горгорот, к Огнистой горе — бросить его в Роковую Расселину. Так велел Гэндальф. Вряд ли я туда доберусь.

Фарамир смотрел на него с недоумением, но его взгляд был мягким. Он по-отцовски покачал головой и бережно подхватил Фродо, отнёс его на постель и тепло укрыл.

Фродо мгновенно погрузился в сон, не ведая больше забот.

Сэм, немного подумав, поклонился Фарамиру.

— Доброй ночи, господин мой, — сказал он, уже почти с искренним уважением. — Вы показали себя на деле.

— Показал? — Фарамир удивлённо спросил.

— Да, сударь, и, знаете, хорошо показали. Это уж так.

Фарамир улыбнулся, в его глазах было что-то мягкое и добродушное.

— Для слуги ты смел на язык, господин Сэмуайз. Нет, я шучу: хвала от того, кто сам её достоин, — высшая награда. Но я недостоин хвалы, ибо не было у меня побуждения поступить иначе.

— Вот вы, помните, сказали моему хозяину, что он похож на эльфа: оно и верно, и правильно. А я вам скажу, что вы как-то похожи на… — Сэм запнулся. — Да, пожалуй, на мага, на Гэндальфа.

— Вот как, — сказал Фарамир, не скрывая удивления. — Может быть, сказывается нуменорская кровь. Доброй ночи!

Сэм поклонился ещё раз и, пошатываясь от усталости, побрёл к своей постели. Он улёгся рядом с Фродо, который уже крепко спал, и через мгновение тоже провалился в глубокий сон, видимо впервые за много дней чувствуя себя в безопасности.

Фарамир медленно поднялся со своего места и, убедившись, что хоббиты находятся под бдительной охраной его самых верных людей, бесшумно вышел из полутёмной пещеры на свежий ночной воздух. Он остановился на широкой каменной площадке у подножия величественной серой скалы, всматриваясь вдаль, где мерцали тусклые огни далёких костров, едва различимые в густом мраке. Глубокая ночная тишина окутывала всё вокруг плотным покрывалом, и только едва уловимый шорох ветра, который осторожно пробирался между древних развалин, нарушал это всеобъемлющее безмолвие.

Мысли Фарамира были тяжёлыми, но после разговора с Фродо и Сэмом он наконец понял, кто или что нашёптывало ему леденящие душу слова. Теперь он осознал: этот чужой голос, который внушал ему сомнения и обещал невозможные чудеса, исходил от самого зла — от Кольца, чьи тени тянулись дальше, чем можно было представить. Поняв природу этой тёмной силы, Фарамир ощутил и облегчение, словно с души его упал тяжёлый камень. Пусть буря ещё не утихла, но самое страшное — неведомая угроза — обрело для него чёткие очертания.

Он поднял голову к небу, ожидая увидеть знакомое мерцание звёзд, но там не было ни единого светлого луча — лишь чёрная бездна, словно сама Варда отвела взор и больше не желала смотреть на беды, обрушившиеся на Средиземье. Казалось, чудовищная тьма, что надвигалась с Востока, рвала и метала всё вокруг, и даже бессмертные звёзды не могли пробиться сквозь неё.

«Что же ждёт наш город?» — промелькнуло в мыслях Фарамира. Он вспомнил белые башни Минас Тирита, такую родную высоту стен и холод благородного камня под ладонью, отца, сидящего в зале с высеченными львами, и Боромира… Брат, возможно, ушёл в вечную тень. Но отчего тогда на сердце не лежит холод окончательной потери? Почему где-то внутри жива искра надежды, будто говорящая, что всё ещё может быть иначе? Слухи из Рохана… О как он хотел в них сейчас верить. Если это правда — брат на пути домой, и он когда-нибудь появится в воротах Белого Города, таким, каким Фарамир помнил его в лучах солнца.

Он прикрыл глаза, стараясь унять дрожь, и тихо шепнул в пустоту ночи:

— Брат, звёзды тут погасли, но в моём сердце для тебя всё ещё горит огонёк надежды…