Дети Равнин | Children of the Plains (джен)

После бурного месяца в долине вновь воцарилось спокойствие. Кочевники и деревенские стали реже ссориться. Нианки, похоже, поправилась: перестала бесцельно бродить, бормотать себе под нос и плакать. Пошёл слух, будто она исцелилась, коротко обрезав волосы. Со временем в Яла-тене уже никого не удивляли мужчины и женщины с остриженными почти под корень головами: многие переняли этот обычай и теперь стриглись после болезни или приступа дурного настроения.

Приближалось время последнего большого сбора урожая с летних огородов. Амеро попросил Нианки собрать кочевников на помощь деревенским. Она убедила почти всех трёхсот человек взяться за уборку овощей, понимая, что тяжёлый труд поможет её людям выплеснуть накопившуюся энергию. Не работали только старики, маленькие дети, больные и ещё один человек — Па’алу. Он опять исчез.

Дураникс по-прежнему носил кожаную перевязь, поддерживавшую сломанное крыло. В ясную погоду ему нестерпимо хотелось летать, а невозможность подняться в воздух так раздражала дракона, что над долиной то и дело сверкали опасные молнии. В конце концов Амеро предложил ему ненадолго покинуть деревню.

— Отправляйся куда-нибудь, — сказал он. — Посмотри мир.

— И как, по-твоему, я должен это сделать? — спросил дракон, взмахнув единственным здоровым крылом. — Летать не могу, а в человеческом облике мне слишком больно.

Какой бы человеческий облик ни принял Дураникс, до полного заживления крыла одна рука у него всё равно оставалась бы сломанной. К тому же каждое новое превращение лишь замедляло срастание кости.

— Отправляйся таким, какой ты есть, — предложил Амеро. — У тебя четыре здоровые лапы. Вот и пользуйся ими.

Дураникс поднял переднюю лапу и внимательно её осмотрел. Затем нахмурился, обдумывая слова друга.

— Ходить пешком — какое унижение, — пробормотал он.

— Не более унизительно, чем ныть.

Голос принадлежал Нианки. Амеро и дракон обернулись к приближавшейся девушке.

Лицо её было чисто вымыто. На ней были новая рубаха из оленьей кожи и разделённая юбка, без бусин и других украшений. Волосы успели немного отрасти, прикрыв почти наголо выстриженные места. Повязку предводительницы Нианки не надела. Если не считать того, что она заметно похудела, а волосы стали короче, чем у брата, девушка выглядела вполне здоровой. В одной руке она несла большую корзину.

— Я иду собирать яблоки, — сказала Нианки. — А вы?

— Скоро присоединюсь, — ответил Амеро.

— А я не присоединюсь, — объявил Дураникс.

Он посмотрел на Амеро.

— Я отправляюсь гулять.

Нианки кивнула, попрощалась с драконом и пошла догонять вереницу жителей равнин, направлявшихся к подвесному мосту. Брат задумчиво проводил её взглядом.

— Справилась она со своей бедой, какой бы та ни была, — сказал Амеро. — Признаться, какое-то время я всерьёз за неё боялся. Думал, она навсегда лишилась рассудка.

— Сильная женщина. Только не думаю, что она окончательно избавилась от своих мучений. Скорее научилась лучше с ними справляться.

— Вот как? И что тебе известно о её беде?

Дракон изогнул длинную шею, опустив рогатую, покрытую бронзовой чешуёй морду до уровня лица Амеро.

— Она человек. И к тому же твоя сестра. Этого уже вполне достаточно для неприятностей.

Они двинулись рядом через лабиринт шатров и навесов, составлявших лагерь кочевников. Постепенно укрытия стали тесниться так плотно, что Дураниксу не хватало места. Тогда он свернул к озеру и зашёл в воду, пока когти не скрылись под поверхностью. Вода поддерживала огромное тело, и двигаться стало легче.

— Куда направишься? — спросил Амеро, шагая вдоль берега.

— Пожалуй, на запад. В этом году я и без того провёл немало времени на востоке и юге. Надо осмотреть и другие края. После истории с Гринголлом Стенн притих, но разведать западные равнины всё равно не помешает.

Они добрались до моста. Справа, у загонов, коровы и лошади учуяли дракона и тревожно заметались. Дураникс пригнулся и проскользнул под мостом. Выбравшись на западный берег, он выпрямился во весь рост. Солнечные лучи заиграли на мокрой чешуе.

— Хорошей прогулки, — сказал Амеро. — И возвращайся поскорее.

— Пока не знаю, как далеко зайду. Думаю, вернусь через два-три дня.

Дураникс тяжело зашагал прочь. Амеро прежде никогда не видел, чтобы дракон проходил пешком больше нескольких шагов подряд. Теперь он заметил, что при ходьбе задние лапы Дураникса слегка раскачиваются из стороны в сторону.

Глядя вслед другу, Амеро вдруг вспомнил, что забыл тростниковую шляпу. Если предстоит целый день трудиться под открытым небом, без неё не обойтись: низкое осеннее солнце будет слепить глаза.

Он быстро вернулся к подножию водопада. Вскоре корзина подъёмника уже несла его вниз, а на голове красовалась коричневая тростниковая шляпа. Внизу было тихо, словно на лесной поляне. Лагерь кочевников опустел. Над пёстрыми, неровными рядами шатров висела лёгкая дымка от погасших костров. За лагерем в переулках Яла-тене трудились лишь несколько ремесленников. Деревня тоже казалась непривычно спокойной. Оглядывая долину, Амеро заметил только одну фигуру: кто-то прислонился к каменному возвышению для драконьих подношений. Незнакомец держался в тени, поэтому разглядеть его с высоты было невозможно.

Корзина глухо стукнулась о землю и остановилась. Амеро выбрался наружу и закрепил противовес. Ему захотелось узнать, кто притаился возле алтаря, и он направился туда в обход каменной груды.

Высокий, крепко сложенный человек стоял к нему спиной. На незнакомце была лёгкая одежда кочевника, а густые каштановые волосы, доходившие до пояса, были собраны в толстый пучок и скреплены резной костяной заколкой.

Шаги Амеро глухо отразились от каменных стен алтаря. Мужчина резко обернулся.

— Па’алу!

— Приветствую, Аркуден.

Что-то в его голосе и осанке таило угрозу. Амеро невольно отступил на шаг, затем напомнил себе, сколько доброго Па’алу сделал для деревни и отряда Карады.

— Где пропадал? — непринуждённо спросил он.

— То здесь, то там. Охотился. Наблюдал.

Амеро чувствовал себя так, будто наткнулся на гадюку, гревшуюся на камне, и теперь, задавая вопросы, тыкал в неё палкой.

— Мы по тебе скучали, — осторожно подбирая слова, произнёс он.

— Кто это «мы»? Ты? Карада?

— Да все, пожалуй.

Па’алу принялся ковырять мох, росший в щелях между камнями.

— Где дракон? — спросил он.

Амеро огляделся, пытаясь придумать, как бы поскорее закончить этот неприятный разговор.

— Ушёл на денёк осмотреть окрестности. Он часто так делает.

— А Карада?

— Помогает собирать урожай.

За спиной Амеро послышалось движение. Но прежде чем он успел обернуться, кто-то повалил его лицом в землю. Колено с силой вдавилось в поясницу, а запястья стянули длинной полосой сыромятной кожи. Нападавшие перевернули пленника на спину. Солнечный свет ударил в глаза, пока Па’алу не шагнул ближе, заслонив собой солнце.

— Что это значит? Отпусти меня, Па’алу!

— Я считал тебя умным, — холодно ответил охотник. — Здесь, в твоей деревне, столько всяких умных вещей. А сам ты глуп и слеп.

Он опустился на колени и сложил ладони чашей.

— Я отдал её прямо тебе в руки, а ты даже не понял, что получил.

— О чём ты говоришь? — потребовал Амеро.

По знаку Па’алу сообщники подняли пленника на ноги. Это были Хату и Накрис. Амеро поразился, увидев всех троих заодно. На задней стороне каменного возвышения имелись уступы, по которым можно было взобраться наверх. Хату быстро вскарабкался на алтарь. Па’алу и Накрис подсадили Амеро, а Хату втащил его на верхнюю площадку. Углубление посередине, куда обычно клали быков и оленей для Дураникса, оказалось заполнено сухим хворостом и валежником. При виде этих приготовлений Амеро охватил ужас. Они ведь не собираются…

Па’алу взобрался следом и встал над беспомощным пленником.

— Теперь моя очередь принести жертву, — произнёс он. — Жаль только, дракона здесь нет. Не оценит.

— Ты нарочно дождался ухода Дураникса!

— Пока старый бык при стаде, молодым бычкам не разгуляться.

Амеро изо всех сил натянул кожаные путы, пытаясь подняться. Па’алу невозмутимо пнул его под рёбра. Задыхаясь от боли, пленник затих.

— Готово, — сказал Па’алу остальным. — Передайте нашим.

Хату спустился с алтаря и побежал к мосту — единственной дороге к огородам на противоположном берегу озера. Накрис тоже бросилась прочь, но затем повернула между домами и незаметно вернулась почти к самому алтарю. Укрывшись в тени, она не сводила глаз с Па’алу, который неподвижно стоял на верхней площадке.

Постепенно боль в боку Амеро ослабла, и он снова смог нормально дышать. Он старался не шевелиться лишний раз, опасаясь навлечь на себя новый удар.

— Па’алу, можно с тобой поговорить? — спросил он.

— Говори, что хочешь.

— Отпусти меня. Я не знаю, чем, по-твоему, тебя обидел, но ты ошибаешься. Я никогда намеренно не причинял тебе зла. Поверь мне!

Лицо охотника оставалось столь же суровым и безжизненным, как высокие горные вершины вокруг них.

— Я решился на это не сгоряча, Аркуден. У меня было много дней и ночей, чтобы всё обдумать. Вожди и великие существа помыкали мной, даже не задумываясь, словно я какая-нибудь сосновая шишка. Карада, Дураникс, Гринголл, эльфийский жрец, ты… Все вы заставляли меня делать то, чего я не хотел. Но теперь этому конец.

«Он сошёл с ума», — с ужасом подумал Амеро. Безумие Нианки словно перешло от неё к Па’алу.

Стараясь говорить спокойно и рассудительно, он спросил:

— Что же я сделал, Па’алу? Чем обидел тебя?

— Тебе достался великий дар, а ты им пренебрёг. Правда, я вовсе не собирался отдавать его тебе. Но он достался именно тебе, а ты от него отвернулся.

— Прошу, — сказал Амеро. — Я ничего не понимаю. Объясни, что это за дар.

— Любовь Карады.

Амеро услышал слова, но не сумел постичь их смысла. Конечно, сестра любила его. Разве могло быть иначе? Ему не хотелось спорить с безумцем, однако он совершенно не понимал, о чём речь. И боялся, что понимать тут попросту нечего: Па’алу потерял рассудок, и никакие доводы не прольют света в помрачившееся сознание.

— Я люблю свою сестру, — сказал он. — Знаю, ты тоже к ней неравнодушен, а она не отвечает тебе взаимностью.

— Карада — дура! — ответил Па’алу. — Она думала, что любовь делает человека слабым. А потом амулет показал ей, что значит любить. Но ты даже ничего не заметил!

— Амулет?

Прежде чем Амеро успел обдумать незнакомое слово, до них донёсся шум приближающейся толпы. Па’алу вытащил из кучи дров смолистую сосновую ветку и принялся разжигать её с помощью кремня. Амеро охватил новый приступ ужаса.

— Па’алу! — отчаянно воскликнул он. — Что ты имеешь в виду? Какой ещё амулет?

Когда ветка разгорелась, Па’алу уселся на край площадки, свесив ноги, и посмотрел на пленника.

— Не такой уж ты умный, да? Амулет — круглый плоский кусочек металла, покрытый знаками духов. Эльфийский жрец сделал его для меня в обмен на жёлтый камень.

Амеро поморщился. Значит, Ведведсика всё-таки заполучил самородок, наполненный духовной силой.

— Для чего предназначался амулет? — спросил он.

— Чтобы заставить Караду полюбить. Она должна была полюбить меня. Но в ту ночь вместо меня амулет поднял ты, и она влюбилась в тебя.

Теперь все странные события, произошедшие после праздника, внезапно сложились в единую картину. Поведение Нианки, её необычные, тревожные вопросы — всё обрело смысл. И от этой догадки становилось страшно. Амулет заставил сестру полюбить единственного мужчину на свете, к которому она не должна была испытывать подобных чувств. Неудивительно, что Нианки едва не лишилась рассудка!

Па’алу поднялся, держа в руке пылающий факел. Гомон толпы сделался гораздо громче, хотя Амеро, лежавший на алтаре, не мог видеть приближавшихся людей. Па’алу повернулся к деревенским домам, откуда должны были прийти работавшие на огородах. По доносившимся голосам и выражению лица своего мучителя Амеро понимал, когда кочевники и деревенские подошли совсем близко.

Раздались крики. Па’алу высоко поднял факел. Амеро ожидал, что в следующее мгновение тот опустит горящую ветку на сухой хворост, но шум толпы немного стих, и охотник отвёл огонь в сторону.

— Па’алу! Слезай оттуда! — раздался голос Нианки. — Брось факел и освободи Амеро!

— Больше я не стану исполнять твои приказы, Карада. Возможно, сегодня я умру. Но если так, то заберу Аркудена с собой в мир духов.

Послышались возгласы:

— Нет!

— Отпусти его!

Амеро надеялся, что его люди или воины Нианки бросятся к алтарю и спасут его. Однако быстро понял: факел находился слишком близко к сухому хворосту, и никто не решался пошевелиться.

«Дураникс! Дураникс, если ты меня слышишь, помоги!» — отчаянно подумал он. На каком расстоянии дракон способен услышать его мысли? За одну лигу? За две? За десять? И как далеко тот успел уйти за половину утра?

— Зачем ты это делаешь? — крикнула Нианки. — Амеро не причинил тебе никакого вреда!

— Потому что ты предала меня! Предала всех нас! Ты обещала нам величие, Карада. Говорила, что под твоим предводительством мы станем хозяевами равнин! А теперь мы ютимся в этой крошечной долине, зависим от милости чужаков и трудимся на них ради куска мяса и места для шатров. Это и есть обещанное тобой величие, Карада?!

Вместо ответа Нианки бросилась к алтарю. Разбежавшись, она прыгнула и достигла середины наклонной каменной стены. Но удобных выступов для ног здесь не оказалось. Пришлось карабкаться, теряя драгоценные мгновения. Па’алу спокойно сунул факел в кучу дров. Между сухими ветками потянулся дымок, затем вспыхнуло красное пламя.

Нианки почти добралась до верхнего края алтаря, но неудачно поставила ногу и соскользнула обратно на землю. Па’алу подошёл к краю площадки и посмотрел вниз.

— Амеро! — закричала она.

Деревенские хлынули к алтарю, надеясь добраться до своего вождя прежде, чем огонь охватит всю груду дров.

Пока люди кричали и толкались, Накрис поняла, что настал её час. Она вышла из тени дома, за которым пряталась. Между ней и алтарём теснилась толпа, и никто не обращал на женщину внимания. Накрис подняла с земли камень.

— Освободите Аркудена! Смерть кочевникам! — закричала она и метнула камень.

Расстояние было небольшим, а бросок оказался точным. Камень с силой ударил Па’алу в челюсть. Охотник пошатнулся и рухнул с алтаря. Из груды дров вырвались языки пламени. Новая волна деревенских бросилась вперёд. Некоторые подхватили крик Накрис:

— Смерть кочевникам!

Нианки успела подняться на ноги, прежде чем её затоптали. Она кричала, призывая всех успокоиться, но толпа шумела слишком громко. Слишком долго копившаяся ярость наконец вырвалась наружу, и теперь никто не желал её слушать.

В ход пошло всё, что могло служить оружием: садовые вилы, деревянные мотыги, грабли, каменные молоты и топоры. Посыпались удары. Напиравшая толпа прижала Нианки к каменной стене алтаря. При себе у неё был только кремнёвый нож, но достать его не удавалось: сзади так теснили люди, что она не могла пошевелиться.

Нианки отчаянно вырывалась и сыпала проклятиями. Кровь закипала от ярости при виде того, как разъярённые земледельцы, гончары и пастухи избивали её воинов, оказавшихся в меньшинстве. Ей хотелось ворваться в гущу схватки и проучить деревенских. Но прежде всего она должна была спасти Амеро, всё ещё связанного на верхушке алтаря.

Внезапно толпа, прижимавшая её к камням, рассеялась: безоружные бросились прочь от людей с оружием. Нианки снова полезла наверх. Теперь отчаяние придало ей сил. Когда она добралась до площадки, Амеро судорожно извивался, пытаясь отползти подальше от огня. На ногах у него были лишь сандалии из коры, которыми он отчаянно отталкивал горящие ветви.

— Амеро!

Когда брат подполз достаточно близко, она схватила его за рубаху и оттащила от пламени. Затем перелезла через него, уселась верхом ему на спину и принялась перепиливать кожаные путы ножом.

Мимо Нианки свистели камни и брошенные дубины. Она ловко уклонялась, резкими движениями головы и плеч уходя от ударов, но ни разу не отвела взгляда от своей работы. Когда ремень наконец поддался, девушка соскользнула в сторону. Амеро пригнул её к земле, чтобы случайный камень или дубина не угодили ей в голову.

— Что произошло? — спросила она ему на ухо.

— Па’алу сошёл с ума! Хотел меня убить! А Хату и Накрис ему помогали!

Нианки недоверчиво уставилась на брата.

— Хату?

Он отчаянно закивал. В край площадки ударился молот и разлетелся фонтаном каменных осколков.

— Нужно остановить это! — сказал Амеро.

— Есть мысли как?

— Я попробую успокоить своих! А ты разбирайся со своими!

Внизу кочевники, которых не оглушили в первые минуты беспорядков, отступили к загонам для скота. Под градом камней и другого подручного оружия они принялись взнуздывать лошадей и вскакивать в сёдла. Оказавшись верхом, кочевники сомкнули ряды и бросились в атаку, рассчитывая разметать деревенских натиском разогнавшихся коней. Они быстро расчистили проходы между домами и растоптали самую хорошо вооружённую группу защитников деревни, состоявшую из сыновей и дочерей старейшин. С боевыми кличами всадники галопом помчались к своему лагерю. Пока деревенские отступали в дома, кочевники срывали шатры и привязывали пожитки к лошадям.

Нианки наткнулась на Па’алу, который с трудом отползал от алтаря. При падении он сломал ногу и несколько рёбер. Она без труда догнала охотника и прижала к земле, наступив ногой на спину.

— Теперь ты должна меня убить, — прохрипел Па’алу, уткнувшись лицом в грязь.

— Убить тебя? Да я должна заживо изжарить тебя на том костре, который ты приготовил для моего брата! Накрис и Хату участвовали в этом?

— Нет.

— Лжец!

Нианки сильнее надавила ногой. Сломанные рёбра Па’алу болезненно тёрлись друг о друга. Он заизвивался от мучений.

— Они подговорили тебя! — прошипела она.

— Нет! Я сам всё сделал! Так убей меня!

Нианки убрала ногу, схватила Па’алу за волосы и перевернула на спину.

— Ты проживёшь ровно столько, сколько потребуется, чтобы рассказать всему отряду о заговоре Накрис, задумавшей свергнуть меня!

Па’алу смотрел мимо гневных глаз любимой женщины — прямо в лицо смерти. На алтаре за спиной Нианки появился человек. Она не заметила его и не могла ни отбить, ни избежать брошенного копья. Впрочем, оружие предназначалось не ей. Оно вонзилось Па’алу в нижнюю часть живота.

Нианки откатилась в сторону и вскочила, держа нож наготове. Она успела лишь мельком увидеть метателя, спрыгнувшего с противоположного края площадки. К тому времени, как девушка обогнула алтарь, нападавший уже скрылся среди деревенских домов.

Выругавшись от всей души, Нианки вернулась к Па’алу. Его глаза оставались открытыми, но дыхание стало слабым и прерывистым.

— Карада, — прошептал он.

Она низко склонилась к нему, стараясь разобрать последние слова умирающего.

— Кто ещё? — прошипела она. — Кто ещё заодно с Накрис и Хату?

— Все они.

Па’алу попытался рассмеяться, но вместо смеха из груди вырвался сиплый, дребезжащий хрип.

— Прикончи меня.

Нианки знала, что он предал её. И всё-таки теперь, наконец, почувствовала к нему жалость и нашла в себе силы исполнить последнюю просьбу.

Она вытащила копьё из живота Па’алу. Это было копьё для охоты на кабанов, с широким кремнёвым наконечником и дубовым упором, привязанным поперёк древка, чтобы оружие не уходило слишком глубоко и его можно было вытащить. Нианки приставила остриё к его сердцу.

— Мир… тебе… Нианки, — прохрипел он.

— Нет никакого мира, — ответила она. — Пока я жива, не будет.

Она с силой надавила на древко. Па’алу, уже стоявший на пороге смерти, ничего не почувствовал. Последний вздох беззвучно сорвался с его губ.

Нианки бессильно прислонилась к каменной стене алтаря, положив окровавленное копьё поперёк коленей. Из клубов пыли и дыма появилась огромная фигура, направлявшаяся к ней.

Пакито.

Нианки выпрямила спину и крепче сжала древко. Меньше всего ей хотелось сражаться с Пакито, своим самым верным другом и грозным противником. Но его брат погиб, причём от её руки. Как великан отнесётся к этому?

Пакито опустился на колени возле брата. Закрыл Па’алу глаза, затем зачерпнул горсть рыхлой земли и совершил погребальный обряд кочевников: высыпал землю на лоб покойного.

— Пакито.

— Да, Карада?

— Это я его убила.

— Я видел. Спасибо тебе.

Нианки выпрямилась.

— Ты благодаришь меня за смерть собственного брата?

— Он мучился. Уже давно мучился душой. Смерть стала для него избавлением, Карада.

Она поднялась и положила охотничье копьё на плечо.

— Вижу, отряд сворачивает лагерь.

Пакито поднял на неё глаза. По широким бородатым щекам текли слёзы.

— Твоя лошадь у меня. Самту, Таргун и ещё несколько человек охраняют наших коней возле загона.

— Я знала, что ты не мог связаться с этой гадюкой Накрис.

В его измученном взгляде ничто не изменилось.

— Я иду за тобой, Карада.

Нианки посмотрела сквозь пыль на беспорядок в разоряемом кочевниками лагере.

— Прежде чем всё закончится, прольётся ещё немало крови, — мрачно произнесла она. — Боюсь, нашей. Нужно было покончить со всеми предателями ещё после гибели Сессана. Вот какова цена моего великодушия.

Появился Амеро. На руках и ногах у него виднелись небольшие ожоги, несколько порезов и синяков, но в целом он не пострадал. Он пришёл один: ни один деревенский не осмелился выйти из-за каменных стен своего дома, чтобы встать рядом с ним.

Увидев тело Па’алу, Амеро мысленно пожелал погибшему охотнику мира. Затем повернулся к сестре и Пакито.

— Деревенские отказываются выходить из домов, — сказал он. — Восемь человек погибли, ещё многие ранены. Как такое могло случиться?

— Зависть, — ответила Нианки. — Зависть, ревность и злоба. Накрис распускала по отряду ложь и настроила против меня ещё больше людей.

Она кивнула на тело Па’алу.

— Теперь я понимаю, что она привлекла этого несчастного безумца, чтобы через тебя причинить боль мне.

Широкие плечи Пакито задрожали от рыданий. Амеро положил ладонь ему на спину и произнёс несколько слов утешения.

Гул приближавшихся лошадей становился всё громче. Сквозь пыль показалась колонна конных кочевников. Впереди ехали трое: слева Тарква, справа Хату, посередине Накрис. Три четверти отряда решили последовать за новыми предводителями. При виде ненавистной соперницы Нианки отвела руку с копьём назад, готовясь метнуть.

— Стой, Карада! — крикнул Тарква.

Нианки не расслабилась и не опустила оружия. Пакито и Амеро встали по обе стороны от неё, готовые защищать.

— Слезай с лошади, Накрис, — сказала Нианки. — Не хочу поранить ни в чём не повинное животное, когда буду тебя убивать!

— Никого ты не убьёшь, — ответил Хату. — С нас хватит, Карада. Твоя жестокость и безумные выходки уже слишком долго губили отряд.

— Это я создала отряд! — возразила она. — Вы были жалкими одиночками, падальщиками, которые пешком разбегались от эльфийских охотников. Я сделала вас свободными мужчинами и женщинами, сплотила в один отряд! Мы отняли у эльфов лошадей и сделали равнины своими. И вот так вы мне отплатили?

— Никто не может быть важнее отряда, — сказала Накрис. — Ты никогда этого не понимала, Карада. А теперь тебе здесь не место. Ты нам больше не нужна. Мы заберём из этой долины всё, что захотим, и уйдём подальше от тебя, эльфов и твоего хозяина-дракона. Оставайся здесь, если нравится! Живи в противоестественной любви со своим братом и прислуживай чудовищу!

Нианки метнула копьё, но Тарква и Хату выставили своё оружие и отбили его. Она выхватила из-за пояса кремнёвый нож, однако прежде чем успела броситься на врага, Пакито и Амеро удержали её.

— Отпустите меня! — закричала она.

— Нет, — сказал Амеро. — Я не хочу смотреть, как ты погибнешь.

— Очень разумно, — заметил Хату, опуская копьё. — Вот и дальше поступай разумно. Отдай нам всё, что мы потребуем из ваших запасов.

— Без запасов еды мои люди умрут от голода зимой, — ответил Амеро.

— Ты не в том положении, чтобы сопротивляться, — огрызнулась Накрис. — Встанешь у нас на пути — сожжём ваши сады, угоним быков и сравняем деревню с землёй!

Сердце Амеро бешено колотилось. Дураникс ушёл, да к тому же был покалечен. Деревенских было больше, чем мятежных кочевников, но люди Накрис — опытные бойцы, а лошади давали им скорость и силу. Как Яла-тене устоит против них?

Амеро почувствовал, как напряжённые мышцы Нианки расслабились под его рукой. Он отпустил её. Пакито сделал то же самое.

— Вот моё предложение, — сказала Нианки. — Уходите. Сейчас же. Если ещё хоть раз увижу кого-нибудь из вас, всем перережу поджилки. Всем, кроме тебя, Накрис. Тебе обещаю выпустить кишки, как порождению йеви, которым ты и являешься.

— Ничего из Яла-тене вы не возьмёте. Уезжайте сейчас, каждый со своей лошадью, копьём и шатром. Вы кочевники. Я научила вас выживать на равнинах и в лесах. Уйдёте — будете жить. Попытаетесь что-нибудь забрать — умрёте. Выбирайте.

Скажи такое кто-нибудь другой в подобном положении — пеший, с одним-единственным ножом, окружённый врагами, — его подняли бы на смех. Но говорила Карада. Её голос звучал смертельно спокойно и совершенно серьёзно. Никто не засмеялся.

Тарква, всегда отличавшийся практичностью, первым нарушил строй. Не произнеся ни слова, он проехал мимо Амеро и направился прочь из деревни. Постепенно за ним последовали остальные, осторожно объезжая Нианки по широкой дуге. Накрис свирепо смотрела им вслед, но даже не попыталась остановить. Она прекрасно понимала, что не пользуется тем же уважением и не внушает такого страха, как Карада. Когда Хату тоже присоединился к уходившим всадникам, Накрис уже не смогла промолчать.

— И ты туда же? — бросила она. — Я думала, у тебя хватит хребта!

— За свою жизнь я уже не раз уходил от прошлого, — ответил Хату, понукая лошадь. — Пока жив, могу начать всё заново. Мёртвый я всего лишь падаль.

Накрис осталась одна. Теперь силы настолько явно оказались не на её стороне, что Нианки осмелилась поднять брошенное копьё. Накрис свирепо нахмурилась, резко развернула лошадь и рысью последовала за Хату. Уезжая, она один раз оглянулась. Нианки перехватила копьё и с силой вонзила его в песок, прямо в отпечатки копыт лошади Накрис.

Ударив поводьями по шее лошади, Накрис поспешила прочь.

* * *

Лишь с наступлением темноты деревенские решились покинуть дома. Раненых вынесли, чтобы оказать им помощь, а погибших, среди которых оказался старый друг и советчик Амеро Валка, уложили на алтарь для погребального сожжения. Пакито осторожно положил тело Па’алу рядом с остальными. Некоторые жители деревни недовольно ворчали, что кочевника собираются хоронить с такими же почестями, как их собственных погибших. Но Амеро заставил всех замолчать и первым поднёс факел к погребальному костру.

Они с Нианки стояли рядом, наблюдая, как пламя вздымается к небу.

— Па’алу рассказал мне об амулете, — сказал Амеро.

Она ничего не ответила, продолжая смотреть на огонь.

— Мне очень жаль, — добавил он.

— Почему? — спросила Нианки. — Ничего ведь не случилось. И не случится.

— Мне жаль, что тебе пришлось так мучиться.

Она пожала плечами.

— Пустяки. Ещё один шрам. У меня их много.

Амеро хотелось утешить сестру, обнять за плечи или хотя бы взять за руку. Но он не стал. Нианки словно взобралась на высокую гору, чтобы избавиться от своих чувств. И последнее, чего она могла желать, — чтобы брат поднялся следом и снова оказался рядом.

Амеро заложил руки за спину и отошёл от сестры.

* * *

Зарево погребального костра было видно даже в соседней долине. Там мятежные кочевники жевали жёсткое вяленое мясо и запивали его водой из тыквенных сосудов. По приказу Хату им разрешили развести лишь один маленький костёр, чтобы хоть немного согреться в ночной прохладе. Вокруг огня сидели притихшие, подавленные жители равнин.

Накрис лежала на спине поодаль от огня. Со стороны казалось, что она разглядывает звёздное небо, но мысли её были далеко от сияющих созвездий. Накрис кипела от ярости. Злилась так сильно, что руки никак не переставали дрожать.

Взгляд Накрис скользнул к Хату, который ходил среди товарищей. Похоже, позорное поражение совершенно его не тревожило. Она не слышала, о чём он говорил, но его слова то и дело вызывали негромкий смех среди собравшихся.

На глаза Накрис навернулись слёзы ярости. Она сердито смахнула их ладонью и отвернулась от Хату.

Вдруг по ночному небу прочертилась красная огненная полоса. Накрис моргнула и потёрла глаза.

Следом среди звёзд промелькнул ещё один светящийся след. Потом третий. Четвёртый.

Несколько кочевников неподалёку тоже заметили необычное зрелище. По лагерю прокатилась волна изумлённых возгласов, пока наконец все не подняли головы к небу.

Жители равнин были суеверны. Они замолчали, заворожённо наблюдая за небесными огнями. Даже Хату перестал разговаривать. Несколько долгих минут светящиеся полосы стремительно пересекали небо, но постепенно их становилось всё меньше.

Кочевники испуганно зашептались. Многие решили, что без дракона тут не обошлось. Должно быть, он разгневался из-за их мятежа против своего сына и теперь собирался отомстить.

Но Накрис не испытывала страха. Напротив, вид стремительно несущихся огней наполнил её тяжёлое сердце неожиданной радостью. Она вскочила на ноги, и глаза её засияли не слабее звёзд над головой.

— Не болтайте глупостей! — воскликнула она. — Дракон не властен над звёздами! Такие знамения появляются на небе неспроста. Разве не видите? Звёзды падали прямо над нашим лагерем! Это знак, предназначенный нам!

Кочевники выглядели не слишком убеждёнными. Тогда Хату подошёл ближе к костру, чтобы его лицо увидели все.

— Накрис права, — объявил он. — Сейчас грязноногие радуются. Думают, что избавились от нас. Но ошибаются! Первая схватка была нужна нам, чтобы отделить своих людей от сторонников Карады и избавиться от этого дурака Па’алу.

Он повысил голос:

— Зато теперь мы знаем, кто с нами, а кто против!

Вокруг костра начали кивать и улыбаться. Слова Хату передавали дальше, тем, кто расположился поодаль от центра лагеря.

Накрис поспешила к нему.

— Значит, ты собираешься вернуться! — воскликнула она. — Ты с самого начала это задумал!

— Да, мы вернёмся!

Лицо Хату сделалось жёстким, морщины прорезали его от гнева.

— Хочу, чтобы моя лошадь стонала под тяжестью всей говядины, какую сумеет унести! Чтобы бурдюки были так полны вина, что оно текло бы по дороге за нами красными струйками! Хочу голову того дракона! А если он не подвернётся под руку, возьму голову Аркудена!

— А Карада? — спросил Тарква.

— Что Карада? — огрызнулся Хату. — Никакая она не воительница духов, что бы там ни думали некоторые. Кровь у неё такая же, как у всех нас. Что же, будем и дальше убегать от неё, как стая битых собак? Или покажем, что мы воины, и силой возьмём всё, что пожелаем?!

Мятежные кочевники ответили одобрительным рёвом. Даже Тарква, казалось, воспылал жаждой мести.

— Когда нападём? — спросил он.

— Сейчас! Сегодня ночью! — потребовала Накрис.

Хату покачал головой.

— Завтра. Пусть уснут, думая, что навсегда от нас избавились. Когда солнце поднимется над Ущельем Стервятника, мы обрушимся на Арку-пели, как лавина!