Пёс в каменном мешке (джен)

В Азкабане самым страшным врагом было время. Оно густело, застывало, и Сириус иногда чувствовал, что вязнет в нём.

Раньше он ненавидел скуку. В Хогвартсе дни пролетали так стремительно, что их не хватало ни на что: уроки, тренировки, шалости, ночные вылазки, разговоры до рассвета. Сириус помнил, как они с Джеймсом лежали на кроватях в спальне и спорили, чем заняться, потому что впереди было всего несколько свободных часов, а идей было столько, что голова шла кругом.

Теперь всё перевернулось. Времени было столько, что его некуда было деть. Стены, решётка, потолок, собственные руки, которые он разглядывал, пока не начинали болеть глаза.

В миске оставалась вода, и он пил её по глотку, растягивая.

Он пытался занять себя, но ничего не выходило. Отжимался и приседал, пока хватало сил, а потом и это стало тяжело. Сочинял в голове истории, вспоминал книги, придумывал заклинания, но скоро это ему надоело.

Тогда он начал играть с крысами. Кидал крошки и смотрел, как они дерутся за еду. Придумывал им имена. Одна, с рваным ухом, стала Вислоухой, другая, с белым пятном на боку, — Пятнышком, а третью он назвал просто Мордой.

Он разговаривал с ними. Не всерьёз, а так, для фона. Рассказывал, что ел на завтрак, объяснял, как устроена метла, иногда рассказывал о Джеймсе, о Ремусе, о Питере.

Морда его не слушала. Сириус всё равно говорил.

Иногда он лежал и смотрел в потолок и считал трещины, пока не сбивался, а потом начинал заново, и так могло продолжаться часами, потому что делать было больше нечего, и он сбивался снова и снова, пока трещины не переставали быть трещинами и не превращались в серую муть.

Однажды он поймал себя на том, что завидует тем, кто может спать. У него так не получалось: он проваливался в темноту и снова выныривал, и так каждую ночь, много раз за ночь, пока не начинало светать.

Он вспоминал, как в Хогвартсе они с Джеймсом терпеть не могли тихие часы в гостиной, когда все сидят с книжками. Сириусу казалось, что это пустая трата времени, ему нужно было движение, шум, риск.

Теперь он отдал бы что угодно за один такой тихий час. За запах пергамента, за скрип кресел, за треск огня в камине, за голоса друзей, которые лениво переговариваются о какой-нибудь ерунде.

Он лежал на соломе, и Вислоухая сидела у его руки, подёргивая носом. Сириус лениво протянул к ней палец, и она обнюхала его, щекотно пошевелив усами.

— Скучно, Вислоухая, — сказал он.

Крыса фыркнула и убежала в угол.

Сириус закрыл глаза и принялся вспоминать, как пахнет гостиная Гриффиндора после дождя: мокрые мантии, горячий чай, дым из камина. Он вспоминал долго, стараясь не упустить ни одной детали, а когда все детали закончились, начал вспоминать заново.

И так — пока не провалился наконец в сон.