Индивидуал (гет)

Мари сказал: он полночи стонал во сне. Что не удивительно, если сердце полночи колотится как отбойник. Симптомы похмелья, когда он смотрел на себя утром, тридцатого, были не так страшны, как могли быть, на щеке отпечаталась новостная колонка с первой страницы газеты, на которой он спал: Йемен принял решение прекратить стрельбы и наконец слиться в республиканском экстазе. Хоть у кого-то были хорошие новости…

— И все же, не делай так больше… — проговорил он, заглядывая в глаза своему отражению, с некоторой тревожностью вспоминая свою аритмию. — Тебе больше не восемнадцать.

 

На его просьбу недолго пожить тут, со всеми, Мари ответил согласием.

— Только проставься на вахте, ты же не будешь на полу спать?

— Давай я проставлюсь тебе?

— Хорошо.

За бутылку чего-то там, с наилучшими пожеланиями никогда больше не нажираться, ему подогнали матрасик, который он расстелил там же, у стенки, уже считая это место своим. Сменных вещей у него при себе не было, каких-то лишних эмоций и мыслей о будущем тоже, но зато у него был матрас, своя пайка, обогреватель и мартиновский «Сателлит».

 

Этого было вполне достаточно.

 

— Так значит, керамика? Дай потрогать. И дорого взяли?

— Тоже надо идти вставлять… Зубы сыплются как стекло.

 

На самом деле, в общаге он никогда прежде не жил, зная о местных порядках только со слов сослуживцев, но, как выяснилось, его информация от реальность была не так уж и далека.

 

— Не было ничего! Не было! — тряс кулаком Хейли.

— Да ладно тебе, давно твою историю прояснили, че ты ломаешься.

Тот обиженно взвизгнул:

— Да не трахал я эту блядь!

Фраза, точнее противная интонация которая у него получилась, не смогла оставить людей равнодушными, так что сразу была принята в обиход и применялась когда попало и как попало.

— Достали…

Хейли был рыжий, обритый, с двумя шрамами на башке и приводом по изнасилованию на месте службы. Доказать факт причастности не смогли, но из армии дурачок вылетел, а своими его история в первый же день разбрехалась с такими подробностями, что, казалось, он сам удивился.

Ему было двадцать три, и когда он пришел в допсоставе подразделения — кто-то его протащил, — народ согласился, что пацан слишком мелкий. И докучи тупой. Гастон был на стороне большинства, хотя сам, справедливости ради, первый контракт заключил где-то за месяц до наступления официального возраста и день рождения — двадцать пять лет — отмечал уже в труппе.

 

За местную фауну ему пояснял Бирих. Первый этаж — все свои, выше — достопочтенные комиссары и остальной офицерский состав, с которыми стоило пересекаться разве что в общей комнате.

С полицией отношения все так же были не очень, но если конфликты и возникали, то из-за чрезмерной чувствительности жандармов ко всяким шуткам про деньги, от которых не мог удержаться буквально никто.

Так Гастон думал, пока мельком видел, как Альдо — возрастной рекрут из новичков, чей голос всегда можно было узнать по характерному присвисту (у него отсутствовало три зуба в верхнем ряду), и Бет общались с каким-то молодым комиссаром без формы и правой рукой, обездвиженной в гипсе.

Эти трое, насколько Гастон мог судить по акценту, выхватив краем уха обрывок их разговора, были родом из одной области. Как раскидывает людей по жизни.

— ..они хорошие люди, просто вы, мерсенеры..

— Полегче, — Беттино слегка апатично зевнул, покачиваясь на ногах. Он держал в руке полную пепельницу, хотя никто из всей троицы не курил.

— Ты это забудь, где услышал.

— А что? — комиссар склонил голову.

— Слово не очень, — Альдо выставил руки. — Между собой мы можем друг друга так называть, но когда это делают остальные, знаешь, звучит унизительно. Не для всех, — помахал, — но к нашим лучше его не используй. Наемник.

— «Наемник» нормально звучит, — кивнул Бет.

— Типа, да, мы не за идею, но это не значит, что…

— За другую идею. Гусик, гусик, а-ха, — засмеялся тот, подталкивая его локтем.

Альдо хрыкнул от смеха и шумно подтянул сопли.

— Да, я снова гребаный мерк.

На этаже у «гребаных мерков» везде было чисто. Даже на общей кухне, рядом с которой кто-то советовал не светиться и даже воздухом лишний раз не дышать из-за опасности быть методично припаханным чистить траву всякую или же корнеплоды, — в сочетании с мяском дешевый, доступный харч. Дежурные вроде смогли наладить режим, но жрать всем хотелось почти постоянно.

 

Те, кто властвовал тут над ответственностью, просили от постояльцев только одно. Соблюдать очень простое правило, которое называлось «Делай, что можешь». Стой на кухне, чини замки, меняй лампочки, мой полы в туалете, — делай, что можешь. Или вали. Гастон не особо любил казарменный образ жизни, но сейчас подобный подход оказался ему по душе. Он делал, что мог, что хотя бы был в состоянии делать, смотря между делом как над участком плохой проводки трудятся выпускник Йеля и техник, едва закончивший среднюю школу.

— Может монтеров вызвать? — предлагал престарелый вахтер, держащий стремянку.

— Спокойно, отец. Мы все сделаем…

 

В каждой комнате, отданной для своих, и в той, где обосновался Гастон, ютилось за раз от восьми до двенадцати человек. При отсутствии рейдов и патрулей основная движуха была на двухъярусных койках, которые тут называли «насестами». Кроме них в комнатах были лишь пара столов, несколько стульев и два умывальника в разных углах.

Все по-божески, остальные полезные вещи приобретались отдельно и за свой счет.

 

Как-то народ притащил телевизор — ажиотаж был невмерный.

 

«Вы что, ящик из общей комнаты сперли?»

«А мы вернем!»

 

Новостей всем хватало в газетах, но кто-то нашел по программе запущенное в самый поздний эфир кино с прославлением бандитизма и цветной легкой эротики. Гастон не особо был в настроении, чтобы смотреть, так что просто лежал и слушал, как время от времени аншлаг вразнобой восклицал:

— А-атас, они показали Денев в нижнем белье…

— Что он сказал? Что он сказал? Я не понимаю! Переведите!

Импровизированный дублер морщился, подбирая слова, и догонял реплики, без выражения надиктовывая под нос:

— «Нет-нет только не это тебе так просто не уйти за кого ты себя принимаешь шлюха возбудила меня и бежать…»

— Им вообще можно такое по телеку крутить?..

— «А... значит тебя нужно брать силой…»

— А Марсель-то вылитый Альдо, только ему новые зубы уже поставили, га-га-га.

— Тихо там.

— Пьер будет отнюдь не в восторге, когда узнает.

— Если узнает.

— Господи, а ведь они ее правда раздели… Денев действительно согласилась сниматься голой…

— Не удивительно, что Марсель влюбился в нее… У нее очень красивая спина… И мне нравятся ее волосы.

— Мда, порнография…

— Пуританская церковь не в этом здании.

 

Телевизор после киносеанса, конечно, пришлось вернуть, так как кто-то из офицеров нажаловался на вахту.

Поддержав обмен впечатлениями, Сантос расстроенно сообщил:

— Если честно, я немного не понял концовку… Ее муж в итоге стал овощем или нет?

— Нет, не стал, это тоже была фантазия.

— И в чем смысл?

— Раздеть Денев? — Паскаль забрался к себе на насест. — Богатая буржуазная сука просто хотела крепкого члена, вот тебе смысл.

— Нет, ты не прав, — осадил его Бирих, проходя мимо, к своей кровати. — Ее желание выражено вполне конкретно.

— И что это?

— Власть, Малыш, — и похлопал Сантоса по плечу. — Власть над другим человеком, абсолютная власть. Она думала, что хочет, чтобы властвовали над ней, знаешь, фантазировала о насилии и унижениях, но, побывав проституткой, поняла, что и сама неплохо справляется. И теперь ее мысли занимает, — он прищелкнул языком для выразительности, — совсем другое. Овощной Пьер бы зависел от нее полностью, и поверь, в таком виде она бы любила его больше жизни.

— Дела…

— Да, Северин — страшная женщина. А ты как думаешь, Браун?

— Я, — запнулся Гастон, немного давясь уже подостывшим обедом и убирая с прохода ноги. — Я не знаю. Я не вникал.

На порог залетел кто-то из пятой:

— Ребят, Никсон — человек года.

— А-ха-ха!

— Я, блядь, не верю…

Несколько человек протянули Инману деньги.

— Помянем профессию.

— В крайнем случае снова получим зарплату в лирах…

Под болтовню о финансах, Гастон, расчленяя в тарелке остатки лазаньи, не удержавшись подумал: все же, «Эй» совсем не была похожа на Северин, скорее уж на Марселя. А Никсон… в общем, черт с ним.

 

— Шестая! Кому-то из ваших звонок, на вахте отметьтесь. Некая женщина, — Гастон сам неожиданно для себя приподнялся, опираясь ладонью на стол. Парень, поддерживая рукой штаны, посмотрел на огрызок бумаги, — Маккензи Сантос.

Ох... — он слегка потупился.

— Ищет своего мужа-дебила по имени…

Его заглушил выкрик:

— Да ладно! Малышка Мак!

— Так где он?

— Топится в душе, крикни там, да погромче.

Сантос бежал галопом, судя по звуку.

— Быстрее, малыш!

— Дайте что-нибудь сверху накинуть, — послышался его взволнованный голос от двери.

— Не-а! Так беги!

— Уроды…

Потоптался и убежал.

— Давно ее не было слышно, — сонно заметил Мари с насеста, натягивая одеяло.

— Маккензи? Они что, не развелись до сих пор?

— Раз не развелись, значит всех все устраивает. Деньги-то Санта носит домой, че еще-то?

— Эй, Сантос! — кто-то выкрикнул в коридор. — Скажи Мак, что у нее все еще самые классные сиськи! Хотим еще фото!

— И пару кассет!

Раздался гогот.

— Пф, да сколько он может там приносить, я тебя умоляю.

— Тем более, что половину заработанных денег он тратит на шлюх.

— Мадридский двор.

— Маккензи была завидная баба, пока он не сделал ее терпилой.

Поколупав пустую пачку от сигарет, Паскаль вышел из комнаты. Гастон краем глаза заметил, как за ним увязался кто-то еще.

— Слушайте, да она сама небось шлюхует не меньше, нахер он нужен ей раз в три года? Она что ли дура?

— Не дура.

Обсуждающие расползлись по близстоящим кроватям, когда Сантос, явно замерзнув топтаться на вахте в одних трусах, босыми ногами прошлепал по комнате и, швырнув крохотное полотенце, которым вытирал волосы, принялся одеваться.

— И нет, не шлюхует, — его голос был ровным. — За ней присматривает моя сестра.

Молчание.

— Вашу мать, их там еще и двое!

— А сестра младшая или старшая? Сколько лет?

— А чем занимается?

— Старшая. Она играет. Олимпийский резерв.

Завалившись на покрывало, Сантос взялся за свою книжку, одной рукой придержав переплет, пострадавший от частых пинков по комнате под крики убрать с глаз долой фашистскую пропаганду.

Сам Сантос объяснял свое чтение Геббельса и причастных желанием выяснить, что движет людьми снаружи. В труппе к его увлечению относились презрительно.

— Диос мио! — передразнил его кто-то, всплеснув руками.

— А она за ней, это, прям во всех смыслах присматривает?..

Снова смех.

— Да нахер ваш телек, я этот сериал смотреть хочу…

 

Белый шум при включенном свете, и он — в центре проходного двора.

Законопаченный болтовней от любых мыслей настолько усердно, что временами ему начинало казаться, что он слышит в своей голове, как жужжат и прищелкивают постоянно горящие в потолке висячие лампы накаливания.

В такие моменты что-то внутри него порывалось уйти.

Его внутренний ритм был сбит и мысленные картины жестокости, которыми он пытался отвлечься, прячась от гомона где-нибудь на холодном пролете черного хода или в толчке, где некий инкогнито регулярно покуривал травку, выходили какими-то неприятными. А их участники сбитыми с толку. И музыка не играла.

Кажется, что-то похожее мучило его в армии. «Нильс — не гусь, верно?» Щемящее чувство разобщенности, как будто он встрял в дурацкую сцену военного черно-белого фильма. Ускоренная прокрутка, вокзал, белый шум; он стоит на платформе в толпе и смотрит вслед поезду, уезжающему на фронт, в окнах которого продолжают болтаться люди, трепыхаться ладошки, платки и воздушные поцелуи. Он смотрит, не отрываясь, толпа обтекает его, шурша как песок, провожает и провожает их в вечном цветении.

А из радио на вокзале звучит…

 

..другая песня, но голос тот же. Он не мог ошибиться, слишком хорошо помнил.

«Гастон…»

«Эй» в его памяти плыла и качалась в своем грубом танце. Тогда тоже пел «этот». Блюзмен, пожелавший остаться неузнанным.

— Мартин?

— Ау?

— Слушай, а кто поет, ты не знаешь?

Подойдя, Мартин подкрутил ручку приемника, отчего в музыке проскользнули помехи.

— Сиксто Родригес. Его прошлогодний альбом. Нравится?

— О, — Гастон по привычке зашарил под грудью, потому что обычно хранил свой блокнот в нагрудном кармане, но потом вспомнил, что тот лежал в куртке. Запишет потом. — Просто слышал как-то его, но не знал исполнителя.

— Серьезно, ты его только услышал? — он удивился.

— Где-то месяц назад, да. А что он кроме соула поет?

— Блин, сколько раз тебе повторять, нет такого жанра как «соул», — Мартин, закатывая глаза, явно опять оскорбился.

Мартин, «диос мио»!

— Есть, иначе, что я, по-твоему, слушаю последние двадцать лет?

— Блюз, как я понял?

— Мартин, я не буду опять начинать с тобой этот бесконечный спор.

— Ребята, ребята.

Гастон заметил как к ним летящей походкой пристроился Альдо и — о, нет, — успел подумать Гастон, — одной рукой схватил его за голову. Второй — Мартина, так же.

— Ребят, давайте признаем, вы оба, да, и ты тоже, Росса, слушаете унылое говно.

Мартин, лицо которого пошло красными пятнами от клокочущей ярости, цыкнул сквозь зубы:

— Туше.

И скосил взгляд на Гастона.

Гастон, ответил ему таким же. Пускай и таким путем, но взаимопонимание было достигнуто: их объединяла унылая музыка и ненависть к людям, не умевшим держать при себе свои грабли.

Песня со взвизгом оборвалась на припеве, когда Альдо, чувствуя себя миротворцем, отпустил их и резко сменил частоту у приемника.

— И вообще, сегодня мы слушаем классику.

Мартин, остервенело отряхнув волосы и отклонившись назад, выглянул у Альдо из-за спины, сказав тихо:

— Ладно, напиши мне потом, что послушать из твоего «соула»…

 

В конце концов, он бы привык. И сблизился тут со всеми на чистой инерции, как это обычно бывало, если бы его пребывание здесь достаточно затянулось. Но через неделю-другую коллективное бессознательное все же не выдержало и послало все к черту. Со своими всегда было так — веселая жизнь, — так что Гастон был готов.

— А почему кличка такая? Или вы, типа, Марио? — спросил Хейли.

Мари нехотя заворчал, так как явно не в первый раз слышал этот вопрос.

Народ в большинстве своем полуночничал, кто-то спал. Начиналось все общем-то безобидно.

— Он так-то не местный, — заметил Альдо, — лицо не то.

— Ну, почему?

— Покажи им, пусть успокоятся, — сказал Бирих.

Мари выдернул ноги из-под обогревателя и встал, задрав водолазку и майку под ней. Через всю грудь и живот у него была выбита очень подробная, но чуть расплывшаяся Мадонна, сложившая в умилении руки.

— Ого, мать твою.

— Потому что Дева Мария.

— Эх, с такой опознать будет как нефиг делать… Красиво.

Мари хохотнул:

— Как сдохну, уж точно будет плевать, кто там меня опознает.

 

— Ну-ка, дай посмотреть, — отделился от двери какой-то кадр.

Слегка примелькавшийся на общих вылазках одиночка, которого никто особо не знал, но и гнать смысла не видел. Свои есть свои.

Гастон наблюдал.

Навскидку он был с Мари примерно одного возраста, но тяжелее и коренастее. Непримечательное лицо, обожженное ухо.

— Что смотришь?

— Хм, да интересно, где и сколько этот товарищ сидел. Слышь, ты, язык, — окликнул он Бириха, впрочем, не отводя от Мари взгляд, пока тот одергивал майку, — у твоего друга случайно нету нигде на теле цифры «18»? А то мне прям интересно, уж не от «Мары» ли ты, Мари.

Отойдя, осклабился:

— Думаешь, если по струне сверху иглой забить — будет не видно?

— Кому надо, тот увидит, конечно, — ответил Мари, — да и я не скрываю…

— Ты — Джон Кэссиди, — перебили его.

Реакции зала на этот выпад конечно же не последовало, ну разумеется в труппе знали его настоящее имя. Джон, значит…

— В моей старой труппе о тебе говорили, — немного кичливо продолжал тот, — чем ты и твои люди занимаетесь. Это круто. Так и… долго мотал? — он оглянулся на остальных, ища поддержки в партере, но все зрители просто ждали, что будет. И Гастон тоже. Невербально Мари не подавал никаких признаков неприязни или агрессии, — ой, да бросьте! Вы, да хоть ты, язык, не задавались вопросом, каким образом Джон превратился в «Мари»? Это закономерный вопрос, разве нет? — и снова к нему, — а ты — везучий ублюдок! Не знаю, под чей бок тебя подоткнули, что ты умудрился чистым лицо сохранить, ну, кроме этого, разве что.

Он обвел пальцем обветренный, красный контур верхней губы:

— Этим ведь тебя там наградили?

Демонстративный тип! — Гастон даже почувствовал, как загорелся. И хотя сам он, будучи непосвященным во внутренние разборки труппы, был больше сбит с толку, но вот остальные… Малахольный товарищ почти вызывал у них восхищение.

— Предположу, что работу свою ты делал хреново.

Мари зажевал губу, пораженную герпесом, но потом усмехнулся, покачал головой.

— Что может быть отвратительнее, чем жить рядом с опуще…

И из-за его спины в придурка выстрелили два раза.

 

— Вашу ж дивизию! — выразили очевидно всеобщую мысль из коридора — одна пуля попала в дверь.

Хейли дернулся. Кто-то проснулся и вяло промямлил, едва ворочая языком:

— Вы совсем конченные? Кто-то, между прочим, со смены, мудаками не будьте, а?

— Инман. Зачем… — Мари посмотрел на него.

Бирих положил пистолет и уклончиво, почти в точности передав голос и выражение Марлона Брандо из его последнего фильма, заключил:

— Никогда не говори чужакам, о чем думаешь.

Ему хлипко поаплодировали: «Браво, Крестный».

— Не стреляйте! — повторил голос снаружи, а потом дверь с расколом от пули медленно приоткрылась. — Не стреляйте, свои! — Паскаль сперва высунулся на полдюйма в проем, еще раз предупредил и вошел, наконец заставляя себя опустить задранные почти что за голову руки. — Что за херня, я на две минуты вышел поссать, а вы уже кого-то убили! Кто это, блин?

— Хрен его знает.

— Смешная херня. Была. А-ха-ха!

Хейли, по виду впервые столкнувшись с подобным исходом, склонил набок голову, робко интересуясь:

— И что теперь делать?

— Убрать, — Бирих пожал плечами и, не глядя, бросил Мари: — извини, капитан.

— Инман, поставь водичку погреться. Кофе охота.

— Братан, помоги-ка…

— Ага.

С трупа сняли верхнюю одежду и обвязали вокруг головы, чтоб кровь не текла, затем тело за руки и ноги приподняли от пола.

— О, а давай его в пятую бросим!

Энтузиастов никто не стал тормозить, так что, как только убитого отволокли, все стало так, будто бы ничего не случилось.

— А если спросят? — Хейли почесал шею.

Сантос, зевая спросонья, бодренько подтирал тряпкой кровавый след.

— А мы не видели, — сказал Альдо, легкой рукой давая рыжему подзатыльник. — К тому же, у нас тут под боком целый кордон. Пусть они разбираются, от чего он умер…

В коридоре с паскудным выкриком хлопнула дверь:

«Сюрприз, суки!»

Грохот.

«Да что за еб твою мать!»

 

Офицерский состав в общем-то ждать себя не заставил. Инман выстрелил без глушителя, так что в течение минут двух жандармы в трусах прискакали с верхнего этажа.

— А ну, забирайте жмура своего! — крикнул кто-то.

— Да-да, — все еще неоднозначно поглядывая на Бириха, хмуро ответил Мари и вышел. За ним еще несколько — видимо до курилки.

— Эй, ты!

Беттино, поправив скользнувшие между рябых лопаток жетоны и католический крест, загородил собой узкий дверной проем, переступая по полу босыми ногами.

— Что происходит? Мы слышали выстрелы.

— Выстрелы? Мы не в курсе.

— Кэссиди, как там тебя! Эй! Кто из ваших стрелял?

— Ты это сделал?

— Да не трахал он эту блядь.

За дверью заржали.

— Он не из наших! — еще один голос. — Вы что творите вообще?

Другой:

— О, господи... Сообщите в убойный, у нас огнестрел… Ага… И труповоз закажите. А ты — стоять здесь. Вы все — стоять смирно.

— А не пошел бы?

Судя по интонациям, затаенная непримиримость вырывалась наружу.

— Я кому сказал: стой!

— Сгинь, бля!

— Лучано!

— Тебе смешно, я не понял?

— Ей-богу, как первый раз замужем. Да у нас тут у всех шесть приводов-две судимости в среднем на каждого. Или ты думаешь, он — единственный, кто здесь свое уже отсидел?

— Пушку, блядь, убери. Гнида.

— Давай, комиссар. Да! Я могу всех вас здесь положить — хер мне что будет! Меня ваши законы не покрывают! А вот ты, ты за меня так низко на нары присядешь… Да! Лет эдак на семь!

 

— Вот разорались… — Мартин, свесив ноги в носках со своей верхней полки, выковыривал сигареты.

Его сосед снизу натянул на голову одеяло:

— Козлы…

«Сто раз говорили, не курить в комнате», — «Да-да, я пока не курю…»

— А я тут одну историю вспомнил… — услышал Гастон, как заунывно протянул кто-то. — Давно, кажется, в труппе Денара, какой-то придурок то ли министра убил, то ли еще кого из верха. Не специально, по синьке. Так его тихонько лишили зарплаты за месяц и депортировали. Даже не разбирался никто.

— Да ну, скажешь тоже… Не его это была труппа.

Еще один:

— Кстати, я тоже что-то такое слышал.

— Ага, вы еще вспомните, как Денар со своими людьми вторгся в Анголу на велосипедах.

— А это вот, кстати, правда.

— Ага, конечно…

— Так Бирих не присядет в итоге? — говоривший понизил голос.

— Нет, не присяду, начальство меня развернет еще на входе в Централ, — сказал Инман, заставив их замолчать, и отключил кипятильник. «Ой, а мне кипяточку плесни?» — «Осторожно». — Эй, Браун…

Гастон догадывался, что он сейчас ему скажет, так что сразу же встал с лежанки.

Бирих к нему подошел:

— Я знаю, ты согласовывал все не со мной…

— Ага, я и сам понял, — он быстро, и не расчехляя, свернул свой матрас и затолкал под стоящую рядом кровать. Надел куртку, ботинки; Инман открыл окно, так что в комнату сразу пахнуло декабрьским воздухом.

«Блин, холодно!» — заныл кто-то.

— Если из-за случившегося начнутся проверки, тебя здесь быть не должно. Не пойми жест превратно.

— Без обид, о чем речь, — Гастон перебросил ногу через подоконник, затем вторую. — Шмотки верну, как выстираю.

И спрыгнул.

— Давай.

— Вали домой, янки!

 

Ругань даже отсюда было прекрасно слышно, но отрезвляющий холод за пределами этого пузыря, в котором он жил — сколько? Недели, наверное, две? — напомнил ему о том, что их проблемы его не касаются. Гудящий, несущийся вдаль состав, вслед которому он смотрел, стоя с самого края платформы, — потерявшая четкость и смысл, эта картина больше не трогала его сердце.

Он должен был возвращаться.

Транспорт, конечно, уже не ходил, — было поздно, — так что, Гастон, выдохнув изо рта облачко пара и посчитав, что утром уж точно будет готов, пошел в близлежащее круглосуточное заведение, где просидел, пока на улице наконец-то не стало светать.

 

Признаться, было приятно видеть ее… втянувшейся. Не в том смысле, что Гастон был сильно счастлив опять созерцать ее равнодушную плоскую физиономию, но ее растущий живот все это время вызывал у него нерациональную стойкую неприязнь. Хорошо, что теперь его не было.

 

Несмотря на осунувшесть, «Эй» сохраняла свое привычное амплуа. Она не спросила, где он, собственно, был, или почему не был дома так долго, — что там еще может спрашивать женщина на ее месте? Ей вообще, кажется, не было интересно, так что Гастон решил пока придержать свои оправдания.

Поеживаясь от прохлады в квартире, он прошел в кухню и сел вполоборота за стол. Задумчиво перебрал пальцами по столешнице.

Эта молчала. Он уже понял, что «молчанка» была для нее любимой игрой в таких ситуациях, но не собирался участвовать в этом.

 

— Ну и… как себя чувствуешь? — почесав нос, спросил он, решившись как-то начать. — Все же ты…

Родила, да…

Ему не хотелось бы знать, как и где именно она это сделала, хотя он предполагал — заметил плохо замытую кровь на полу в ванной комнате.

— Привыкаю.

Красноречиво. Что ж, судя по виду, она продолжала страдать разве что от бессонницы, хотя черт ее знает, с ее скрытностью как всегда сложно было судить.

«Эй», морщась, потерла рукой под грудью.

— Сложно?

— Ну… Мне чуть-чуть помогали.

Вот как! — он задумчиво опустил бровь.

— Кто?

— Я подружилась с соседкой снизу.

Это было неожиданно. Насколько Гастон мог вспомнить, этажом ниже жила какая-то немолодая, одинокая женщина, которая постоянно теряла работу и почему-то все время спрашивала его про состояние партии.

Что он мог сообщить? Христианские демократы совсем растеряли свое влияние в последнее время. «Национальное право» — союз монархистов и неофашистов их почти вытеснил.

— Она мне подсказала, что делать. Ну и помогла купить тут вещей на первое время. И еды.

Черт… Гастон кашлянул с закрытым ртом.

— Помощь это хорошо… Хотя на твоем месте я бы был осторожен с соседями… Она партийка, как и многие здесь.

— Я знаю, как местные относятся к иммигрантам, — она помахала рукой, мол «Да-да…» — Я была осторожна. Я всегда осторожна. Просто она сама пришла и предложила помочь, а я не смогла отказаться.

— Рассказала ей небольшую историю?

— Да, — «Эй» чуть-чуть улыбнулась, принимая его интерес, — о себе, о том, как ты работаешь на благо нашей страны и не можешь быть рядом. Выглядела я при этом соответствующе, конечно. Хуже, чем сейчас…

— И как, проняло?

— Ты здороваешься, — похоже, что это ее слегка веселило. — Так что нравишься ей. Кстати, она считает, что ты из спецслужб.

— Ага, из контрразведки.

— Говорит, хорошо, когда рядом живет такой человек.

— Что ж… — при желании тетка могла сдать ее с потрохами, подумал Гастон. Или же умереть… Даже в ослабленном состоянии, эта могла всерьез навредить ей, он был уверен. — Придется отвесить ей пару «спасиб» по возможности…

Да…

 

В наступившем молчании, «Эй» пялилась на свои ноги в носках, выглядывающие из-под подола длиннющей шерстяной юбки.

Смотря на нее, сам не зная, зачем, он сказал:

— Меня долго не было… — и взглянул на нее исподлобья.

«Эй» преступила с ноги на ногу.

— Да, — кивула она, сведя брови, — но ты ведь предупреждал… Ну, что пропадать можешь. Помнишь? Я и не беспокоилась.

— Да, предупреждал…

— По правде сказать, — призналась она, не поднимая тупого взгляда от пола, — мне всерьез не помешает помощь со всем этим.

— Я помогу. Буду помогать.

— Спасибо. Правда… Ты хочешь… — вот так они наконец подошли к самому главному, подумал Гастон, чувствуя, как сжимаются легкие, а язык быстро сохнет во рту, — ты хочешь увидеть его?

Он закусил внутреннюю сторону щеки. Что ж, раньше, когда свидетель был молчаливым, его можно было не замечать, но теперь, когда он обрел голос…

— Я только переоденусь.

…вряд ли это было возможно.

 

Ладно-ладно, он в своей жизни ни разу не видел вблизи новорожденных детей. И ему не хотелось смотреть на то, что «Эй» всунула ему в руки, но он себя пересилил.

 

Вот тебе яркий пример силы крови… Смешно, но в нем она проявилась как следует: внешне мальчик не взял от него ничего… Черные волосы, желтовато-смуглая кожа…

Он не был пухлым, — Гастон, чуть склонив голову, попытался перехватить мимолетный блуждающий взгляд. И сильно радостным в общем-то тоже не был. Сглаженное легкой отечностью личико без бровей было каким-то странно худым для ребенка. Не то чтобы неприятным, но не имело ничего общего с тем, какими изображали младенцев на рекламных картинках к журнальным статьям, которые Гастон иногда видел в детстве; тогда рисованная реклама была еще популярна. Интересно, кому вообще пришло в голову, что шизофренично счастливые дети с красными, вздувшимися щеками, как будто засунули в рот пару теннисных мячиков, это то, что ты хочешь видеть за завтраком?

 

Мама тоже их не любила. Мама…

 

Гастон раскрыл было рот, совершенно не находя слов в еще большей растерянности, чем прежде. От напряжения, да и с непривычки держать что-то подобное, у него пережало спину и плечи. Прям как, когда ему в первый раз дали оружие. После парочки марш-бросков его руки едва поднимались…

 

— Он… Он не плачет, — наконец сказал он, изогнув брови. Скорее себе, чем ей.

Эта, взглянув на него, зашла сбоку.

— Я боялся, что он будет кричать…

— Он знает, кто ты… да? — ответила «Эй», осторожно кладя ладонь мелкому на живот.

Гастон поджал губы, когда тот в ответ дернулся.

— Я не думаю, что он понимает, кто я такой…

— Может и нет, — уклончиво протянула она, — но это твой дом. И твой запах знаком ему. Поэтому он не боится.

 

Запах… Не стоило ей акцентировать на этом внимание. Пока она не сказала, ему удавалось удерживаться от мысли, что ребенок, которого он держал на руках

(твой сын)

был не совсем человек. И, ведь… Черт…

Тем временем, мелкого, кажется, привлекли его волосы, вернее их цвет, так что он чуть-чуть задрал голову, нешироко раскрывая глаза. Узкий разрез, темно-карие, почти черные. Гастон дернул уголком рта.

Когда держишь на руках нечто, что обещает вырасти монстром, тебе волей-неволей хочется видеть хоть что-то, что будет напоминать тебе о его истинной сути…

Ведь так?

И тут у него аж в животе потянуло. Он сперва не обратил внимание, но как только увидел, сразу узнал, потому что наблюдал в зеркале, сколько сам себя помнил.

— …у него мои уши… — силясь произнес он.

И прихватил пальцами встопорщенное, как у него, и чуть вывернутое ушко, отчего мальчик, зажмурившись как от мигрени, попытался отвернуться.

— Нос, кстати, тоже не мой… — «Эй» улыбнулась, поводив пальцем по своей почти что отсутствующей переносице. Краем глаза Гастон с каким-то внутренним ужасом узрел, что она очень довольна его реакцией. — Он будет похож на тебя. Думаю, это будет заметнее, когда он подрастет.

 

Им с «Эй» пришлось обговорить и несколько изменить правила. Пресловутое разделение обязанностей.

Почти все время, пока Гастон был дома, решая вылезшие бытовые проблемы, вроде возможности минимального отопления всей квартиры, а не только маленькой комнаты, куда переехал обогреватель, «Эй» спала. Просыпалась она только, чтобы покормить мелочь и принять таблетки, но на большее ее пока не хватало.

Выполнение мелкой домашней работы за ней осталось, но все остальные дела, требовавшие что-то носить, поднимать, наклоняться или ползать по полу, перешли на него.

 

К его крайнему неудовольствию реформы коснулись не только их личной совместной жизни. Он действительно собирался помогать ей. Отвечать за слова, не рассчитывая на излишнюю благодарность. Ребенок — сумеречный, младенец, неважно! — сам по себе был неизвестной ему формой жизни, которая до сих пор оставалась придатком, неприспособленным к самостоятельному существованию за пределами ее тела. Пока Гастон работал, эта жизнь находилась в ведении «Эй». Но в свои выходные — родителя изображал он. И именно в эти моменты женщина чаще всего начинала с ним спорить.

 

Ее милостью, рожденный своими силами дома, не пойми как, их ребенок конечно же ни разу не был осмотрен врачами, не получил ни одной прививки, какие там делают детям в первые дни — часы — жизни.

«Эй» упиралась будто скотина: вычислят, заберут в резервацию — и баста. И ее вместе с ним. Гастон помнил о смутной возможности установить «сумеречность» по анализам крови, но беря во внимание практически нулевую осведомленность общественности о таких, как она, глупо было шарахаться от каждого шприца в округе.

Женщина поддалась на его уговоры только когда он сказал, что по законам людей, если ребенка кто-то придет отбирать, то вероятней всего это будут ювенальные службы, если у кого-нибудь хватит мозгов написать им о наплевательском отношении к здоровью младенца.

— Если он всерьез заболеет, придется ложиться в больницу. И оттуда без подозрений вы уже не уйдете, поверь мне, к тому же, лечить его будет дороже, чем просто во время осмотра накинуть частному доктору за молчание, если он что-нибудь заподозрит. И да, извини, но пока мы живем на мои деньги, мы эту тему больше не поднимаем, все.

Его дедушка на всю жизнь остался хромым после полиомиелита.

После этой тирады «Эй» отступилась, вдогонку вверив ему всю заботу, — раз он такой умный. Здоровье ребенка стало его единоличной ответственностью, а в труппе после вопроса посоветовали врача, который не брал за прием слишком много.

 

Не то что Гастон совсем игнорировал ее опасения, нет. Он понятия не имел, что из себя представляет мифическая «резервация», в которую «Эй» так боялась попасть, но брал ее отношение во внимание. Несмотря на то, что ее осторожность граничила с качественной паранойей, которую надо было чуть сдерживать, «Эй» была одной из немногих среди ее сумеречных сородичей, кому удалось удержаться в мире обычных людей. Уж в чем она разбиралась, так это в конспирации, и в том, насколько она важна, если ты прячешься в стаде людей, будучи волком.

Из нее вполне мог получиться хороший внешний разведчик.

 

— Признаться, я думала, что ты будешь более…

— Брезгливым?

Женщина щупала новообразовавшуюся общую тему для разговоров.

— Большинство моих сослуживцев как правило почему-то убеждено в том, что я жуткий чистоплюй и педант, — пожав плечами, сказал Гастон.

«Эй» сдержалась, но в ее взгляде явно скользнул вопрос, заставив его продолжить.

— Но приходится жить с разными людьми и быстро мириться с их привычками… В моей первой труппе был один парень. Когда он пил, он сперва набирал воду в рот, гонял ее там, потом сплевывал обратно в кружку, и только потом уже выпивал. Это всех бесило, и это еще безобидный пример… У меня… не особо чистая работа, иногда в такое дерьмо занести может… Тем, кто служил в горячих точках, особенно не в городской среде, всегда есть, что рассказать… Бывает, народ разве что гной не жрет…

Эта его внимательно слушала.

— А с этим, ну… Он ничего с собой сделать не может. В отличие от взрослых, у него нет выбора, — продолжал рассуждать он, как бы между делом, — лежи себе да ори в надежде, что подойдут и спасут…

Без каких-то особых эмоций или усилий, уже выработав к непритязательному процессу отношение, как к разбору и чистке оружия, он ненапряжно упаковал мелочь в чистое.

— В общем, как по мне, взрослые люди могут быть более отвратительными. Да и предположу, что по опыту работы ты и сама знаешь…

— Есть, что вспомнить, — она явно смаковала лучшие моменты, — среди клиентуры всегда хватало мерзких типов… — но осеклась. — Прости, лучше не буду об этом. Не обижайся.

— Да ладно, я был одним из них.

— Это не так. То есть… Я хорошо помню, что у тебя были чистые, короткие ногти. Мне это очень польстило. В общем-то, с тобой это был один из немногих разов, когда я действительно работала с удовольствием…

— Я старался. Вот, результат совместных трудов. Держи.

«Эй» прыснула и взяла протянутого ребенка на руки. Гастон закатил глаза:

— Мне кажется, я теперь могу юморить на эту тему целыми днями.

 

Странно было смотреть на все это, участвовать. На то, как выпихнутый ему на руки комок, подергивающий носом, помещавшийся у него на предплечье, становится через парочку месяцев ощутимо вертлявой, крикливой занозой.

«Ты уже придумала имя?» — спросил он через какое-то время, когда зимние сезонные ливни уже шли на убыль.

Ребенок спал и, сидя в своей постели, «Эй» задумчиво, монотонно качала его. Мадонна с младенцем... Обоняя по всей видимости молоко, иногда подтекавшее ей на одежду, Гастон стоял, оперевшись спиной на косяк и сложив на груди руки.

«Надеюсь, не какую-нибудь глупость, он же будет носить мою фамилию».

«Я прикидывала варианты, но, кажется, это совсем не то, что нужно…»

«А у сумеречных что, детей как-то иначе называют?»

«Многие бродячие, ставшие меченными, носят как имена названия мест, где их поймали».

«Вот это как раз полная глупость».

Она задумалась еще глубже.

«Знаешь, думаю, я бы хотела, чтобы ты дал ему имя. Тебе, наверное, будет легче…»

 

Его думы на этот счет были ленивыми и скупыми и затянулись аж до весны. С имени началась бы привязанность к этому… существу, которой Гастон, признаться, совсем не желал, да и все имена, что приходили ему на ум, либо принадлежали его сослуживцам — незавидная судьба, либо каким-то знакомым из детства и юности, о которых ему не хотелось бы вспоминать. В честь своих родственников называть пацана не хотелось тем более, хотя какое-то время он всерьез думал над именем Роджер — в честь дедушки, — это имя ему всегда нравилось, но все же, этот вариант тоже пришлось отложить, чтобы не перекликалось с отцом, носившим это вторым своим именем.

 

Потом он неожиданно кое-что вспомнил. Как в декабре, в первых числах, когда он еще жил в общежитии, Бет, прихватив Альдо, свалил в самоволку в честь празднования Дня Сан Николо. Какой-то локальный католический праздник, среди своих было много католиков.

И вот, весной, не слишком внимательно и вовлеченно обсуждая с Беттино какой-то рабочий вопрос, Гастон перебросил засевшее в голове имя на американский манер. Подумав, оставил во втором слоге характерную для итальянского написания одиночную «си». Пожал плечами — он не старался. Просто подумал, что за всю жизнь он не знал ни одного человека по имени Николас…

 

Без учета того, что Беттино случайно стал «крестным», тема родительства неожиданно сблизила их, и на ее почве у них завязалось неожиданно близкое общение, хотя раньше Гастон по большей части его игнорировал. Бет — бледноватый цвет нации, всегда казался ему не на своем месте. Он был «обремененным», как говорится, но при том не в нужде. Из тех, кто дважды в год празднует именины каждого родственника, и вдруг меняет семью и детей на сомнительное по происхождению, недолговечное братство.

Среди своих за глаза Бету завидовали: такие, как он, если все-таки пробивались сквозь скепсис работодателя, в деле, как правило не задерживались. Они могли соскочить и никогда не вернуться; среди остальных, по статистике, самые высокие шансы. Гастон вот таких не имел.

Как же у них все сложилось? Беттино был первым, кто понял. В труппе Гастон о своем новом статусе не упоминал даже вскользь, но Бет смотрел неожиданно зорко и потому его раскусил.

 

Вялые телодвижения в обе стороны, которыми можно было охарактеризовать их рейды в последние месяцев семь, сильно расслабили его организм, так что вынужденный прерывистый сон или вообще его отсутствие вскоре сказались.

Примерно тогда Бет его и спалил.

— Ну-ка, взгляни на меня.

— Что?

Участливо присмотревшись к его лицу, он заключил:

— О-о, этот взгляд… — покачал головой словно доктор, со знанием дела готовый поставить ему смертельный диагноз. — Я думал, что мне показалось, но нет. У тебя родился ребенок.

У Беттино своих было двое и от законной жены. Он любил их.

— Первый? — отрицать очевидное было бессмысленно. — Оно и видно.

 

Причина была прозаической: весной Николас неожиданно бросил грудь.

Почему он это сделал — было неясно, просто отказался и все, и это был первый раз, когда Гастон видел, как «Эй» паникует.

О, он не мешал ей. Его просто смущало от представления, — хотя он не видел этого, — как она давит руками на свою грудь, пытаясь... цедить. Еще одно мерзкое слово. И получалось у нее плохо, судя по тому, что Николас, вторя ее нервозной слезливости и явно страдая от слишком сильных прикладываний и недоедания, подпортил всем сон в течение следующих месяцев. Игнорировать его крики настолько, чтобы не просыпаться от них каждый раз, Гастон не умел, что очень быстро ему надоело.

 

«Не переживай так, "формулу" придумали как раз для таких ситуаций. Сейчас она должна быть получше, чем в моем детстве».

Он пошел и купил несколько банок смеси в аптеке, прикинув месячные расходы на это в уме.

В его детстве это была вынужденная мера. Мама забеременела им весной тридцать девятого, когда они с отцом оба решили, что достаточно оправились. А в сентябре началась Вторая мировая война. Гастон знал, что при других обстоятельствах она бы не променяла его ни на один из контрактов, подписанных УВХ-шниками, но тогда, спешно родив его точно в срок, она почти сразу вернулась к работе. С возрастом Гастон смог оценить иронию по достоинству: ему-то пророчили, что он будет похож на отца, но похоже…

«И не расстраивайся».

Николас едва слышно похныкивал у него на руках. Эта молча сидела напротив, зажав руки между коленями.

«Тебе так даже удобнее будет. И мне, кстати, тоже. Это не так уж и вредно, как все говорят. Как видишь, у меня от нее только дрянной характер».

 

С Беттино они говорили потом. Тот слегка виновато признался, что они спорили в труппе.

— О чем?

— Ну, наши давненько подозревали, что ты с бабой живешь, ну мы и поспорили, так, немножко. Я был за тех, кто так не считал, — похоже, он опасался его задеть. С чего бы это? — Знаешь, обычно о таком не задумываешься, а у тебя оказывается все серьезно.

По всей видимости, терзаясь легким чувством вины за это, — никак иначе объяснить его благородный порыв Гастон не сумел, — Беттино предложил отдать ему кучу вещей, принадлежавших его второму, теперь уже подросшему отпрыску. Мол, третьего не планируем, бери, пригодится, все равно без дела лежит.

— Слушай, мне неудобно.

— Не отказывайся, если надо.

Гастон вздыхал и почти уговаривал того взять оплату, чтобы не превращать это в акт дешевого альтруизма, а потом просто засунул ему купюры в нагрудный карман.

Беттино-родитель, как ему показалось, даже излишне старался его поддержать, испытывая к его положению глубокую нежную солидарность. «И мне было тяжело, но потом будет легче».

Гастону хотелось бы верить.

 

Как Бирих когда-то сказал в своем разговоре с Мари, те, кто перебежал на правую сторону, в один момент начали шевелиться.

В семьдесят втором их потуги над простыми людьми заимели определенный сексуальный подтекст: насильственность действий придала весу красным статейкам, рабочий класс, зажатый в тисках центристов и апостолов Карла Маркса, свистнувших у столицы порядка восьмисот тридцати миллиардов лир, был на той же стадии терпимости, на которой животное, попавшее в капкан, отгрызает себе зажатую лапу.

Воняло тухлятиной, причем, отдавая откуда-то с головы, так что шоу политических уродов, звездой которого последние года два были сросшиеся в случайных местах сиамские близнецы по имени Комми и Наци, продолжало радовать глаз, пока по всем СМИ транслировали их слаженную борьбу за внимание подыхающих от нищеты профсоюзов.

Тем было сложно их игнорировать. Пока левая сторона покусывала за задницу исполнителей правящей власти: полицию и военных, правая — без разбора убивала людей.

 

В июле семьдесят третьего из-за всей этой хрени половине его сослуживцев, и ему в том числе, сообщили о том, что в связи с обострением политической ситуации их командируют.

 

— И надолго?

Гастон собирал вещи:

— Месяца на три-четыре.

«Эй» кивнула в ожидании от него каких-либо указаний и взяла на руки Николаса, когда он подполз к стоящему на полу кейсу с оружием.

Тот вскрикнул от недовольства и прикусил мамочку за плечо, оставив у "Эй" на коже крохотный след.

Гастон осмотрелся, потом, похлопав себя по карманам, вытащил и надел повязку на глаз.

— Значит, смотри, — сказал он, подтянув ремешки и выставляя все к двери. — За квартиру я деньги отдал, но оплата счетов останется на тебе. Проблем с этим быть не должно.

— Я знаю, кого попросить помочь, если что.

— Да. Так, что еще… Деньги на все расходы, плюс, немного на экстренный случай, у тебя есть, я посчитал там, должно все хватить, если не будешь транжирить.

— Ага.

— Ну, вроде все… Не потеряй опять телефон доктора.

— Да-да… Мы будем очень скучать… — тихо сказала она Николасу, — очень сильно… ведь так?

Увернувшись от ее близости, мальчик, продолжая сидеть на руках, потянулся к нему, но Гастон отошел. Его всегда немного коробило странное выражение у него на лице…

 

Убедившись, что ничего не забыто, он открыл дверь и, вдруг ощутив какой-то порыв, обернулся еще раз.

— Эй, — он хлопнул женщину по плечу, отчего та, вскинув брови, уставилась на него.

Гастон похлопал ее еще раз.

— Я оставляю тебе приемник. Слушай его. И постарайся не привлекать внимания.

Он не собирался больше ничего говорить, но в странных чувствах от проводов, через ступеньку отбив половину лестничного пролета, не выдержал и громко оповестил, перегнувшись через перила:

— Я позвоню тебе через две недели! — его голос грохнул на весь подъезд, — Не забудь заплатить, чтобы телефон был включен!

 

Все, что ждало его впереди, — романтика поездов. Гастон любил их.

 

— Берлингуэру не стоило этого делать, пока он в таком состоянии.

Альдо раскрыл на столе журнал итальянской коммунистической партии «Ринашита», купленный на вокзале, и постучал ногтем по нужной странице.

— Ему, блин, не стоило.

Все почитали: «голова Комми», товарищ Энрико Берлингуэр, вдруг разразился политоткровением в трех частях. Прямиком из болгарской больницы, где его собирали после автоаварии, произошедшей совсем не случайно по мнению многих. Бездоказательно, разумеется.

— Вот людей жалко, — говорил Альдо и трогал свой лоб. — Если его прикажут убрать прямо там, на гражданских никто и не взглянет.

Будучи молодым, Альдо отметился на гражданской войне в Индонезии, в сокращенном и обновленном армейском составе, сформированным генерал-майором Насутионом, под которым отбегал лучшие годы. Вышел из дела, вернувшись на родину. Продержался в завязке почти что пятнадцать лет и сорвался, вписавшись в новый контракт, скорее всего потому, что был одним из немногих, кому действительно не было не наплевать на судьбу своих соотечественников.

Остальные вносили в поездку здоровую атмосферу.

— Вы знаете, господа, мы обладаем редкой возможностью, узреть своими глазами Корпус Карабинеров.

— О-о!

— Их доставили сюда прямиком из Кальяри.

— Поразительно!

— И совсем скоро мы сможем увидеть их в действии.

— Боже, Инман, полегче, а то у меня от перспективы в один толчок с такой элитой ходить аж погоны краснеют.

Поезд нес их. «Сателлит» умудрялся играть Джетро Талла в такт стучащим колесам, и все ему подпевали, ну, «подкрикивали». Хейли, как выяснилось, пел чище всех, пока Сантос выдавал гитарное соло на кейсе своей винтовки ЦЕТМЕ-А. Инман…

 

Инмана убили на второй день. Во время вооруженного столкновения.

Гастон видел, как он умирал от открытой черепно-мозговой травмы. Он пытался что-то говорить, держа сидевшего рядом Паскаля за рукав, его левый зрачок растекся в глазу; а потом замолчал.

Замер с приоткрытым ртом, в который с верхней губы капала кровь, ручьившаяся из носа.

 

Еще двоих из соседнего отряда убили с перерывом через несколько месяцев. Сорок восемь человек смешанного состава получили ранения разной степени тяжести. Малыша Сантоса в критическом состоянии из-за осколочного ранения в брюхо в реанимацию увезли почти сразу.

С ним еще нескольких.

 

Все причины, мотивы людей на другой стороне — все было известно заранее и даже опубликовано, и не раз. «Бунт против несостоятельной власти», поменялся только язык, на котором та власть говорит. Гастон не чувствовал ничего личного, даже когда из него выдирали слепую, засевшую гадину — пулю затормозила лямка бронежилета, но сдержать не смогла, так что тридцатый калибр с академической точностью вошел ему в мясо около шеи, где и увяз. Верхняя часть трапециевидной мышцы, левая сторона.

Черт, это не было первым его ранением, но все же какие незабываемые ощущения может доставить впившийся в тело кусок свинца массой девять и тридцать три грамма.

А ведь удавалось так долго этого избегать…

 

«У тебя как-то лицо изменилось…»

«Эй» стояла подле него, задумчиво подперев подбородок.

 

Он вернулся домой в октябре, когда их отозвали. Вытряхнули из вагона, как из мешка, ушибленных от потерь в личном составе и мелких ранений: «Всем прийти на разбор косяков, работали отвратительно!»

 

«Просто волосы отросли».

 

Полураздевшись, он топтался в полутемной прихожей, небрежным движением убирал набок светлую челку, щурясь от идущего из большой комнаты сероватого света.

 

Этот стоял в нем; Гастон поднял голову.

 

За все предыдущие месяцы, когда он общался с ней только по телефону, он ни разу не спрашивал про него. Легко было поддерживать разговор, сводящийся всего к двум вопросам, один для него («Ты в порядке?»), один для нее («Тебе денег хватает?»), а тут, значит…

 

Под его взглядом малой юркнул за угол.

— Николас? — осторожно позвал Гастон, но видя, что тот за импровизированным укрытием не шелохнулся, спросил, охваченный странным, неловким чувством: — Слушай, давно он ходит?

«Эй» помогла унести его вещи. Из-за ранения его левую руку пришлось обездвижить — пришпилить рукав к переду кителя парой английских булавок.

Не дожидаясь ответа, Гастон снова его позвал, чуть присев.

— Ты меня не узнал?

Судя по звуку, Николас потянул носом воздух. У него явно был насморк, что неудивительно, раз уж его нерадивая мать позволяла ему ходить босиком по холодному полу.

Озадаченный и тревожный, Николас сделал шаг из-за стенки.

 

Встав прямо, он проявил не слишком плотное, узловатое телосложение…

— Давай, иди сюда.

…тяжелеющие черты лица и полуживотные, едва осмысленные манеры, в чем Гастон лишний раз убедился, когда Николас, доверчиво подойдя на нетвердых ногах, взял его дающую руку и начал обнюхивать кожу вокруг ногтей и почерневшую из-за въевшейся грязи ладонь.

Не выдержав, Гастон быстро зажал его нос между большим и указательным пальцами и потянул наверх.

— Люди так не делают, — недовольно сказал он, — слышишь?

И отпустил.

Когда эта вернулась, Гастон мрачно думал о том, что сейчас сделает ей хорошенький втык. Какого черта она не купировала у него эти отвратительные привычки?

Николас, к его удивлению, кажется, не был обижен на грубость, так как сразу же попытался влезть ему на ногу. Гастон досконально ощупал его холодные пятки, чтобы удостовериться, а потом за шиворот маечки оттянул его от себя.

— Нет, на руки не возьму, — сказал он, поднимаясь и отправляясь на кухню.

С «Эй» он решил позже поговорить, стараясь не слушать, как Николас, оказавшись у нее на руках, выводит голосом что-то невнятное. Ничего не хотелось.

— А что, спички дома иссякли? — Гастон порылся по ящикам в кухне.

— Нет, я убрала их. Туда.

Запалить колонку одной рукой было непросто, но он справился, удовлетворенно себе кивнув. Помахал сгорающей спичкой, пока та не затухла, а затем бросил ее в стоящий рядом с плитой стакан.

Никогда нельзя было слишком сильно скучать по горячей воде.

 

— …он? Гастон?

Иногда усталость не чувствуешь, пока наконец не садишься, протянув ноги.

От неожиданности он вскинул голову, отлепившись щекой от колена, о чем сразу же пожалел: шею слева тут же дернуло болью.

Его сразу немного пробрало, покрыв рябью гусиной кожи. Вода мягко била ему по ногам, а ватный горячий воздух тянуло наружу, в узкий дверной проем. Разморенный, Гастон понятия не имел, сколько так просидел, только помнил, что ненадолго закрыл глаза.

Женщина на коленях стояла с ним рядом, сложив обе руки на влажном бортике ванны.

— Проклятье, чего тебе? — он вытер лицо распаренной, мокрой ладонью, чувствуя, как неважно побрит.

— Решила тебя проверить.

— Я в норме, не видишь?

«Эй» склонила голову набок, смотря на него в упор.

— Ты такой смешной, когда уставший… — снисходительно проговорила она, протянув руку. Ее ладонь скользнула вверх по его виску, поднимая и приглаживая скользящие между пальцев чуть влажные волосы.

Какого… хрена?

Гастон тут же крепко перехватил ее за предплечье. Ему очень больно было поворачивать голову к левому плечу, так что пришлось повернуться всем телом:

— Не делай так.

Возможно ему показалось, — на секунду задумался он, — но ее рука стала как-то плотнее и тверже с тех пор, когда он последний раз ее так держал. «Эй» следила за ним.

Он почти сразу ее отпустил, стараясь забыть о своем наблюдении.

— Тебе не стоит оставлять этого одного, возвращайся к нему, — и отвернулся.

Он прислушался, насколько позволял шум воды, но шлепанья ног по полу не различил, смутно начав ощущать что-то похожее на тревогу.

— Не волнуйся, я его угомонила слегка. Мне захотелось побыть с тобой, здесь.

Гастон посмотрел на нее, как на ненормальную и хотел было задать вопрос: что, черт возьми, она сделала? Покормила наверное да закинула спать, что еще... — порешил он и украдкой, почти незаметно качнул головой.

— Я устал.

Пусть... Она, конечно, безумная сука, но не настолько, чтобы что-нибудь сделать.

Черт возьми, не настолько…

Покоробленный этими мыслями, Гастон весь напрягся до кончиков пальцев, когда, намочив руки, «Эй» зачерпнула из ванны воды, сколько ее там набралось, дюйма четыре, не больше, и тяжело несколько раз провела ему вдоль позвоночника. Через обе лопатки. Под мышками.

— Я вижу… Все прошло не так гладко, да?

Было не то что бы неприятно, но ее прикосновения его как-то слегка угнетали. А может быть, усыпляли.

— Не должно было, — глухо ответил он, не противясь. Эта мягко намыливала ему голову. — Но так получилось… Убитые есть…

Легким надавливанием на затылок она чуть склонила его вперед и смыла посеревшую пену.

Гастон снова вытер лицо, сморкнувшись от мыльной воды.

 

Отсыпался он не так долго, как бы хотелось, конечно, закрытая дверь в маленькой комнате, куда женщина предложила ему перебраться на время, от внимания Николаса его не спасла. Кто бы знал, что это так больно, когда тебе всей пятерней, как клещами, впиваются щеку.

— Что? — Гастон все пытался очухаться.

Николас, влезши на койку ногами, тупо смотрел на него, хмуря короткие, куцие брови. Полапал ведущей левой рукой небритость на его подбородке, дернул за волосы. А потом выдал:

— Па?

С таким заявлением он бы его и мертвого поднял.

 

С его точки зрения Николас рос весьма бесхарактерным существом. Видимо, дело было в Целебре.

Будь он постарше, его мимикрия под человека, была бы, наверное, совершеннее, инстинктивнее, как у нее. Но пока Гастона встречал лишь блеклый, неосмысленный взгляд карих глаз.

Сумеречная кровь под смуглой, просвечивающей на висках кожей, отголоски которой Гастон так силился разглядеть в его внешности или поведении, не проявляла себя. Николас, как подтвердил врач, развивался, как самый обычный ребенок. Не выделяясь ничем, кроме отставания в росте и небольшой астенической худобы, которой, похоже, страдал с рождения.

Не животное, не человек…

«В ближайшие пару лет не жди от него чего-то особенного», — смешная! Не жди… Как будто он собирался. — «Наши дети такие же слабые и беспомощные, как и ваши».

Ее понимание собственной «мифологии» как всегда было довольно занятным.

«Не все сводится к Целебре. У нас тяжелая кровь и ей нужно время, чтобы созреть, но этого может и не произойти».

 

«Мы рождаемся другими, но не сильными, понимаешь?»

— Я думал, все сумеречные сильнее людей.

— Нет, — отвечала она отстраненно, — далеко не все. И есть еще кое-что…

 

Гастон старался не погружаться во все это, пока было можно, а Николас… Что ж, он был не виноват, что его юркий сперматозоид по неосторожности угодил в сумеречную зону. Его появление, как и он сам — недооформленный сгусток дурной, разбавленной крови, — были лишь следствием, а не причиной. Ничего не поделать.

По крайней мере, Николас от своего состояния не страдал, чем, в целом, избавил Гастона от лишнего беспокойства.

Ну, как ему показалось.

 

Он не был врачом или ученым, конечно, но потом, много лет спустя, пытаясь во всем разобраться, приходил раз за разом к неутешительным выводам.

 

Очевидно, что Николас не был рожден глухим.

 

«Мне показалось, или он стал плаксивее, чем обычно?» — как-то спросил Гастон, чуть не поддавшись порыву взять мальчика на руки.

 

Он старался не делать этого. Как минимум — делать это не слишком часто. Может быть, он немного жалел его. Кто знает, каково это было, расти человеком, наполовину им не являясь? Неполноценный, с какой стороны ни взгляни, их ребенок был будто потерян в своих ощущениях, и его вялая, недоуменно-тоскливая маята порой становилась невыносима.

 

Гастону нечего было сказать в свое оправдание, они оба, — и он лично, — не сделали ничего, когда болезнь начала косвенно себя проявлять. И еще эта дура тогда ему совершенно не помогала...

«Эй!»

«А?» — отвечала она, пряча свои подозрения за равнодушными взглядами. — «Я не знаю… Наверное».

Спустя годы, понимая свое бессилие перед законами их природы, пожалуй, он относился к этому гораздо спокойнее, но его убеждения оставались такими же, как и тогда. Ей стоило сразу сказать ему, но к тому времени, когда «Эй» впервые заговорила о «компенсации», их отпрыск уже перестал откликаться на обычную речь.

 

В отличии от его ушлой матери, сам Гастон убедился, что Николас игнорировал именно выкрики со своим именем, но, как ни странно, не самих говорящих. Втихаря уже будучи тяжело тугоухим на обе стороны, Николас в целом охотно шел на контакт и всегда старательно отвечал, если ему задавали вопрос напрямую.

Подозревая неладное, Гастон иногда немножко сильнее хлопал дверями, поглядывая на реакцию. Ронял на пол вещи. Чуть громче, чем нужно, делал свои шаги у него за спиной. Эта игра «в тяжелые звуки» мелкого забавляла, и он был рад еще «поиграть», когда Гастон уже прямо ему предложил.

 

— Смотри, Николас, — он привстал на колено напротив него, отвлекая от ковыряния половиц. Тот попросту водил пальцем по затертым стыкам орнамента. — Это такая игра.

Непривередливый в том, чем играть, (как-то Гастон почти два часа занимал его, снова и снова вдевая шнурки в ботинки), Николас согласился.

— Я скажу тебе слово. Любое. Тебе нужно всего лишь послушать и повторить. Сделаешь? — Николас чуть покачивался, смотря на него, как будто решая, какая игра интереснее. А может быть он усмотрел что-то в его лице, черт поймет. — Николас?

Тот немного рассеянно покивал:

— Хорошо.

 

Обычно его отношение было скорее пренебрежительным, но сейчас действительно (и уже достаточно долго) ощущая нутром мрачное беспокойство, Гастон воспринял затею с достаточной долей серьезности, чтобы прикосновение было негрубым. Он был, черт возьми, почти аккуратен, закрыв ему левое ухо, крепко прижав ладонь к голове. А потом, наклонившись к нему с другой стороны, шепнул первое, что подбросила память.

 

Николас был в восторге, завороженный, вот только, похоже, не словом, а его пальцами у себя на затылке, примявшими волосы. Виданное ли дело? Он все еще был достаточно маленьким, чтобы все на земле, включая чужую ладонь, казалось ему непомерно огромным. Хотя, так и было.

— Николас, повтори, — и Гастон отнял руку. — Что я сказал?

— Я… — Николас заозирался по сторонам, заломив губы, и его взгляд, и без того слегка туповатый, стал совсем тусклым, блуждающим. — Я не знаю. Скажи еще, ладно?

— Ладно, еще раз.

 

Гастон повторил. На лево. Потом снова на право. Он не сдавался, наверное, час, пробуя отодвигаться и наоборот, говорить шепотом, тихо, потом громче и громче, а потом уже врач подтвердила. В отличие от Гастона, Николас был еще слишком мал для полного осознания той потери, которую переживал, но вместе с диагнозом вскрылось еще кое-что.

 

«Но он отвечает, если с ним разговаривать. Ну, прямо, лицом к лицу. Не с первого раза, бывает, но, если, как вы говорите, он растерял слух настолько, что уже все, напрочь, то как?»

«Я предположу, что как и многие люди с подобными патологиями, он может читать по губам».

Уцепившись за это предположение, Гастон начал медленно сопоставлять доводы в его пользу, пока Николас, почти что задрав колени к груди, полз на жопе от края стула назад. «Только не в обуви,» — Гастон придержал его за лодыжки.

Врач пускалась в доступные объяснения о том, как это происходит:

«Освоение речевого аппарата начинается с копирования артикуляции, но со временем, зрительно мы, слышащие, не полностью, но перестаем связывать звуки с движением губ. Поэтому людям, теряющим слух уже в зрелом возрасте, очень тяжело вернуть этот навык, в то время как детям, которым свойственно обращать большое внимание на лицо родителя, он дается гораздо проще. Хотя в отношении таких малышей, как ваш, у которых формирование речевого аппарата еще не завершено, можно говорить о том, что в попытке адаптироваться к новому восприятию в их развитии происходит небольшой… откат и…»

 

К специалисту, когда ситуацию прояснили, Гастон его не повел. «Симптомы типичны», что-то там про природу и полную глухоту в будущем, бла-бла-бла, — он не думал, что ему хватит сил слушать все это еще раз.

«Эй», черт возьми, — как же его распирало от злости. Она была дома все время, она знала, наверняка ведь! Гастон был готов задушить ее к чертовой матери, но решил сперва посмотреть на реакцию, особенно, по возвращении, когда выяснил, что этой дуры нет дома.

Намеренный бдеть, Гастон откинулся в своем клесле и, легко подняв Николаса, усадил его себе на колени. Тот спросил, что они будут делать.

— Подождем маму, — ответил он, подергиваясь от злобы.

 

Ну, они поругались тогда.

«Я же просила не материться при нем», — упрекнула она его, застанная врасплох сразу по возвращении.

Николас радостно попытался сползти к ней навстречу и Гастон позволил ему.

«Потерпишь. Он не услышит».

Гастон хотел сорваться так сильно, что у него кровь стучала в висках. О-о, как бы он хотел вытрясти из этой суки ее сраное спокойствие! Какого, мать твою, хрена его одного это так заботит! — пояснял он, раздвигая ладонью, как ножом воздух.

Продравшись через слова в суть его гнева, «Эй» выдохнула и, как была нераздета, в пальто, опустилась на корточки, протянув руки к Николасу, подбежавшему к ней.

— Я, блядь, не закончил! — бросил Гастон в нее, едва сдерживаясь.

Но эта лишь ласково потрепала малого за щеки и, крепко поцеловав, придурковатым, искрящимся голосом, просипела:

— Вылезла наконец…

Гастон взглянул на нее, покачнув отяжелевшей башкой:

— Знаешь, что…

— Гастон, ты просто… — она подскочила, словно отринув всю его злобу как шум. — Я так боялась, что у него будет то же, что и у меня, но…

Гастон ничего не хотел знать о ее чувствах. Его плечи опустились и голос просел, — он так устал от всего этого дерьма...

— Мне кажется, ты не совсем понимаешь…

«Эй» подлетела к нему с таким взглядом, будто бы, разорвав цветную бумагу, только что получила самый желанный в жизни подарок. Вот только он ее радости не разделял.

— Все благодаря тебе! — взяв его руки в свои, она чуть надавила большими пальцами в середины его ладоней.

И рассказала про «компенсацию» — побочный эффект Целебры, которым все монстры расплачивались за силу. Такие, как она. И такие… как Николас.

— Ты знала, что это случится? — проронил он, словно песка насыпал.

— Я не знала, Гастон. Вернее, не знала, как именно. В виде чего. Кто-то, как я, рождается с ней, а кто-то... Я не хотела тебя пугать, ты просто представить не можешь, насколько коварная эта дрянь. Но ты…

 

Коварная дрянь, значит… Когда она попыталась приникнуть к него груди, Гастон ватно отставил ее от себя и развернулся к входной двери. Будто чувствуя, что ему нужно время, «Эй» за ним не пошла, так что он со спокойной душой весь вечер торчал на лестничной клетке, сидя на лестнице ногами в пролет и посасывал содержимое фляги.

«Врожденные уродства», «недоразвитость»… — об этом ему говорил,… господи, как же того парня звали. Его предупреждали.

И ему хватило пары часов. Гастон больше не злился, так, думал о том, о сем. Что толку было талдычить, что у ее вида буквально любые проблемы были «из-за Целебры». Из-за Целебры, ха… Он не знал, может быть он невнимательно слушал ее. Все, что «Эй» рассказывала о Сумерках, в его понимании было о «чистокровных», таких, как она.

 

В отличие от нее, Николас пусть и частично, был человеком. И из-за Целебры, он, в общем… — Гастон вздыхал, немного запрокидывая назад голову.

Увы, безвозвратно.

 

Он смирился в конечном итоге, а что было делать? — смирение напоминало рассасывающийся синяк на сердце. Он был не болен, но и неизлечим. Гастон в задумчивости надавливал пальцем на свое медленно заживающее ранение над лопаткой. Кружочек лоснящейся кожи.

Лекарства от необратимо наступающей глухоты, как и от сумеречности не было, и Николас будет учиться жить с этим. А «Эй»… Гастон попросту не хотел лишний раз ее трогать.

 

— Гастон.

— М?

Николас, сидя возле него, катал по столешнице шарик хлебного мякиша.

— Попробуй сделать вот так, — Гастон условным движением обратил его взгляд на себя и придал мякишу форму кубика, положив его перед ним. Николас что-то хмыкнул, поморщившись, прежде чем снова взялся дербанить лежащий рядом батон. Гастон, покуда сидел с ним, просто хотел насушить чуть-чуть сухарей.

Эта стояла в дверном проеме.

— Я хочу, чтобы ты пошел сегодня со мной.

— М-м, — протянул он, надавив языком на обратную сторону верхних зубов, — а мелочь куда?

— Я договорилась. Соседка снизу с ним посидит, это только на пару часов. Пойдем, пока не стемнело.

 

«Эй» попросила его сходить с ней за таблетками. Сказала, ей что-то тревожно, хотя раньше спокойно ходила одна, обходясь без эскорта. Стабильно, как по часам, каждые три месяца она тащила в подкладке пальто несколько пачек налички, чтоб обменять их на пару-тройку оранжевых банок с красными метками.

«Мисс Богачка!» — шутливо подбросил он как-то раз, предложив отнести ее вещи в химчистку, на что она согласилась, но минут десять потратила, чтобы вспороть из подкладок все тайники. Его замечание про богатство немного ее смутило.

 

Будучи без настроения, он все-таки согласился. Николаса заслали к соседке с должной торжественностью и в глазури из осторожных предупреждений. На третьем году жизни ребенок наконец осознал, что ноги ему даны не для того, чтобы просто бесцельно шататься на них из угла в угол. Удивительное открытие, вынудившее всех не упускать его из виду.

Не поворачивался язык назвать его неуклюжим, на ногах Николас держался по-возрасту крепко, но возможно проблемы со слухом затрагивали его чувство окружающего пространства. Никак иначе то, что он умудрялся собирать лбом каждый угол, Гастон просто не мог объяснить.

 

Неторопливо шагая в расстегнутой куртке подле ее локтя, он вдруг пришел к мысли, что даже ни разу не представлял, как вообще выглядит точка сбыта. Фантазия нарисовала ему окошко похожее на бойницу, запаянное решеткой, как было у них в арсенальной, и выдачу наркоты по талонам. Но на деле они пришли к самой обычной аптеке. Даже зловещности никакой, — он признался себе, что немного разочарован, и молча поднялся за ней по ступенькам крыльца, ведя рукой по перилам.

 

Из дверей в явном расстройстве на них вылетела молодая еврейка: волосы собраны, мышиный нарядик.

— Я не смогу, — бормотала она, соскальзывая со ступенек. — Я не смогу, я не смогу здесь.

«Эй» проигнорировала ее, отступая. Девочка перемахнула через проезжую часть, вызвав ажиотаж на дороге, и скрылась.

 

Внутри тоже не было ничего криминального: яркий свет, чистые полы.

 

— Деда! — позвала «Эй» на итальянском, постучав костяшками пальцев по стеклянной витрине.

«Нонно!»

Гастон осмотрелся: в углу, на пластмассовом стульчике, стоящим под информационными плакатами про поддельные вакцины и порядок выдачи лекарств по рецептам, сидел скромно и не по сезону одетый молодой мужчина.

«Нонно!»

Просто сидел. Глаза на горизонт, как у крепко сконтуженных, на морде пластыри.

— Ох, он опять здесь, — заметила «Эй» вслух, отходя от прилавка. Потом сказала громче: — Он опять убежал, да? Я слышала, месяц назад его сбила машина.

— Его родителям повезло, что он всегда прибегает сюда… Я уже позвонил им, — сказал голос. Смягченный акцентом английский из недр витринных рядов, снисходительно старческий, но все еще сильный. Потом за прилавок вышел владелец. — Они скоро его заберут…

— Привет, Андреас, — «Эй» махнула сидящему, вытащив руку из кармана пальто.

— Привет, Андреас, — отозвался не-мальчик, качнувшись как механическая кукушка в часах. — Привет, Андреас.

Гастон со спины наклонился к ее уху, прикрытому чуть завитыми волосами, и спросил шепотом:

— Эй, он ведь тоже…?

Эта чуть к нему повернулась:

— Иногда компенсация бьет не по телу, а по мозгам. Это хуже всего… — одними губами сказала она. — Не смотри.

Гастон, выпрямляясь, перевел взгляд.

— О, нет… Нет…

«Нонно» был в том возрасте, когда, как принято говорить, человек «растет вниз». Все тело тянет к земле, но порой даже это не может скрыть выправку и манеру держаться.

Словом, Гастон очень ясно увидел, каким он мог быть лет тридцать назад. И он был уверен, что не ошибся, увидев военного.

 

Складывалось ощущение, что этот человек был единственным, кто здесь работал, что заимело следы на подтекшем лице. Усталость. От особого контингента.

Дед недовольно махнул рукой:

— Мы это обсуждали. Я не хочу, чтобы ты приводила сюда клиентов.

Захотев возразить, Гастон открыл было рот, но:

— Он не клиент, — «Эй» чувствительно сжала его двумя руками под локтем. — Это — новый владелец.

Потом отпустила.

Какой еще, к черту, владелец! Ладно она при нем порола свою чепуху, но на людях? «Нонно» долго смотрел на нее, словно пытаясь понять, а потом с удивлением уточнил:

— Неужели ты продала свой контракт?

«Эй» хмыкнула, пожимая плечами:

— Так получилось.

— Времена меняются… Вот уж не думал, что ты однажды все же решишься на это…

Казалось, он был обрадован этой новостью, и, черт возьми, судя по ее виду, он ее только что похвалил!

Гастон чуял, что надо вмешаться:

— Вы… вы один из них?

— Что? — дедок замер с учетной книгой в одной руке и с очками в другой, — о. Нет. Нет-нет-нет.

— Нонно — обычный, — эта сдержанно улыбнулась, обернувшись к нему, — как и ты. Мы знакомы много лет.

— Они все… зовут меня так. Их было много, — медленно проговорил он, на мгновение потеряв ясность во взгляде. — Больше, чем можно уместить в жизнь…

Когда он подозвал «Эй» к себе, Гастон снова в раздумьях отвлекся на не-человека в углу, краем уха расслышав едва-едва:

— У меня для тебя плохие новости.

 

Этот, Андреас, — размышлял он, — явно был ненормальным, если не сумасшедшим. Но если он — Сумерек…

 

— Это все, что у меня есть, ты забыл, сколько я тебе заплатила?

— Этого не хватает.

 

…значит, что он сохранял свою силу при этом? Хуже действительно не придумаешь.

 

— Ты знаешь, не я устанавливаю цены, Целебры мне доставляют лишь столько, сколько возможно на данный момент. В Эргастулуме сейчас неспокойно.

— Но я-то здесь, а не в Эргастулуме! Черт!

Словно почувствовав что-то, мужчина на стуле вцепился себе в вихры и зашелся протяжным:

— Но я-то здесь… Зде-е-е-есь… — и из его глаз потекли слезы.

Гастону еще никогда не хотелось так сильно себя ущипнуть — дикость какая-то, словно бредовый сон, а потом одна фраза:

— Ну-ка, замолкни! — и сопли в углу прекратились.

Поморщившись от собственного голоса, «Эй» склонилась вперед, навалившись всем весом на деревянный прилавок. Переступила на каблуках.

— Сколько на этот раз продержаться?

— Два с половиной месяца, может три, но не меньше.

— Два или три…

— Я поставлю тебя в начале очереди на следующую партию. С деньгами поступим так: оригиналы отдай своему ребенку, пока его дозировка мала, ему хватит. Сама принимай это, Целебры в них немного, но хватит, чтобы чуть-чуть протянуть. Справишься?

— Черт… Черт. Да.

— И еще кое-что… Ты, слышишь? Давай, подойди.

 

Гастон даже не вопрошал, зачем ему по карманам рассовывают таблетки как наркодилеру, просто сразу почувствовал: «Эй» была зла. Ее лицо было полностью недвижимым, но то, что творилось за ним, — словно полчище насекомых под кожей… О-о, он не мог видеть, но точно ни с чем бы не перепутал. Андреас, похоже, почуял именно это.

Затем ему протянули подвязанный тонкой резинкой «букет» — четыре обклеенных красным "маркера" толщиной в палец, или что это было. Гастон захотел снять с одного из них колпачок.

— Нет-нет, не открывай! — «нонно» остановил его, разворачивая в его пальцах пластмассовый корпус, вверх надписью.

Стоило догадаться…

Celebre UPPER, 01 mg.

— Как держателю ее контракта лучше доверить это тебе. Это автоинъектор, шприц, так что не открывай, он стерильный: игла, все. Они заправлены и работают идеально. Сумерки в периоды перебоев с поставками легко срываются, их зависимость это не то, чему можно противостоять, — «Эй» ничего не сказала на это, так что старик продолжил. — В этой инъекции концентрированная доза. Это Целебра в чистом виде, единственном, который до сих пор не научились подделывать. Если в следующие месяцы ее состояние резко ухудшится, — дед кивнул в сторону, — вколи ей один такой, это важно, один. Инъекция сразу купирует приступ, вызванный нарушением режима приема препарата. Но помни, что это только на крайний случай.

— Я хочу иметь один при себе, спасибо, — ровно проговорила она и, не спросив разрешения, дернула шприц из его рук, сразу же пряча его в карман и скользя поворачиваясь на выход.

— Подожди меня там, — успел бросить Гастон, прежде чем она вышла, оставляя его наедине со всем этим.

— Чем-то еще могу вам помочь?

— Пачку пластырей, йод, будьте добры, — нужно было для Николаса. — И еще кое-что, но-нно.

Тот поморщился, доставая товар и пробивая его.

— Эргастулум… место, где вы берете Целебру. Что это?

«Нонно» выглядел удивленным.

 

— Почему ты мне не сказала?!

Догнав, он дернул ее за шиворот, заставляя прекратить бегство. Что ж, злить ее сверх имеющегося было опасно, но он был отчаянным парнем!

— Эй!

— Я собиралась сказать, когда придет время.

«Эй» мягкими пальцами отцепила его от себя, продолжив идти, смотря в землю.

— Отлично… И что, — протянул он слегка издевательски у нее за плечом, — ты… приперлась оттуда?

— Гастон, я никогда не была в Эргастулуме, — дрогнувшим голосом отмахнулась она от него, явно не впечатленная его тоном.

— Это не значит, что надо было молчать. Это важно!

Эта встала и резковато к нему обернулась:

— И что бы ты с этим знанием сделал? В суп его положил?

— П-ф, я бы, — замявшись, Гастон развел руки в стороны, — я бы хотя бы был в курсе, что в этой стране есть ваша чертова резервация!.. В четырехстах километрах от столицы…

«Эй» хотела еще что-то высказать, но, мотнув головой, шмыгнула носом чуть в сторону.

— Не будем спорить… Пойдем…

— Куда ты идешь, — почти простонал он.

— Будь рядом и не отставай.

 

Он остался. Пошел за ней. Порою оглядываясь назад и пытаясь прикинуть, куда несут ее ноги. Ладони в карманах, выдвинутые плечи, — продолжая кипеть внутри, женщина пряталась от разговоров, варясь в своих мыслях. Может, решила проверить другую точку, если такая была? — думал Гастон, ощупывая в кармане банку с таблетками. Шприцы он спрятал под грудью вместе с записной книжкой. Вся эта муть с «перебоями», с причинами неспокойствия в их резервации будоражила его голову, пока молча «Эй» перлась куда-то и перлась, не поворачиваясь ни на витрины, цвет которых, как он полагал, любила разглядывать, ни на прохожих.

На ее капроновых колготках была дырочка под коленом и Гастон думал об этом ей сообщить, когда поднял голову на то, что их окружало. Какая-то долбаная окраина.

— Эй, что ты, мать твою, делаешь…

Сплошной уродливый новострой, для социального расселения. Комуннальный рассадник, заклеенный пропагандисткой макулатурой. «Карманы», слепые дворы, переходы, законопаченные изнутри окна — рай для любителей уличных фейерверков, обожавших такие районы за огалтелое эхо, предупреждавшее всех об облавах, запутанность и невозможность быстро перетряхнуть многоэтажное здание от чердака до подвала.

В таких кирпичных колодезных стенах жилого массива под самое небо они и стояли теперь, благо до темноты еще было время и можно было не беспокоиться об отсутствии уличного освещения. Хотя в подобных местах время суток не так уж и важно, если шатаешься в поисках неприятностей.

 

— Зачем ты преследуешь нас? — громко спросила она на английском, тяжело встав на месте и оборачиваясь.

Она не заметила как Гастон закатил нахрен глаза.

— Тише-тише…

Какой-то малолетний придурок, несмотря на раздавшиеся в длину телеса и конечности, вытянул шею из-за угла. Ему не было и двадцати, но принадлежность к небезызвестной диаспоре уже пробивалась на смуглом лице со втянутыми щеками. Одежда с чужого плеча местами висела, местами была натянута слишком сильно.

Ромал выставил перед собой руки:

— Я не иду, просто... Думал, сородичи же, поможем друг другу, да? Чао…

«Эй» нахмурила брови.

— Ты можешь помочь? У меня денег нет, — затянуло оно, выворачивая карманы — на землю попадал какой-то мусор, — а мне доза нужна. То есть, не мне, не для меня. Дай мне хотя бы чуть-чуть, у тебя есть ведь?

— Ни у кого нет. Если был у нонно, сам знаешь.

Сумеречный... Гастон замер, придерживая дыхание. Его мозг пытался понять, за что зацепиться.

Ее сородич тоскливо сгорбился еще больше, хотя был по идее выше нее почти что на голову.

— Да брось, — его голос немного окреп. Он приблизился, замерев шагах в десяти, — мы же собратья, мы должны держаться друг друга, чтобы тут выжить.

— Я с собратьями дел не веду, — холодно осадила она, ни дрогнув ни одним мускулом на застывшем лице.

— А с кем ведешь?

— Эй, — не выдерживая, Гастон взял женщину за плечо, ловя легкое удивление в ее взгляде. — Чего ты вообще здесь с ним разговариваешь? Пусть идет на хер, — и парню, резко: — слышал?!

— Какой-то у тебя… странный запах, — неожиданно сбил его с мысли пацан, вдохнув с подозрением носом воздух.

Гастон растерялся в словах. Кто бы сказал ему, что он однажды услышит что-то подобное.

А тот с удивлением продолжал:

— Ты ведь обычный! Почему ты пахнешь как сумеречный?

Гастон краем глаза увидел, как на этой фразе у «Эй» дернулась крупная жила на шее. Все, однозначно они были в заднице.

— О-о-о…

Товарища от осознания натурально перекосило, он вперился в них, а потом не своим голосом выдал:

— Фу, мерзость… — маска презрения отваливалась с него, обличая застывшего в ярости истукана. Он задрал подбородок, надменно вытягиваясь. — Ты из тех, что ложатся под человека.

И двинул на них.

«Эй» отвела ногу назад.

— Когда ж мусор, вроде тебя, мешающий нашу кровь с людским дерьмом, передохнет весь… Опуститься до такого… Что может быть более отвратительным, чем трахаться с обычным.

Гастон неосознанно выставил руки. К сожалению, «Эй» подтвердила его опасения:

— Он нападает. Приказ?

 

«Меня просто тошнит, когда смотрю на тебя».

 

С самого первого взгляда Гастон ни капли не сомневался: Сумерки были монстрами.

— Приказ!

— Черт возьми, нет!

 

«И знаешь, я сперва ебыря твоего грохну».

 

Эта бросила руку вперед.

 

«Хочу, чтоб ты видела».

 

И теперь ему выпал шанс столкнуться с этим вживую.

 

Раздавив хваткой его запястье в момент, когда этот козел попытался ударить, свободной рукой «Эй» вкатила себе укол прямо в шею. Резкий вдох-выдох:

— Ф-ха… Что ж, теперь, — сказала она, разжимая пальцы — корпус пустого инъектора отскочил от асфальта и откатился, — я имею право все сделать сама.

 

Если бы кто спросил у него, в чем заключалась их суть, Гастон бы сказал, что они были оборотнями.

 

Впав в секундное замешательство от ушедшей на глазах дозы, пацан и не понял, не успел среагировать, когда она дернула его за руку и он, словно мяч с перекрутом, расшибся об землю метрах в пяти от нее, влетев по инерции в дальнюю стену дома.

Не стой Гастон рядом, спустя время он бы, наверное, пришел к мысли, что даже видя все своим собственным глазом, выдал желаемое за действительное, но «Эй»…

Ее тело внешне оставалось нетронутым, никто не отращивал зубы и когти, но идеально притворная выправка, надежно скрывающая от мира ее истинный вид, расползалась под тяжестью ее силы, словно намокший от лимфы шов.

— М-м… — женщина хмыкнула, от плеча резким движением встряхиваясь до кончиков пальцев.

И, широко раскрывая глаза, занесла ногу, одним точным ударом ломая на туфле каблук. И на второй тоже, отрывая руками. Под кожей в месте укола, у нее набухал круглый, багровый синяк.

 

Видя ее состояние, даже трудно было представить, какое количество сил она прилагала все это время, чтобы непроизвольно не «перекинуться», — так он это видел. Чудовищный, доведенный до исступления самоконтроль.

«Эй» как прицелом сверкнула глазами. На мгновение застывая от осознания собственного намерения, а потом резко срываясь в атаку.

 

Как назло он не взял с собой пистолет...

Она мазала... Недостаточно опыта, прыти, что с ним приходит.

«Это», — кашель, — «это нечестно, подруга…» — услышал Гастон, когда двинулся по дуге от нее и потом быстро выбрался из «кармана».

За его спиной раздалась пара взмахов, тройка хрустких ударов.

Он не оглядывался.

Раздраженно:

«Я не дура драться с тобою честно…»

 

Здравый смысл подсказывал, что ему следовало бежать. Бежать и прятаться, как и было завещано предками, но, заняв позицию за ближайшим углом, Гастон почему-то не мог заставить себя ее бросить. Украдкой выглядывая, он пытался анализировать то, что видел, точнее, что успевал разглядеть. Как никогда за последние годы ему не хватало второго глаза!

Непоследовательная хаотичность их драки была ужасающей, подразумевая чудовищной силы рефлексы, но не объясняя его ощущения от увиденного. Даже животные не дрались так...

Безобразно.

Заныривая обратно, он слышал, как крошится асфальт и куски кирпича.

 

Они были безобразны.

 

— У тебя мало времени!

Крикнув это наружу, он вновь спрятался за угол и присел. По его скромным подсчетам, навскидку, в запасе они имели минут, может, семь, прежде чем гипотетический вызов пригонит сюда ближайший патруль и жертв станет больше.

Эта вскрикнула, — грохот, — задребезжала висящая над землей пожарная лестница. Гастон, оставаясь на корточках, не шевелился. Ему не надо было смотреть до конца, чтобы все осознать. Что даже, будь у него оружие на руках, оно не сыграло бы роли.

 

В академической технике ближнего боя, любой прием можно разложить на последовательность движений: два, три, шесть… В армии эти вещи доводят до автоматизма, но даже автоматизм в конечном итоге упирается в скорость реакции, которая у человека имела определенный предел.

За углом раздались глухие удары об землю. Или об стены. Что-то тяжелое то взмывало, то падало, сопротивляясь и отбиваясь азмашисто, злобно. Он закрыл глаз.

Их бой — это был совсем другой уровень.

 

Недосягаемый для него…

 

Признаться, его застали врасплох. Гастон дернулся в сторону, когда ее оппонент, спрыгнув сверху, — с четвертого? Пятого этажа?? —приземлился на ноги прям перед ним. Но прежде, чем Гастон смог принять стойку, прямой пинок в середину бедра выбил его правую ногу назад, свалив наземь.

«Че-ерт возьми», — мимолетом подумал Гастон, рефлекторно схватившись за нее, это мог быть перелом, стой он немного иначе. Удар этой сволочи весил, наверное, тонну, как у боксера в тяжелом весе.

 

«Нападает», — он успел вскинуть голову, успевая вцепиться в него и не давая себя отбросить, когда чертов урод рванул его вверх как будто в нем не было веса.

— Достал… тебя…

Гастон видел, как этот засранец гонит кровь из раздутых ноздрей, ну, из тех дырок, что были ими. Одна из его рук была сломана. Челюсть тоже, кровь шла из ушей, и один из глаз хоть и был, но уже вряд ли видел.

 

Эта дурында… — Гастон мимолетом припомнил выражение ее глаз. Она хорошенько над ним поработала: ее собрат будто попал под летящий на полном ходу грузовик, сделав пару мотков на колесах.

— Сука…

 

Ну, нет, — сцепив зубы, Гастон резко почувствовал что разозлился, — он не собирался давать ему шанс. Он видел, куда придется его удар, который скорее всего станет фатальным, и его это выбесило.

Вот, что в их «стиле» борьбы его так раздражало, — наконец осознал он, — ни «Эй», ни этот проклятый урод

не умели.

черт возьми.

драться!

И, не давая тому опомниться, Гастон перехватил его голову с размаху приложил лбом по лицу.

Оглушенный от неожиданности и боли, сумерек в исступлении попытался его отшвырнуть, но не смог справиться и удержать равновесие. Гастон тут же вырвался, откатившись, с внутреннем омерзением чувствуя как по лбу катится сумеречная кровь.

Момент был исчерпан.

— Эй, Жанна Д’Арк! — выкрикнул он, оборачиваясь.

И дал деру.

 

На адреналине он даже почти не хромал, настолько не думал про боль.

Еще бы, настырный ублюдок с каким-то отрывом в секунды летел прямо следом за ним, очевидно, от ран даже толком соображая. Гастон видел ее, «Эй», уже без пальто, нетвердо стояла в конце тупика, а потом подняла что-то прям из земли и, кажется…

 

«Вспышка спереди!» — только и промелькнуло в его мозгу. Он даже не успел осознать, что именно разглядел, рефлекторно, одним движением падая навзничь ногами вперед, когда женщина бросила нечто прямо в его направлении.

 

Удар за ним и все резко закончилось.

 

Металл захлебнулся ужасным скрежетом и замолк, как и тот, кто бежал позади.

 

Гастон слышал только свое дыхание. Лежал, словно лист, прижавшись боком к земле и не решаясь даже нормально вздохнуть:

— Мать твою… Пролетела прям надо мной, — он шокировано сказал сам себе, переворачиваясь на спину и подпирая бритым затылком голый, холодный асфальт.

 

Потом медленно сел. Почувствовал, что немного ушибся, когда упал, и наверняка содрал кожу под джинсами, а еще порвал куртку на локте.

 

Располосованная тут и там, обжимая себя в охапку, «Эй» прошла мимо, только сказав ему:

— Не подходи. Эта тварь еще не сдохла…

Гастон едва узнавал ее голос, когда она заговорила с лежащим.

Мать вашу, — он судорожно оглянулся, — видя чугунную ливневую решетку. Без учета броска эта хрень весила фунтов сто тридцать, и «Эй» ее бросила… в них.

 

Гастон встал, покачиваясь, на ноги, слыша сдавленный вскрик.

 

И, прихрамывая, подошел, в отстранении задаваясь вопросом, как этот хрен до сих пор мог там что-нибудь говорить, и шаря глазами по красному.

— ...ет.. Е.. Е-адо...

Оно еще двигалось, со стоном пыталось отгородиться, отпрянуть.

— Еще чего... — «Эй», казалось, мгновение что-то обдумывала, но потом ее лицо вновь исказилось и она качнула себе головой. — Ты напал на моего контрактора.

А затем быстро вскинула пятку и с силой отбойного молотка опустила ему на голову.

 

До этого он мог разве что нафантазировать себе что-то подобное, но его личные кровавые «музыкальные стулья», уютные, как домашняя порнография, никогда не были настолько... сырыми. Как реальная плоть. Увиденное совершенно не возбудило его, разглядывать не хотелось, и в смущении от своих обострившихся чувств, Гастон отвел взгляд, слегка жмурясь, принявшись вытирать кровь со лба рукавом. Он не отстранился, когда женщина робко взяла его руку под локоть.

 

С тем же успехом, они могли бы всю ночь полировать виски шампанским, а потом рискнуть утром добраться до дома и не умереть.

 

Собравшись, но все еще чувствуя в воздухе адреналиновое похмелье, охватившее ее сумеречное существо, Гастон без каких-либо мыслей прихрамывая пошел, подобрал с земли ее сброшенное пальто. Отряхнул, подержал, когда она завернулась, зацепляясь неловко пальцами за манжеты.

Не было смысла теперь говорить ей про дырочку на колготках, — подумал он, капрон на правой ноге был одной сплошной дыркой от самой лодыжки до середины бедра, на левой прилип к свернувшейся с грязью крови и держался только от этого.

— Можешь идти?

«Эй» как Золушка высунула ногу из развалившейся туфли и пошевелила голыми, побагровевшими пальцами. Нити капрона врезались в ее ступню.

— Да, могу, — она покивала.

Гастон заглянул ей в глаза и вытащил из кармана платок, подав ей.

— Вытрешь лицо? А то нас первый же встречный патруль тормознет, и придется сказать, что это я тебя так, — женщина начала быстро приглаживать волосы к голове и заозиралась в поисках хоть какой-то зеркальной поверхности. Гастон пальцем показал ей, где потереть. — Колготки сними, наверное, тоже...

 

Учитывая случившееся, она выглядела почти что неплохо, как он отметил уже по дороге домой, когда впечатления чуть ослабли и Гастон смог взглянуть трезво. Взъерошенной и напряженной. Обтесавшей углы, но сохранившей целым лицо.

«Надо избавиться от тела…».

«Ты вроде вскрыла канализацию…».

Еще в переулке он задавил в себе скомканный назидательный тон, поглядывая, как «Эй» осматривает разбитые ноги и слушая заверения, что беспокоиться не о чем.

«Его будут искать».

«Не будут...»

Она сказала, что бродячих не ищут.

 

Остановившись где-то на полпути перевести дух и оцепенело подергиваясь всем телом, она с сожалением бросила обувь в пустую урну на улице, продолжая идти босиком.

— Это были мои единственные туфли…

Идя рядом, Гастон отстраненно сказал:

— Я куплю тебе новые.

Эта слегка усмехнулась:

— А говорил, не бросаться бездумно такими словами…

— О, это было до того, как ты размозжила тому парню голову.

 

Дойдя до дома и отправив ее вперед, он сходил забрать Николаса: соседка выдала его спящим, так что, дойдя до квартиры и с недоумением перешагивая в прихожей дорожку из брошенных на пол вещей, Гастон уложил того в маленькой комнате, завернув в одеяло. Женщина сразу с улицы заперлась в ванной.

 

Он закрыл дверь и, спустив куртку на пол, зашел к ней. Ее блузка, юбка и нижнее белье были брошены под ноги и, не особо раздумывая, Гастон босыми ногами на них наступил.

 

— Сказала же, не волнуйся, — «Эй» опередила его вопрос.

Она стояла внаклонку в ванне и набирала в ладони бегущую воду, а он протрезвел от увиденного достаточно, чтобы сказать:

— Это было безответственно.

Сняв с глаза повязку, Гастон сунул ее в карман. Расстегнул джинсы, спустил до колен, присаживаясь в трусах на мокрый холодный бортик.

Его бедро заклеймил отпечаток подошвы.

— Господи боже мой, а если бы ты не справилась?! — не сдержался он, оборачиваясь. Зажившее пулевое ранение отдало в шею.

Потянувшись и набрав в ладонь воду, он умыл лицо с брызгами, оглядывая ее сверху до низу. Может тот парень бил не особо прицельно, но побилась она хорошо, — вода у ее ног окрасилась в розовый.

— Но я справилась.

— А если бы нет? Ладно я, но ты хоть секунду подумала, что было бы с ним? — Гастон указал рукой в сторону двери.

«Эй» проследила за его жестом, и недоумение в ее взгляде постепенно облагораживалось стыдливым испугом. Ну, слава богу вспомнила, ради кого они все собрались! Ее дыхание чуть участилось.

— Себя не жалеешь — его пожалей… — глухо пробормотал он, закатывая рукав, и с раздражением осмотрел разбитый до крови локоть.

«Эй», стоя за ним по щиколотку в воде, шмыгнула носом. Начала умываться и мочить голову.

— Нет, я, конечно… — проговорил он, подавая ей мыло, — Ты знаешь, я в ваших разборках... Если он мог реально убить нас и у тебя не было выбора, я поверю тебе...

И снова взглянул на нее, проследив борозды ссаженной кожи. Казалось, что все ее кости целы, но она то и дело переминалась с ноги на ногу, морщась то ли от боли, то ли от тяжести собственных молчаливых переживаний.

 

— Тварь... Ненавижу… — наконец «Эй» прижала руку ко лбу. Ее рот искривился, сцепляясь с косой морщиной, идущей от носа. — Поборники «чистой крови», ненавижу их всех… Ладно законов не знают, их тут на воле такому не учат, но этот парень, он меня просто взбесил!

И она шлепнула стену, ненароком, хрустя давая по плитке несколько мелких трещин.

— Эй, перестань.

Вверх по ее руке метнулся мышечный спазм:

— Еще и дозу потратила… — она со стоном опустилась на корточки, сгорбливая разбитую спину и обнимая колени. — Дура… — ее встряхнуло. — Угх… Да что ж такое.

— Я скажу тебе, что… — Гастон встал и спустил джинсы вниз до конца, выпутываясь из штанин. — Боевое крещение. Ты ведь впервые кого-то убила?…

— Да... Плохо вышло?

— Нормально.

— Я думала, это происходит быстрее...

— Если стрелять побыстрее, конечно. Но надо бить сразу в голову.

— Когда стреляешь, то проще?... Справляться...

— Не знаю. Мне не нужно справляться, — Гастон чуть помедлил, — в отличие от тебя сегодня, я не принимаю таких решений. Мне приказывают, я целюсь и нажимаю на спуск. В плане психики это не то же самое…

Вдруг осознавая, что сам лишил ее этого, Гастон прогнал пару вздохов и обернулся:

— Это пройдет.

«Эй» расчесывала ногтями по локтю и смахивала из-под носа и подбородка капли воды. Снова и снова, как маятник.

— Черт, да что с тобой такое?

— Это Целебра… — сдавленно отозвалась она, вырываясь из круга. — Тот шприц. Я не привыкла к такой дозировке… В таком состоянии я плоховато себя контролирую.

Посидев минуту в молчании, а потом неожиданно сжав кулак, она вдруг спросила:

— Знаешь, почему сумеречных помещают в резервации?

По правде сказать, он не думал, но после увиденного ответ казался ему весьма очевидным.

— Подумай.

— Предположу, что из-за возможных конфликтов с людьми, — Гастон ощупал ушиб у себя на боку. — Вы опасны. Не все вы, полагаю… Но если хотя бы часть ваших такие, как этот, сегодня, то…

— Не обязательно быть сумеречным, чтобы сидеть в тюрьме, если ты об этом, — «Эй» скосила глаза в его сторону, — в конце концов, обычные тоже убивают друг друга.

Гастон только хмыкнул.

— Ты же слышал, что он сказал тебе, да? — монотонно спросила она, уставившись взглядом перед собой. — Что он говорил обо мне. О том, что мы сделали.

 

Ох, вот же…! Гастон поднял брови:

— Они… не хотят, чтобы вы скрещивались с людьми... — озвучил он ошарашенно свою догадку.

Он не мог знать, кто такие «они», знал только, что подобного рода внушения обычно людям спускают в корзинке откуда-то сверху, как заложникам в яме.

 

Запрет на истребление, обеспечение не из дешевых…

Гастон не особо разбирался в генетике, но сложив в уме все, что знал, он узрел очень четкую и простую, линейно построенную стратегию: их резервации, черт побери, были не тюрьмами. А фермами.

 

Уродства, пороки развития, сумасшествие; в резервациях сумеречным предоставлялась не просто возможность спастись от угрозы быть истребленными, что напугает любого, но в безопасности сохранить и культивировать чистоту вида, при этом, по сути, множа свой, часто не совместимый с жизнью генетический мусор. Запустить такой процесс в изоляции проще простого, были бы близкие к идеальным условия и слепая уверенность подопечных в том, что сторонники межвидовых отношений должны подлежать выбраковке, а дальше все будет раскручиваться само собой. Они будут размножаться, их болезни — накапливаться... С каждым следующим поколением выживать будет все меньше и меньше, пока последний носитель «сумеречного гена», не способный оставить потомства, не умрет.

Гуманное вырождение вида.

 

— Люди не хотят этого... — Гастон вновь обернулся на ее голос. — Чтобы мы выжили.

Гастон действительно понял теперь: бродячие, вроде нее, сумевшие затеряться среди людей, были отступниками от веры и содомитами.

— На самом деле, многие наши тоже этого не хотят.

Она на мгновение замолчала и поднялась из воды. Он тоже привстал, выпрямляясь, опустив вдоль боков руки.

— Я знаю, что много моих собратьев попросту не доживает до того возраста, когда можно иметь детей. И много наших детей умирает просто из-за болезней, с которыми их рожают. Какой толк от силы, если тело не может это вынести...

Гастон смотрел на нее. Подняв подбородок, женщина повернулась к нему, не пытаясь прикрыть свою смугло-желтую наготу.

— Но Николас… — «Эй» взглянула ему в лицо, — он другой. Наш ребенок. Может быть, он не будет сильнее или быстрее, чем я или другие, из-за своей крови, но у него будет шанс. Ему будет легче. Потому что благодаря тебе он здоров…

Гастон скользнул взглядом по ее телу вниз до пупка и вновь вверх, последний раз он видел ее обнаженной еще до беременности. До того, как все это началось, что взбудоражило его куда больше, чем синяки и ушибы, которые, как он и сказал ей, он мог оставить и сам.

— Раньше я думала, что мы справимся, но сейчас знаю точно, — «Эй» будто не могла замолчать. — Без вас, людей, мы…

 

Гастон сам не понял, что нашло на него. Зачем и как так случилось, что он медленно наклонился к ее лицу, приподнимая в ладонях к себе ее голову, словно на блюдце.

Целуя. Пытаясь угомонить их обоих.

 

Может минуту, замерев каждый в своих ощущениях, они будто прислушивались друг к другу. И когда ее рот, как ему показалось, поколебался, Гастон тут же себя осадил, сухо расклеив залипшие губы.

Отпрянул, держа ее взгляд сквозь едва приоткрытые веки обоих глаз: живого — серого водянистого цвета, — и белой округлой стекляшки.

— Прости… — извинился он тихим голосом. — Тебя только что крепко отделали, сейчас не лучшее время.

Женщина осталась стоять, слегка часто дыша. Его ладони все еще мягко обхватывали ее щеки.

— Нет, — так же тихо сказала она и потащила вверх край его водолазки. Тут же откликнувшись и сорвав с ее губ еще один поцелуй, быстрее, быстрее, Гастон сбрасывал все с себя, как мертвую кожу, — сейчас единственно лучшее…

 

От боли в ноге и, может быть, от волнения у него сперва плохо стояло, но унылая нежность, на которую намекал его неокрепший друг, была явно не тем, в чем они оба нуждались, когда не смогли сделать лишние пять-шесть шагов, чтобы дойти до кровати или хотя бы до кресла. Возбужденных, казалось, одним только видом друг друга, приправленным невинными поцелуями, их свалило прямо в прихожей, на расстеленной на полу куртке. Она хотела его, оголтело, как никто до нее, как будто он был последним мужчиной на свете. И Гастон хотел, чтобы так все и было. Хотел быть единственным.

 

Может быть потрясение от увиденного искало выход, — его сдавило промеж ее бедер и «Эй» надсадно вскрикнула ему на ухо, может — желание доказать…

Свою состоятельность. Свою пресловутую мужественность.

Он боялся остаться слабым, обычным в ее глазах, и она, словно все понимая, не пыталась отнять или высмеять эту его потребность. Только целовала в ответ его лоб, виски, щеки, притираясь, выгибаясь всем телом ему навстречу.

— Мы, это, с тобой, без защиты, — со вздохом Гастон мотнул головой, вновь попадая под ее губы и прикрывая глаза, — я постараюсь, конечно...

— Не надо, — просипел ее голос, — пускай...

— Хочешь родить от меня еще раз?...

От этой мысли в ее объятиях его развезло совсем в кашу.

 

Его сознательность покачивалась на грани, тяготея то к ней, то заваливаясь обратно к пережитому и услышанному, тянуло, словно в трясину, в воспоминания о кремовом мозге, вылезшем сквозь порвавшие скальп кости черепа. Смотрел на синяк от инъекции под кожей на ее шее, борясь с тихим, как удушье, желанием пройтись по нему языком, от чего останавливала лишь мысль: ее кровь заражена ей,…

 

«Принимая ее, ты становишься…»

 

…Целеброй.

Все ее тело было наполнено этим ядом, лишая его беспечного отношения к ней, лишая доверия, близости... Лишая ее секса с ним. Может, все это время она фантазировала, кто знает.

И может сегодня ей хотелось иметь оправдание, чтобы позволить себе наконец перестать притворяться.

«Ты становишься сильнее…»

Чтобы он наконец-то увидел ее настоящей.

Сумеречной. Пунцовой и в уже вздрагивавшей в поджилках от его фрикций.

«Сильнее боли…»

Посмотрите на эту мисс-меня-хорошо-поимели...

Стараясь не наваливаться всем весом, он тем не менее продолжал налегать, чувствуя ее пальцы у себя в волосах на затылке, гладящие, скользящие вниз, а затем обводящие позвонки в основании его шеи. Продолжал игриво ее подталкивать, соприкоснувшись щекой к щеке, потом носом — к губам, к подбородку… Мокрая между бедрами она резко расслабилась и так же резко сжалась вокруг его члена:

— Ах, а...

Гастон хрипло охнул в ответ.

 

«Даже сильнее смерти…»

 

Оргазм дернул его и мгновением позже он кончил.

 

Время, казалось, повисло, пока они молча дышали друг другу на кожу. Пока твердый пол под ними снова не стал ощутимым. Тогда «Эй» наконец-то дала ему выскользнуть.

Шутки-шутками, но он кончил внутрь, — прорезалось в вату его мозгов, но Гастон не сказал ничего и, привстав над ее колыхавшейся грудью, зачем-то долго смотрел на ее мягкую от удовольствия физиономию, потный нос и подсохшие губы. Слишком взмыленный, чтобы ворчать. Думающий, что дальше, в момент, когда женщина тоже к нему поднялась, потягиваясь навстречу.

 

Лишь чтобы они синхронно услышали шум за дверью маленькой комнаты.

 

Николас хоть и не должен был слышать их охов-вздохов, но возню по полу мог точно почувствовать.

Сворачиваться пришлось торопливо. Спихнув его сверху, «Эй» быстро вылезла, прошуршав по подкладке расстеленной куртки и заперлась в ванной, выбросив ему за борт чуть влажное полотенце, чтоб обтереться, и висевшие там сухие спортивки, в которых он спал и ходил дома. Нужно было привести себя в чувство. Когда дверь открылась, Гастон уже натянул штанки на голое тело, но с места не встал.

 

Николас выплыл из комнаты сонным и как обычно безрадостным.

— Привет, приятель, — сидя на полу, Гастон поднял руку, усмехнувшись. — Проснулся? Ну, иди ко мне.

Спросонья тот явно искал мать, но Гастон одним ловким движением утянул его на себя.

— Не-ет, — Николас мотнул головой, вырываясь. — Ты потный.

Гастон хохотнул:

— Да это вода, чего ты! Мама сейчас придет, не беги, мне больно, — он дал ему встать ногами на свое здоровое бедро.

Перестав дергаться, Николас придерживаемый подмышками, немного повисел на его плече, откинулся, влажно припечатал его кожу ладонью там и сям.

— А ты немного подрос, — сказал Гастон больше самому себе, а потом спросил, громче, — слушай, мне кажется, или он правда стал больше похож на меня?

«Эй» вышла из ванной полностью, глухо одетая в то, что нашла там.

— Ну, давай посмотрим, — сказала она ласково, подходя и с трудом и болезненностью садясь на пол рядом. — У него твои скулы…

Она провела пальцами.

— Нос… Верхняя губа…

 

Как и пообещал, туфли Гастон ей купил: обычные, мягкие лодочки. На каблуке.

 

Они не притворялись, что ничего не было, тем не менее постаравшись не нарушать уже устоявшийся и понятный для них обоих порядок вещей. Они не прикасались друг к другу, их разговоры и взаимодействия не выходили за рамки приличий, прошлых договоренностей и родительских обязательств, отяготив следующие недели разве что медленными осторожными взглядами.

Гастон не знал что сказать. Был у них секс, и что дальше?

Пока «Эй» переваривала совершенное ей убийство и бессловесно страдала физически (показываться врачам она наотрез отказалась), он был подточен совершенно другим.

 

Плевать, они переспали, но ее откровения в тот чертов день… О сумеречных, о резервациях… Об их детях.

О Николасе…

Его мысли курсировали от фактов к домыслам, отравляя его самочувствие. Ведь в его видении то, что она рассказала, значило лишь одно…

 

— Скажи… Ты ведь использовала меня?

 

Поклевывая со сковородки остатки макарон с сыром, Гастон обернулся, но лишь для того, чтобы убедиться, что Николас не навернется со стула, слезая с него. Малой вытер об себя руки, оставив бардак и крошки, и он забрал оставленную посуду, сложив ее в мойку.

Сгрузил сковородку туда же, припав на обе ладони к краю затертого тряпкой буфета.

Он не собирался повторять свой вопрос, и ощущал, как поднявшись из-за стола, «Эй» молча буравила его спину. Даже будто дыхание задержала.

Гастон подернул напрягшимся горлом, чувствуя как его до краев заполняет бессильной обидой.

— Ты ведь знаешь, что это не так, — сказала она и ее голос неверяще встрепенулся.

— С чего бы...

Он знал только то, что она ему говорила. И с каждой мыслью все больше начинал сомневаться, чувствуя, будто его против воли втянули как... донора, в биологический эксперимент.

Они оба услышали скрежет пружин его раскладушки из комнаты и повернулись на шум. Николас часто лазал в его постель, ворочаясь там как змея пузом кверху и видимо, получая особо удовольствие от металла, давящего на кости.

— Иди к нему, я пока приберу тут... — Гастон опустил плечи и выпрямился.

— Ты ведь знаешь.

— Иди я сказал.

Вместо этого монстр подкрался к нему, ступая босыми ногами.

— Я ведь уже говорила… — сжав зубы, он чувствовал, как она прижимается грудью к его спине, обнимая. Нет лифчика… Ее твердый лоб лег аккурат ему между лопаток. — Неужели ты думаешь, я тебе солгала?

 

Случайность… Ее беременность стала случайностью для него.

Гастон опустил голову, видя, как ее руки мягко обвили его живот поверх майки. Затем скользнули в подвздошье и пошли ниже, поддевая пояс спортивных штанов.

Обида, обдав ему жаром затылок, вскипела, сворачиваясь до злой убежденности в своей правоте. Она была лживой тварью и он не верил ей ни секунды.

 

Ее ладони были теплыми. Лежали, словно погруженные в воду в его паху, кожа к коже, прижав его там, не хватая, но немного поглаживая короткие волосы. Постояв так с полминуты, Гастон все же не выдержал:

— Прекрати.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы он видел…

И извернулся в своем дурном оправдании, прежде чем ей удалось его возбудить.

Отпрянув, «Эй» взглянула в его лицо.

Когда-то он мог бы, пожалуй, потешить себя милой мыслью, что она не способна спланировать и провернуть нечто подобное. Именно так она подавала себя. Пока в это время, где-то, под выверенной до последнего заусенца наружностью, трудился и день, и ночь ушлый животный рассудок.

— Ма! МА! — с ломаной интонацией раздалось в комнате. Пружины вновь заскрипели, и женщина отошла от него в сторону выхода.

Хмурясь от негодования Гастон подтянул выше пояс штанов, пытаясь оправиться.

— Слушай... Ложись сегодня со мной… — сказала она, замирая вполоборота, и вышла, оставив его в одиночестве со своими словами.

 

Закончив на кухне, в задумчивости он выпил немного. Притупленно понаблюдал за возней в комнате без каких-то эмоций, хотя его спальное место, заправленное с утра, разворошили до самого основания, будто в армии.

Сам виноват, убирать надо было.

На коленях рассевшись перед его раскладушкой, «Эй» ворковала что-то малому в висок, а потом резво сгребла на матрасе его вертлявую задницу. Николас взвизгнул, не успев увернуться, а эта явно не опасалась получить пяткой в нос по неосторожности.

 

У него было время подумать.

Вечером он накинул еще может пару глотков и решил уступить.

 

Малой на его предложение поспать ночью как взрослый на его месте разразился несвойственным энтузиазмом — целая ночь в одиночестве, а не у мамы под боком. Гастон хмыкнул, смотря на все это. Неутомимый сопляк… Его даже уложить было сложно в таком возбуждении.

— Так, Николас. Вытаскивай шило из одного места и успокаивайся, а то передумаю, — Гастон вытер его после мытья и усадил на матрас, помогая одеться.

— Я не хочу спать... — невнятно ответил тот, подавившись дыханием, и качнулся, попытав жестяную конструкцию.

— Можешь не спать, если не хочешь, но вставать и шататься по комнате запрещаю, понятно? Отбой всем, и тебе тоже, давай, — ткнув того пальцем в лоб, Гастон небрежно накинул на него одеяло и оглянулся в проем маленькой комнаты.

Потом погасил свет везде, кроме ванной, и прикрыл за собой дверь.

 

— Заходи. Я постелила чистое.

 

«Эй», наклонившись, разглаживала руками постельное белье, так что Гастон, слегка продрогнувший после теплого душа, остался стоять в ожидании.

Не чувствуя опьянения, он прислушивался к себе.

По сути, в своем приглашении она не говорила про секс… Немного щурясь и привыкая к розовато-неяркому свету низко стоящего ночника у постели, Гастон скользил взглядом по комнате: выключенный обогреватель, одежный шкаф с ящиками внизу. Один ящик был выдвинут.

 

Устроив вторую подушку и взойдя на тахту как на подмостки, «Эй» с нетерпением развернулась к нему. Актриса...

Гастон подошел.

— Завтра я его выселю от себя. Он беспокойный и спать будет плохо.

Гастон сообщил это просто как факт, он-то завтра выходил на работу и это ей предстояло справляться с последствиями в виде нытья.

«Эй» кивнула. На ней была непрозрачная темно-синяя комбинация, новая, судя по целому без зацепов тонкому кружеву, облегавшему ее груди.

— Ты тоже беспокойный... И плохо спишь последнее время.

Возможно, она чуяла от него запах выпитого, но с тем же эффектом он мог проглотить пару ложек сиропа от кашля. Он не был пьян.

 

Из-за тахты они наконец были одного роста и Гастон мог смотреть ей в лицо без усилий. И она тоже. За дверью, как цепи, звенели пружины.

— И что будем делать?

— Не знаю, что хочешь… — предложила «Эй» тихо и подняла к нему руки. — Можем спать лечь.

Чтобы не соблазняться, Гастон отвел взгляд ей за ухо. В комнатке было окно, но, только въехав, Гастон затянул его стекла газетами, так что свет уличного фонаря пробивался снаружи только намеком. Он рассчитывал, что темнота поможет ему от бессонницы в первые ночи здесь, а потом не было времени отодрать.

Заголовки «Синистра пролетариен» четырехлетней давности накладывались один за другой.

 

«Эй» поводила глазами по его выражению на лице, расслабленно возложив руки вокруг его шеи, и окно за ней было как бежево-серый, рассеченный выцветшим текстом квадрат.

— Посмотри на меня.

Чуть склонив голову, запертый в их узкой близости, Гастон наткнулся лицом на ее ласковую небольшую ладонь. Она прикрыла его лицо справа. Оценивающий взгляд — открыла. Снова закрыла, будто сравнивая картинки в головоломке «Найди 10 отличий».

— Как ты потерял глаз?

— Получил травму — и его удалили.

Да, точно, ведь они познакомились где-то полгода спустя после этого, он еще даже протез не носил.

— Всегда хотелось узнать, какой ты был до… — она погладила его голову вдоль виска тыльной стороной пальцев.

Пожимая плечами, Гастон коротко тронул гладкое кружево, оно было довольно низким, и взял двумя пальцами шелковую бретельку.

— Такой же, как и сейчас, только с двумя глазами, — наконец тихо ответил он, снимая ее. Ткань соскользнула, оголив одну ее грудь. — Можешь в паспорте посмотреть…

На самом деле ее лицо было слегка изможденным, но он отбросил эту вялую мысль.

Подденет вторую бретельку — и сорочка упадет вниз сама... — подумал Гастон и заправил ей волосы за ухо, замечая, что ее соски приподнялись.

Его рука дрогнула.

Подавшись вперед «Эй» вдохнула немного жизни в его безвольные губы, очевидно заметив, как его подмывает.

— Нравится? — прошептала она и слегка привалилась к нему в объятие.

Гастон придержал ее под спину.

— Тебе очень к лицу... — пробормотал он в ответ едва слышно.

Он правда так думал.

Белье с кружевом... Нагота... Возбуждение... Небрежная нежность... Гастон имел ввиду все это. Раздевать ее сразу было бы расточительством, как с голодухи жрать все без разбора.

Склонив голову, он приподнял на ладонях обе ее груди и припал ртом к голой коже, обводя языком темную ореолу.

Уткнулся носом меж ними, шумно вдыхая полные легкие.

— Гастон...

Она спокойно дала ему полюбопытничать и влезть под подол, погладив ее ягодицы в таком же шелковистом белье.

— Сама выбрала?

— Да, — перехватив его взгляд, «Эй» кивнула и поправила волосы за ухом, чтобы не выбивались.

Выпрямляясь, Гастон убрал руки и со звоном цепочки на шее стянул с себя через голову майку. Бросил в изножье.

— Я ждала тебя...

Тахта заскрипела, когда она переступила по ней, захваченная в объятия с его ртом на груди и рукой в трусах, греющей между ног.

— Га... А...

— Как ты хочешь?... — спросил Гастон, перестав мять губами ее сосок и просто чмокнув кожу с ним рядом, собираясь раздевать ее медленно. Пусть покрасуется.

— Иди ко мне.

И «Эй» утянула его на простыни.

 

Прошлый раз казался далеким, но он хорошо помнил, как быстро завелся на ровном месте. Это с его-то барахлящим обычно внутренним стартером... Гастон уперся в тахту коленом, подбираясь к ней ближе и успевая подумать, что надо будет проверить Николаса, когда затихнет.

 

Прежде чем дело дошло до минета, а он видел, что ей тоже не терпится уже приложиться к нему, Гастон осмыслил немного свою готовность. В последний раз... — сказал он себе, словно заглядывая в глубину пропасти перед прыжком.

Он был человеком, она — нет.

Если они сейчас прыгнут, уже будет не отбрехаться, что они оба были слегка не в себе, как в тот раз, и позволили себе лишнего.

Тыльной стороной пальцев Гастон провел ей вниз ото лба до кончика носа. Теперь никаких оправданий... «Эй» пригрела поверх ладонью через белье его намечавшуюся эрекцию.

 

Все было просто, естественно; между ними качался висящий на его шее жетон. Касался ее груди или опадал в волосы, распавшиеся на пряди у нее над плечом, поблескивая оттуда. Иногда она захватывала между губ тонкую шариковую цепочку, из-за чего в его мозгу тлело разнузданное сожаление, что его не прельщают игры с удушьем.

«Эй» и без этого испытывала его. Лежала, изогнувшись под ним с закинутыми над головой на подушку руками, быстро дыша и опасно подергиваясь — словно раскрытый, взведенный капкан.

 

Об этом он подумал, когда, разгоряченный, опустил в него голову. Почему бы и нет... Она тоже сперва восприняла это как очень опасную шалость, не понимая. От этого у него кожу жгло, как пальцы от пороха — придержав ее и чуть успокоив, чтобы не отползала, Гастон коротко надавил на нее плоским кончиком языка. Посмотрел. Обвел посильнее, чуть раскрывая большими пальцами для себя. Такая смешная... Он бы, может, хотел немного ее подразнить, но ее бедра в какой-то момент почти слиплись по бокам его головы, обмакивая носом и ртом в теплоту так боязливо, что он не позволил себе. Его злой язык был слегка занят — он не хотел прерываться.

Даже если хотелось, женщина не давала ему.

Снова беря, хапая через край; Гастон чувствовал как горят уши, шея, вплоть до ключиц; на груди, в паху взмокло.

Еще раз — он дал ей закинуть на себя ноги. Брякнуть себя на спину.

Хочешь побыть сверху, — «Эй» пересела, сгибаясь над его грудью, — ладно, вперед... Он дал ей побыть сверху, о чем ни капли не пожалел.

 

Осознанность раскрепощала, делала секс больше, чем просто биологической формой общения, и он радовался, что был трезвым.

 

Им обоим понравилось...

 

— Мы не должны это делать… — пространно проговорил Гастон, перебирая волосы у нее за ухом. — Это извращение…

Он пялился в потолок, прибившись к стене в упор, чтобы дать ей возможность лечь рядом. «Эй» использовала его плечо как подушку.

— Нас за это чуть не убили... Ты понимаешь?

— Да, — она обвила рукой его грудь, насколько смогла. Он продолжал пропускать прядь ее волос между пальцами.

— Что будем делать с этим?...

Перевернувшись, женщина подтянулась к его лицу, смотря сквозь низко опущенные ресницы:

— Мы никому не скажем, — прошептала она в его губы.

Напрашиваясь.

Дернув уголком рта в невыраженном смешке, Гастон коротко поцеловал ее, и она мягко потерлась о его щеку, снова со вздохом сползая к нему в объятие.

 

Он без раздумий прижал ее под лопаткой, но она вроде не падала, расслабленно вытянувшись вдоль его тела и сонно поглядывая снизу вверх, когда Гастон чуть поворачивал голову, кося зрячим глазом.

— А с сумеречными так же?

— М?

— С мужчинами.

Вопрос был бесцеремонным и он понятия не имел, что хочет услышать.

— Не знаю, — «Эй» тихонько поглаживала его по груди. — Я никогда не спала со своими собратьями. Только с людьми.

Нахмурившись, Гастон прикинул в уме. Ему вдруг захотелось аккуратно ее порасспрашивать. Поговорить с ней, впервые за эти годы.

— Сколько ты вообще здесь живешь?

— Где?

— В этом городе. Стране... — собственное любопытство вызывало неловкость. — Ты родилась здесь?

— А, нет. Я... — в ее голосе промелькнула смутная неуверенность. — Я не очень хорошо знаю, как все называется. Говорили: «Тайвань», — она провела пальцами по цепочке, огибающей его шею.

— Это остров. Целое государство.

«Эй» хмыкнула, немного сжимаясь:

— Да, так говорили. Я родилась в местной резервации.

Приподнятый от груди, его армейский жетон сверкнул в ее пальцах.

— Так ты была меченной?

— Сюнну, — это было первое слово на китайском, что Гастон от нее слышал. — Нас называли «злые рабы».

— Ты сбежала?

— Нет, что ты… — едва слышный смешок. — Меня сюда вывезли. Тогда наша резервация считалась одной из самых больших в мире. У нас была полностью закрытая зона, и военные, которые нас охраняли, никого не должны были пускать из людей. Но иногда они появлялись.

— Кто-то пускал?

— Наверное, кто-то был в доле из военнослужащих, потому что, когда они приходили, то забирали кого-то, кто был помоложе, поздоровее. Ну, знаешь... работать.

— А ваши что? Не понимали, что за работа?

— Все понимали. Но если бы внутри резервации убили обычного, даже работорговца, это создало бы большие проблемы для всех нас... Так говорили. И мы ведь редко обычных видели. Ваш запах. Вы выглядели как мы, но другие. Это было... страшно.

Она повернула жетон другой стороной.

— Когда забирали меня, я даже не пыталась сбежать. Не знаю...

«Эй» села, чуть сгорбливаясь. Потерла лицо. Стала оглядываться.

— Что такое?

— Моя сорочка...

Гастон пошарил в складках тонкого одеяла у стенки, вытаскивая ее и собирая в комок порванные обертки от презервативов. Взяв поданную ей вещь, женщина кивнула и расправила ее в воздухе, приподняв вверх за бретельки, а затем разложила перед собой, разгладив пальцами синее кружево.

— Я... — призналась она, вновь опускаясь на бок рядом с ним, опираясь на локоть, — на самом деле мало, что помню. Помню, с нас сняли жетоны, и дальше... только перебрасывали из рук в руки. Ты засыпаешь, просыпаешься, тебя колят, снова засыпаешь... Они, ну, те, кто знали, боялись держать нас в сознании, им главное было, чтобы мы не перемерли в дороге.

— Не понимаю, зачем продавать ваших на... рядовом рынке. Я бы понял военные интересы, но... — сказал Гастон, заложив одну руку за голову, а вторую протянув к ней, чтобы приблизить.

— Я только знаю, что сумеречный стоит гораздо дешевле человека, поэтому наших порою специально подсовывают незнающим под видом людей.

— А как же Целебра? — он положил ладонь ей на шею.

Неловко пожав плечами из-за своего положения, «Эй» улыбнулась, покачав головой:

— Никак.

И отвела взгляд.

Ему хотелось, чтобы женщина снова его обняла. Такое вот простое желание, которое он подкатывал на языке, но не решался озвучить.

«Эй» развернулась, садясь, и спустила ноги с кровати, вскидывая сорочку над головой и проскальзывая в нее. Не возражая, когда он сунул руку под темно-синий подол и с легким нажимом прогладил вверх ее спину вдоль позвоночника до самых лопаток.

— Ты говорила, что если не будешь ее принимать, то умрешь, — сказал Гастон.

Ее пальцы оправляли перекрученные бретельки и лиф под обе груди, волнуя его нутро.

— Да... Всегда надо держать при себе хоть немного, так, чтобы никто не знал. Так меня учили, — «Эй» обернулась к нему. — Я поступала хитро. Всегда зашивала таблетки в одежду, в край рукава или подола юбки. Подгибала немного и было совсем незаметно, а когда становилось невмоготу, я брала в рот этот краешек и посасывала таблетки прям через ткань.

И она медленно пересела и наклонилась всем телом, кладя голову ему на середину груди и приобнимая.

— Я была такая дура. Ничего не понимала, — ее взгляд блуждал. — Дождалась, пока меня привезут сюда... И подсунут такому же дураку... Который не дал разбить мне лицо за то, что я раскричалась, когда меня начали раздевать перед ним.

Гастон тихо вздохнул.

— Я же за таблетки переживала, что потеряю их, если с меня снимут одежду и куда-нибудь ее выбросят. Хо-ро-ший че-ло-век... — прощелкала она по слогам. — Он забрал, купил меня для себя насовсем из-за моего поведения, спас меня, как он любил повторять потом, снова и снова, — «Эй» прикрыла глаза, хмурясь будто бы от усталости. — Я сбежала в первый же день. Выломала решетку в окне четвертого этажа и выпрыгнула.

— Ну ты даешь…

Помолчав немного и поулыбавшись одними губами сама себе, она ткнула его подбородком:

— Языка я, конечно, не знала… Ваш город был очень большим, а я ведь до этого никогда не видела других городов, — она немного сжала его кожу.

У себя в голове Гастон в упор представлял у нее короткие волосы. Наверное, из-за Николаса...

— И так много людей… Я понятия не имела, насколько вас много, пока не увидела, — ее щека тихо коснулась его. — Не знала, что делать... Пряталась, потом выходила, шаталась туда-сюда, ваш запах меня просто с ума сводил. Потом, может быть через несколько дней, даже не знаю, я вдруг почуяла кого-то из наших. Старый след, я пошла по нему и он довел меня к нонно, — «Эй» подогнула под себя ноги. — Кажется, поняв, что он тоже не сумеречный, я с порога выпалила ему, что он нас обманывает. И разревелась. Он меня усадил там, дал чего-то поесть... Я рассказала ему, что случилось, так как думала, что он даст мне Целебру за это. Пока я бродила по улицам, мои запасы иссякли, я долго нормально не принимала и мне было плохо…

— А он что?

«Эй» рассмеялась:

— Он не дал. Я помню, он только сказал: «Ты что, — дура?», и что если я не дура, то сейчас же вернусь к тому человеку.

Гастон криво изогнул рот: интересно, каково это, жить с этим, отправить девку назад к человеку, который...

— Нонно сказал, что мне надо заставить его покупать мне Целебру, уболтать его... — ее взгляд замер. — И я вернулась туда. Я правда пыталась поговорить с ним, с тем мужчиной... Он переживал, что я в таком виде, но то ли я несла чушь, то ли он не слишком внимательно слушал, если вообще понимал меня. Мне было плохо, меня ломало, и у меня все же случился приступ…

— Как? — не понял Гастон.

— Судороги. Ты в сознании, просто лежишь задыхаешься, слюной капаешь... Вот тогда он всерьез испугался. Решил, что у меня эпилепсия. Был готов бежать за лекарством, любым. Я просто сказала название...

— Он с тобой спал? — Гастон сам не знал, почему хотел убедиться.

«Эй» на него посмотрела и просто ответила:

— Да. Начал через какое-то время. Сам понимаешь...

— Сколько тебе тогда было?

— Уже и не вспомню, — повела глазами она, — лет одиннадцать, или двенадцать, наверное…

Стараясь не издать звук, Гастон крепко стиснул пальцы в кулак, постаравшись, чтобы она не заметила.

 

Подняв над ним одеяло, женщина, вдруг ухмыльнувшись, переступила коленями, оказываясь у него между ног и взобралась сверху, наваливаясь всем телом. Подтянулась поближе к его лицу.

— Эй...

Гастон вздохнул под ее весом и получил поцелуй в щеку.

Его пытались задобрить. Так уж и быть. Поерзав и чувствуя как прижимается членом промеж ее бедер, он помог ей лечь поудобнее.

— На самом деле, что бы там ни было, я все равно думаю, что мне повезло... — протянула она, складывая под головой руки. — Он никогда не бил меня, не мучил, одевал, кормил…

— Тебе было мало лет, — Гастон перебил ее, удержавшись от слов, гораздо прямее обозначавших, что он еще делал.

— По человеческим меркам.

— Какая разница.

— М...

Гастон потер веки: тон разговора начинал порядком его сердить.

— Ты ведь не говорила ему, кто ты? Про контракт.

— Нет, — она смутилась. — Он не знал... Я больше не убегала, не ломала ничего. Для него я была обычной. И... я старалась. Привыкла. Потому что улица это не дом. Так что я оставалась, пока в один день за ним не приехали и не взяли из-за причастности к этому рынку. В тот день я просто сбежала прежде, чем полицейские смогли меня обнаружить…

Он никак не показал это на лице, но Гастон рад был это услышать. Его рука легла ей на спину.

— Я была старше, наученная уже, понимала: мне нужны деньги... Без таблеток мне не выжить, а бесплатно нонно мне их не даст, только опять «дурой» называть будет. Он предлагал мне отправиться в резервацию, но с деньгами у меня была Целебра, не сколько выдадут, а сколько смогу сама позволить себе, к тому же, я уже познакомилась с Джино, — Гастон поморщился, припоминая этого скользкого типа. — Он тоже ничего не заподозрил. И я подумала: у меня хорошо получается…

«Эй» замолчала. Немного взъерошила волосы у него надо лбом.

— Потом было много людей... — протянула она, приподнимаясь и пересаживаясь через его бедра. Снова ему раскрываясь внизу. Смотря из-под полуопущенных век. — А потом — пришел ты...

Да... Гастон взял ее крепко за талию, придерживая, и сел, немедленно перехватывая ее беспокойные губы. В ярме ее рук вокруг своей шеи, открыв глаза, он столкнулся с ней взглядом в упор, ощущая всем телом вновь всколыхнувшуюся в них обоих порочность. Господи...

 

«Эй» уснула, замерев в одной позе, спокойно, не шевельнувшись даже когда он утром вставал от нее.

В последний раз...

Оставив все позади, спустя годы, ему уже было сложно вспомнить ее лицо и он не знал, повлиял ли этот их разговор хоть на что-то, потому что после той ночи ему ни разу больше не довелось снова лечь с ней в постель. Никогда.

 

Период перебоев поставок Целебры, о котором говорил «нонно» и который в последствие продлился дольше, чем все рассчитывали, до поры никак не влиял на их жизнь. На ее жизнь, точнее. «Эй» показывала ему один раз таблетки-аналоги, что ей выдали, — ничего особенного. Неотличимые от оригиналов в оранжевой банке, она принимала их, без жалоб и недовольства, глотая мелкими горстями как неприятное временное неудобство.

Но прошел месяц, второй, и в какой-то момент, посматривая за ней, Гастон начал видеть, что та тяжкая, как оковы, усталость, которую он порой замечал на ее вялом лице, в один день будто перелилась через край и вышла наружу.

 

Ее «ломка» не была наркотической, как Гастон полагал изначально. Ну, когда присмотрелся внимательнее и другие его подозрения отступили. Когда женщина, с которой ты спишь, начинает дольше сидеть в ванной комнате по утрам и держаться за голову, ее «сумеречность» — не то, о чем стоит переживать.

 

— Ты в порядке? — что он еще мог подумать, — Тебя не тошнит?

«Эй», казалось, относилась к своему самочувствию с той же долей принятия, с которой подходят к проблемам люди, поколениями живущие на Аллее Торнадо.

Горбясь за обеденным столом, подперев лоб ладонью, она устало чего-то ждала, равнодушная ко всему, даже к его «заботе».

— Голова кружится. Ничего, это всегда так...

Заигрывания в дуру — его любимое. Гастон подошел и присел, чтобы видеть ее опущенное лицо:

— Эй, ты не беременна?

У них был незащищенный секс, так что подразумевалось, что он не боится, что она провернет фокус с зачатием еще раз.

— Нет.

— Ты уверена? — спросил Гастон тверже.

Он вполне ожидал этого. Он хотел знать.

 

Как оказалось, сама по себе Целебра была в большей степени «инсулином» для них, нежели «героином». Нарушение режима приема не вызывало наркоманского зуда по телу или галлюцинаций, но угнетало физически, судя по ее виду, с которым «Эй» выползала из комнаты, когда он возвращался. Обессиленная и вспотевшая.

 

— Это всегда так, — кивнув, снова сказала она, по всей видимости собираясь его осчастливить через парочку месяцев. Аналог Целебры, которым она замещала оригинал, похоже, был разбавлен настолько, что мог считаться плацебо.

 

Может быть, «сумеречность» не была болезнью, как и беременность. Но это точно было зависимостью — вполне доступной его пониманию величиной. Или ему так казалось.

Гастона разбудил звук падения в ванной. Была глубокая ночь. Сощурившись на идущий оттуда свет и почти чувствуя, как зрачок сжался в булавочную головку, он, скрипнув пружинами, встал с раскладушки.

— Эй?

Подойдя туда, он заглянул внутрь, видя, что «нонно» был прав.

Сумеречные были бессильны перед ней.

 

«Эй» еще пыталась подняться с пола, не замечая его. Даже не встать на ноги, а разогнуться: она буквально лежала, с трудом держа голову навису и припав содрогавшейся грудью себе на колени. В ужасной одышке шаря по кафельной плитке ладонями, а потом тяжело подняв руку и уцепившись за бортик ванны, она чуть смогла выгнуться, пытаясь подавить судорогу под кожей, прокатившуюся по всему ее телу до самых ступней. Она стукнулась лбом о бортик, треснув ладонью эмаль.

Придя в себя от ее всхлипа, он быстро подсел к ней, слыша едва-едва:

— Гастон... Г..

— Эй… — Гастон перехватил ее через спину в охапку и подтянул вверх к себе, другой рукой попытавшись разжать ее пальцы. — Черт… Эй.

Мокрая от усилий, она пыталась дышать, посвистывая сжатым горлом. С ее нижней губы растянулась капля вязкой прозрачной слюны:.

— Зря я осталась… — дрожала она, едва ли смотря на него, чугун в ее хватке снова заныл. — Надо было уйти, пока была возможность…

 

Потянувшись, чтобы включить холодную воду, Гастон увидел ее засадненные об пол колени. Первое, — вспомнил он, сам не зная зачем.

Я признаю, что зависим, и не властен над своей жизнью или собой.

Умыл ее лицо и аккуратно опустил на бок на кафель так, чтобы она не задохнулась и не ударилась об ванну снова.

— Подожди, я сейчас… — торопливо сказал он, придавив ее сверху ладонью, вставая и полубегом возвращаясь обратно в комнату. Второе...

Я верю, что есть сила куда более могущественная, чем я, что вернет меня к здравомыслию.

О, да, она была в его руках, точнее в шприцах, которые у него были. И которые «Эй» давно могла взять и сама, не полагаясь на его скудные знания или желание помочь ей, — так он подумал, когда, вернувшись, поскорей отщелкнул колпачок автоинъектора и, сильно надавив, кольнул ее прямо в плечо. Зачем было так рисковать...

— Эй, — позвал Гастон ее, отняв иглу, когда она закашлялась.

Пошевелилась; он помог ей опереться на руки, сесть на колени. И дальше только молча наблюдал, как она оклемывается. Трет глаза, запястья.

Какие-то полминуты — и дыхание, до этого словно скачущий по воде плоский камень, наконец ушло в тело.

— Эй, — Гастон позволил себе выдохнуть, все еще сжимая пустой шприц.

— Я... в порядке...

Встала она уже без его помощи.

 

К счастью, Целебра скоро вернулась в их жизнь. «Могущественная сила» откликнулась и не оставила своих детей медленно умирать, по крайней мере, не в этот раз. Будто по зову «Эй» одной ночью, будто в припадке, убежала из дома. А утром Гастон уже застал ее сидящей на кухне с Николасом на руках, упивающейся Целеброй прямо из горла оранжевой банки. Глотая явно сверх дозировки, беспечно, как сахарное драже.

 

Ей стало получше и Гастон это видел (хотя позднее, у него появились основания полагать, что этот «период воздержания» не прошел для нее без последствий, став своего рода определяющим), так что он мог спокойно работать и спать, избавленный от тревоги за сумеречный бардак, царящий вокруг последние месяцы.

Радикально настроенные ребятки на улицах не расслаблялись и ему куда легче было уехать в командировку в столицу зная, что она в состоянии присмотреть и за Николасом, и за собой.

Там же, в Риме, ему и другим, кто поехал, стало известно о взрыве, расцветившим выступление министра внутренних дел в штаб-квартире миланской полиции, зацепившей офицерский состав и гражданских.

— Дьявол!

Все понимали, что могли быть там в тот день, и граждане не выдерживали. Альдо со злости разломал пепельницу. Паскаль рядом орал про поганую профанацию, рубя воздух ребром ладони.

Ручная граната, брошенная в толпу зевак неким Джанфранко Бертолли, взорвалась не от падения, а от того, что ее намеренно отпихнули ногой.

 

Жертвы всегда были фоном его работы... Жертвы чужой жестокости, глупости, страха. Свои говорили, что ясный ум — это когда ты не знаешь заранее, как отреагируешь на очередную полсотню раненых, вываленных в газеты или тебе на глаза. Об этом он думал по возвращении, слушая краем уха незатухающий мрачный говор по труппе, особенно среди местных, ожидающих в следующий раз куда большую наглость.

— Эй... — окликнул он в воздух, уже слыша ее шаги, стоило хлопнуть дверью.

После улицы в квартире казалось прохладно и хорошо, Гастон подопнул кейс с оружием по полу, раздеваясь.

— Привет, — «Эй» была босиком. — Я... слышала новости, ну, по радио. Про твое Управление. Не все поняла, но...

— Не переживай. Я вернулся.

Она переступила через его снятые сапоги, и хотя он чуть вздрогнул от ее резкого приближения, похлопал ее по спине, когда она его обняла.

— Да-да, спасибо за теплый прием...

А сумерки... они были жертвами самих себя. Так ему показалось, когда она сделала с собой все это.

 

Гастон не испытывал личной ответственности за то, чего не мог знать, «Эй» не предупреждала его и все произошло слишком уж неожиданно.

Он был дома. Изображал родителя: сидел с ногами на своем кресле и слушал какой-то старенький сингл Леннона под спокойное перестукивание лезвия ножа о столешницу, доносящееся из кухни. «Эй» вроде готовила что-то. Он задумчиво поглядывал вниз: Николас, валяясь на покрывале, расстеленном на полу, в окружении всякой мелкой, провоцировавшей его любопытство бытовой дребедени, пробовал слушать радио. Просто прижимал ухо вплотную к решетке динамика его «Нордменда» и выглядел очень сосредоточенным. Понятное дело, что мелодии он не слышал, но, наверное, ощущения были своеобразными.

Гастон не был против, только всерьез опасался, что тот обломает ему антенну.

Стук. Стук. Стук… — стучал нож.

Трансляция подрагивала.

БАХ, — об столешницу. Он поднял голову, хмурясь.

И через секунду еще раз. БАХ.

 

Николас задрал голову, раздул ноздри. Гастон приглушил музыку и несильно ущипнул его за нос:

— Не делай так.

И поднялся из кресла. Певческий голос Леннона немного напоминал ему бормотание.

— Гастон, — позвали его.

— Эй?..

Он зашел в кухню, эта стояла спиной к нему.

— Гастон, — проговорила она, — кажется, я что-то сделала…

И обернулась, держа на весу и уставившись на свою левую кисть. Два пальца — средний и указательный — чинно лежали в красной размазанной лужице рядом с нарезанной полукружками морковью.

— ...так и держи, — сказал он.

И, развернувшись как на построении, машинально вернулся в комнату, на ходу поймав Николаса, который рванул опознать запах, который учуял. Опустив того в кресло, он с как можно более выразительным лицом скомандовал и показал жестом:

— Сидеть.

Николас хотел было слезть, но натолкнулся на его взгляд и замер, болтая ногами и смотря, что он ищет у себя в рюкзаке.

Быстро роясь в личной аптечке, Гастон понимал, что в больницу она не поедет. Для начала надо было остановить кровь.

Нет, — думал он, — лишиться пары фаланг при должном везении было несложно даже обычным кухонным ножом, но в ее случае, — он показал ей, где придержать, накладывая повязку, — он не представлял, как можно проделать такое случайно… Она же их у самого основания не отрезала даже, а рубанула, сначала один, а следом второй, будто так и хотела. Гастон попытался перехватить ее взгляд, но она продолжала тупо разглядывать свою руку.

— Знаешь, врачи могут попробовать их пришить… Я слышал, такие операции уже делают.

Грех было не пользоваться достижениями медицины, вот только пока он ходил принести еще бинт и остававшееся у него обезболивающее, пальцы были брошены в мусорку.

— Что ж ты творишь, дура?

— Черт с ними… — отмахнулась она, послушно приняв с его рук таблетку, садясь и замирая на стуле. Ее глаза нездорово поблескивали. — Все хорошо. Я ничего не чувствую…

Ее пораженческое настроение не вызвало у него подозрений.

— Пф, да у тебя болевой шок. Пройдет — и почувствуешь все в деталях.

Остаток дня «Эй» немного растеряно провела с ним, сидя рядом и молча слушая музыку. Гастон перед сном только предложил ей еще обезболивающего, но она отказалась: «У меня ничего не болит».

 

Если бы в тот момент в труппе не вскрылось, что Инман Бирих, упокой господь его душу, помимо своих тесал языком для кого-то другого, он бы уделил данному инциденту чуть больше внимания, но подобные сплетни... Куда там.

 

Позвонивший Беттино прихлебывал воздух на том конце провода как после бега, предложил встретиться. Гастон подцепил его около Управления, и после минут двадцати быстрым шагом — эдакие Мод и Тэд с поправкой на возраст, — тот привел его в небольшую столовку, основанную руками местной иммигрантской общины. Несмотря на простоту обстановки, создававшую впечатление, будто случайно забрел пообедать к соседям на кухню, заведение показалось Гастону вполне дружелюбным, а заказанное Беттино локро — что бы это ни было, — достаточно сносным, чтобы съесть его подчистую. Правда, он предпочел обойтись без двух фунтов красного перца, чтобы не умереть, в то время как Бет, сидя напротив, с завидным упорством красил мясную похлебку в рубиново-красный, в конечном итоге пробормотав:

— Обожаю, когда мой суп просит о помощи…

 

Говорить сразу о деле было, наверное, неприлично. Гастон впервые встречался с ним наедине и теперь мог сказать, что труппа здорово его портила своим похабным влиянием. Сейчас Беттино будто бы принимал его у себя дома. Любезно и с видимым участием осведомился, как поживает его «семья», прости господи. Гастон вежливо задал пару ответных вопросов. Расслабленный, Бет жестикулировал чуть чаще, говорил чуть напористее, зыркая из-под ресниц карими подвижными глазами.

Загорелый креол — посудомойка и официант в одном лице, — прискакал с пивом. Выпили, оба немного посетовали на положение дел: Бет скромно высказал опасения про безопасность своей семьи в этой стране в ближайшие лет пять или семь. Гастон осторожно ему посочувствовал, но тот поддержки не принял, хотя, судя по виду, его это тронуло.

Что же до Инмана… Все в труппе знали, что он похаживает по «правой», но это стало дурацкой сенсацией.

— У него все это время был второй наниматель, то есть, сейчас я думаю, наверняка был и третий, и пятый… Просто представь, он сливал наши данные этих хренам. Мари аж из запоя вышел, когда все выяснилось.

— Его свои слили?

— Ну, представь, звонят тут недавно какие-то джентльмены и говорят: до нас, мол, дошли сведения, что наш информатор убит, требуем предоставить все последние собранные им сводки лично нам в руки. Для Мари это был удар, Инман ведь был его другом. Еще с тех пор, как он вышел, где он там сидел, в Колумбии? Он же дольше всех стариков в труппе был.

— Так и кто в итоге?

Бет глотнул из бокала, сбил хриплость в горле.

— Ты не поверишь. Командир Кастельской четверки. Слышал про них? Палестина? План «Далет»? Они засветились в официальной хронике.

— Не припоминаю, — Гастон покачал головой.

— Ну, не суть. Мари, разумеется, тут же в штыки, мол, я этого ублюдка похоронить не успел! Виданное ли дело. Не, понятно, времени уж сколько прошло, но наши его от бутылки едва отлучили, когда эти приперлись. Исполнители. Пришли — и с порога: «Спокойно, мы в курсе о том, кто вы, и чем вы и ваши люди занимаетесь. Ориентация на частный сектор, чистильщикам гражданских и здесь нашлось, на чем заработать?» — а Мари им: «Всем нужен отдых время от времени». Ну, они встали в позу, мол: «Ясно все. Значит так. Дорабатывайте свои контракты и чтобы к приходу наших людей вас в стране не было. Ваша работа здесь закончена».

Гастон поднял брови, моргая.

— Данные Инмана они тоже забрали, кто-то отлично снабдил их, ну, понимаешь, — Бет прошуршал пальцами.

— Ха… — задумчиво проронил он. — Выходит пришла пора собирать чемоданы?

Беттино неопределенно пожал плечами.

— Да непонятно, хотя наши тоже так думают… От Мари сейчас сложно чего-то добиться…

— Интересно, куда вообще сейчас можно поехать… — протянул Гастон, подперев голову и скосив взгляд в верхний угол. — Вьетнам?

— Забудь, если только ты не планируешь уехать с концами. Два слова: Агент Оранж. Я ведь правильно произнес?

— Ох, это… — Гастон прикрыл глаза ладонью, потирая слегка, — черт, не удивлюсь, если «Дю Понт» был замешан…

Бет вопросительно хмыкнул, им принесли счет.

— Да так, ничего…

 

Домой он вернулся в гнетущей задумчивости. Его контракт истекал через несколько месяцев. На обратном пути, он зашел в банк, заказав выписки о состоянии всех счетов, и вечер провел, сидя в кресле, прикидывая. Не продлевать, значит…?

«…Пока не дергаемся и ждем указаний короче… Но Мари со своими людьми скорее всего поедет в Родезию, через какую-то пару лет там будет не протолкнуться…»

«В чертову Африку?!»

Гастон обратил взгляд на Николаса. Тот, отвлекшись от беготни за бумажным самолетиком из газетного листа, пущенным уже пару десятков раз, сидел с ним в охапку в углу и щупал пальцами желтоватый синяк на колене.

«Эй» где-то часов с четырех спала у себя.

 

Он надкусил ноготь на большом пальце: не продлевать, значит... И как ему быть со всем этим?

 

У него не было понимания, как ей сообщить о своем грядущем отъезде, чтобы не превратить это в фарс. И в какую страну податься он тоже пока что не знал, так что момент оттягивало само собой. Гастон продолжал думать. Даже когда перестал выходить на работу.

 

Он полагал, его увольнение должно стать очевидным уже после первой недели, что он провел дома. Зарплату он получил, сдал форму и табельное оружие и больше ничем местной власти обязан не был.

Со своими он тогда еще виделся — у всех на устах был Турецкий заплыв на Кипр, начавшийся в середине июля, потом кто-то припер информацию о волнениях в Португалии. Все известные местные частники явно пришли в движение, словно саранчовая стая, ставя на мировой карте новые ориентиры. Мари грезил об Африке. Левые, словно считаясь с моральным долгом за проигранный Рим, утекали в Камбоджу — новый красный рассадник.

 

Какая в сущности разница, куда он поедет... Ее это все равно не касалось.

«Эй».

В конце концов он решил, что проще всего будет поставить ее перед фактом.

«Я ухожу».

В конце концов, не думала же она, что все может быть как-то иначе: он не собирался оставаться с самого начала.

«Я не возьму тебя с собой. Ты ведь это понимаешь?»

 

Прижатая к стенке, будто заложница его слов, «Эй» долго молча смотрела ему в лицо, приподняв подбородок. Гастон постарался, чтобы последняя реплика произвела впечатление легкого вызова, но после секундной задержки, женщина издала тихий смешок, склонив голову. Волосы закрыли ей щеки.

— Что?

— Я понимаю, Гастон. Не волнуйся... Я и сама не пойду, — ее покатые плечи опустились на выдохе и «Эй» подняла голову, чуть оперевшись затылком на дверь своей комнаты, перед которой стояла.

Гастон смотрел на нее сверху вниз, ожидая чего угодно, но не согласия.

— Будь я лет на десять моложе, ты бы от меня просто так не избавился, — усмешка приподняла ей уголок рта, — но сейчас — нет.

Он не понял и слегка растерялся. Разумеется, он не собирался бросать ее на произвол судьбы: Николас скрасит ее одиночество и у нее будет достаточно времени и накоплений, чтобы наладить свою жизнь. Гастон собирался оставить ей ключи от квартиры (аренда была оплачена еще на полгода вперед), и еще накинуть еще сверху денег наличными на таблетки.

— Знаешь, — сказала она бодрым тоном, улыбнувшись глазами и припадая руками ему на грудь, — начни собираться сегодня, к чему тянуть.

 

Пребывая в легком недоумении, будто где-то обманутый, он начал собирать вещи. Ему нужна была пара дней: большая часть того, во что он успел здесь окуклиться за последние годы, отправлялась на мусорку. С собой только самое необходимое — и упорхнуть налегке.

Он складывал вещи на дно рюкзака и задумчиво размышлял: а ведь она ничего не сказала о Николасе…

 

В любом случае, Гастон не собирался ее изводить, да и сам не желал долгих проводов, но неожиданно, в последний его вечер дома перед отбытием, «Эй» к нему подошла и спросила, не хочет ли он поужинать с ней. Он убирал в кейс оружие и думал со скуки ложиться спать.

Женщина улыбнулась. Повязка, которую она продолжала носить на левой руке, скрывала ее увечье, но он знал, что под ней все хорошо заживает.

— Я тебя угощу.

 

Она уже уложила Николаса, дольше обычного просидев с ним, гладя того по лицу и по волосам, они оба были свободны и было не очень поздно, так что Гастон не видел причины ей отказать. На ней было черное платье в мелкий белый цветочек с вырезом на груди, с длинными рукавами до самых запястий, на ногах — туфли, которые он купил. Ей очень шло, добавляло несексуальной изящности. И он был рад видеть, что она не слишком расстроена из-за всего этого.

 

Своего рода прощальный ужин прошел неплохо, и хотя, видит бог, даже ее еда отдавала двуличием, Гастон чувствовал себя замечательно. Требовалось выпить. За три незабываемых года совместной жизни! Он шутки ради предложил ей сделать это на брудершафт, но «Эй» хохотнула и отказалась, так что он один поднял стакан бренди и произнес тост, поглядывая на носок туфельки, упершийся ему в ногу. Она могла бы попробовать его соблазнить, — думал он. — Повести носком выше.

И пересел с выдохом на своем месте. Вечер мог стать еще лучше, верно?

— Знаешь, я все-таки выпью... — заикнулась она и Гастон со смешком взял бутылку. — Нет, дай мне свой.

— Там всего полглотка, — его стакан мягко вывернули из его пальцев. — Ладно.

Она запрокинула голову, морщась, но допивая, что у него было. Глупая... Гастон привалился на спинку стула, поводя взглядом вниз по ее шее прямиком в декольте.

— Если надумала что, то скажи мне, — проговорил он.

Шмыгнув носом и отдышавшись, «Эй» чуть улыбнулась:

— Это непросто...

— Со мною все просто. Пуф, — Гастон сделал знак всеми пальцами, — и все просто.

Она поправила волосы, отставляя стакан; ее рука легла так, что он мог легко до нее дотянуться.

— Эй...

Конечно, ему бы хотелось спросить, что она собирается делать после его ухода. Но чисто по опыту он понимал, что ее возвращение обратно в «профессию» было скорее всего неизбежным, сколько бы денег он ей ни оставил и как бы его ни коробило...

К черту...

 

Все было готово и его вещи стояли у двери.

— Шла бы ты спать, — наконец сказал он где-то полтретьего ночи, с усталостью от алкоголя и разговоров повернув языком.

— Не хочу.

— Ни в одном глазу? — Гастон усмехнулся, почесав пальцем верхнее веко, прикрывающее протез.

Опьянения толком не было.

«Эй» поднялась из-за стола и позвала его за собой. Посуда была уже вымыта.

 

— Знаешь, я тут подумал… — начал Гастон, разговаривая с ее затылком. — Я-то уйду. А как же твой контракт?

«Эй» развернулась и почти театрально упала в кресло, растянув губы, насмешливо, но не зло.

— Что? Что ты ухмыляешься? — он не планировал лишний раз портить вечер, но глубоко затаенная, потревоженная алкоголем смутная неприязнь начала пробивать наружу. — Господи, как же я устал от тебя…

Скинув туфли, она взобралась на сиденье с ногами и поднялась во весь рост.

— Я думал тебе это важно, — он подошел.

Она молчала, смотря на него, находясь будто под легким шафе.

— Гастон, посмотри на меня.

Что она от него ожидала? Гастон вперился из упрямства, навострившись всем телом, как на передовой. Что эта хотела, чтобы он увидел? Ее лицо? То, что под ним? Его внимание заострилось как кончик иглы, продавливая и лопая наконец мутную пелену…

— Ты… — Гастон метнул вздох.

— Я знаю, ты не невнимательный, — «Эй» склонила подбородок на грудь, берясь пальцами за подол платья. То, что он принимал за улыбку, на самом деле было нервным подергиванием. — Ты же... видишь, что со мной происходит. Я... не болею.

 

«Выпьем за то,» — сказал он, смотря поверх края стакана, — «чтобы мы все уходили вовремя».

 

— Ты… ты подыхаешь, — сказал он, в судороге, плеснув голосом изо рта, как водой.

И отступил неуверенным шагом назад.

 

Гастон не знал, почему сказал так. Почему именно этим словом. И почему вдруг отчетливо рассмотрел в ее взгляде тупое смирение.

«Эй» повела в сторону тусклыми, как подсохшая галька, глазами:

— Да-а… — потянула она, вновь дернув уголком рта. И спрыгнула на пол.

Но Гастон не слушал, его мысли метнулись от нее прочь, а тело прошиб озноб.

С дрожью роняя дыхание, словно на холоде, он как в замедленной съемке пронаблюдал, как «Эй» задумчиво поднимает свою калечную руку, рассматривая повязку.

— Я ничего не чувствую, — ровно проговорила она, разгибая оставшиеся три пальца. — Совсем ничего.

Она выглядела утомленной.

— По-дурацки все как-то… Но с такими симптомами отравления, как сейчас, мне недолго осталось. Это, — кивок на опустевшее место на кисти, — только начало… — пауза. — Хотя нет, вообще-то, это уже конец...

Гастон чувствовал себя так, будто его хватили камнем в затылок.

— В смы… в смысле?

— Знала бы, как все будет, не стала бы оставаться, — «Эй» глянула в сторону двери маленькой комнаты, — …а теперь и умирать как-то не хочется.

Какое-то время она вновь раскачивалась, дышала, а потом снова на него посмотрела и ее губы расклеились, нащупывая слова:

— Гастон... — поверхностное дыхание задрожало в ее груди, брови выгнулись, — Сумеречные не живут долго.

Гастон, не видя, смотрел в точку перед собой, не веря, сопротивляясь, пока свирепая память как ударами возвращала ему все то, чему он не хотел давать имена.

— Это... изменения, которые вызывает Целебра. Мы принимаем ее, чтобы не умереть, но в конечном итоге умираем от отравления ею же.

«Эй» сделала шаг к нему.

— Всему... Всего живому в природе отведено время... — она взяла его руку, но он, кажется, не почувствовал. — Мы не люди, и это — часть нашей природы... Понимаешь? С этим ничего нельзя сделать.

Гастон ощутил наконец ее пальцы у себя на запястье, и то потому, что они стали жесткими.

— Гастон, я хочу, чтобы ты понимал! Я — долгожитель своего вида и умираю не от болезни. А от старости.

— …а как же…

— Это последнее, что я хотела тебе рассказать.

— Подожди...

— Я все решила, хорошо?

Перебив его, «Эй» проскользнула рукой ему за спину и, щелкнув застежкой висящего там чехла, который, похоже, приметила еще днем, вытащила армейский нож и всунула рукоять ему в ватные пальцы.

Его мысли метались вокруг…

(как же)

— Наш контракт, — проговорила она, зафиксировав его слабую хватку, а то нож норовил выскользнуть, — он, он заключается пожизненно, а значит действует до смерти одной из сторон. Так все и будет... Ты просто... расторгнешь его досрочно...

Встряхнув его, «Эй» заглянула ему в лицо:

— Я решила, что уйду первой. Но... — она снова быстро дышала, — я так долго боролась, я, я, у меня духу не хватит совершить суицид… Прошу тебя. У меня не получится. Не знаю, сколько мне осталось времени, полгода или пара недель, но тоска будет убивать меня гораздо мучительнее, чем Целебра.

Гастон отсутствующе взглянул в ответ.

(как же…)

— Пожалуйста, Гастон... Я не хочу. Я уйду добровольно. Мне только… — ее голос внезапно стал умоляющим, — мне только нужно немного помочь.

 

(Николас… Неужели, он тоже…)

 

Ха-х… Вот так.

Ей было двадцать девять, когда они встретились… Она уже знала, что с нею будет в ближайшие пару лет. Поэтому и говорила не беспокоиться…

(я не смогу…)

Вероятно на тот момент... ее равнодушие уже было одним из симптомов. Она могла бы, наверное, уже умереть своей смертью, если бы он не вмешался тогда со своим благородством, с их ребенком, в естественный ход вещей.

— Гастон.

Она же сама говорила, что не ожидала, что забеременеет, потому что уже было поздно. А Николас…

(я не могу взять его, не могу, куда!)

 

— Ха-ха, — сказал Гастон, глядя на свое отражение в лезвии.

 

Обвел взглядом комнату, выпрямил спину, и с его лица не сходила приоткрытая улыбка.

Какая иллюзия выбора, господи боже мой, он ведь мог развернуться и выйти в любой момент! Она не держала его насильно, не принуждала, не угрожала, не шантажировала.

(я не могу, я не могу, ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я БУДУ С НИМ ДЕЛАТЬ?!)

 

И Гастон представил себя уходящим. Представил, как он вышагнул, отделился от своего тела. Он был почти что реален, таким, каким он себя видел, еще без повязки, с двумя глазами. Гастон почти ощутил его выход и завороженно следил за этим фантомом. Как он (разумеется это был Другой Он) двинулся к двери, оделся, взял вещи и вышел, с затухающим гулким шагом ботинок вскоре исчезнув из поля зрения видимой памяти. Куда он направился? Что ждет его? Как интересно... Смог бы он сделать так же? — думал Гастон, слегка с придыханием от восторга. Выйти и все забыть…

 

«Эй» стояла, смотря на него. Выйти и все забыть — Гастон снова выдавил пару смешков. На этом, подумал он, он сдается. И перехватил рукоять по-нормальному, сомкнув крепко пальцы поверх твердой оплетки.

Сдается...

В чем бы ни состояла суть ее плана, ей удалось сделать почти невозможное. Было ли это везением или холодным расчетом — уже не так важно.

Она рискнула и выиграла, в этот раз окончательно.

Потому что нашла человека, который сейчас от нее не уйдет.

 

«Подойди к стене и встань прямо... Вот так. Что ты хочешь, чтобы я сделал с телом?»

«С телом? Ах, это,», — она послушно прижалась лопатками и плечами, как он показал. — «Боже… брось в мусор и никогда больше не думай об этом. Вы, обычные… так носитесь с мертвыми. Никогда этого не понимала».

 

Он должен был сделать все быстро. Одним попаданием, чтобы не наследить и не разбудить Николаса.

 

«Я тебя придержу, ясно?» — он выставил перед собою предплечье и придавил ее поперек грудной клетки, хорошо уперевшись и налегая всем весом. — «Точно не хочешь увидеть его?»

Ее лицо дернулось.

«Нет... Нет. Боюсь, если увижу его еще хоть раз, — не смогу решиться».

 

Условные тридцать лет… Ему к тому времени будет всего лишь чуть больше шестидесяти, — робко подумал Гастон, сам не зная зачем.

 

«Не дергайся, слышишь?»

«Гастон...»

Ее голос стал тише. Может быть, они наконец разговаривали откровенно:

«...я знаю, ты его не хотел… Но его контракт твой по праву. Поступай, как считаешь правильно».

 

Он смерил рукой положение ее сердца, целясь наощупь под нужным углом промеж ее вздрагивающих ребер, надавил острием под левую грудь и со всех сил замахнулся.

 

Дедушка однажды ему рассказывал... Что у врачей существует такое понятие как «час смерти». Короткий период между тремя часами ночи и четырьмя часами утра, когда по статистике уходит из жизни больше всего людей.

В пятидесятых этот странный феномен вроде бы получил научные объяснения, но Гастон впервые узнал о нем именно от него. Дедушка никогда не был в армии. Поражение нервной системы и тканей спинного мозга из-за полиомиелита, оставившее его в юном возрасте с частично парализованной левой ногой, уберегли его от фосгеновой черной смерти на полях Флери, у него не было представления, о том, что творится в военных и полевых госпиталях. Поэтому, если он о чем-то судил, то только о том, что пережил сам.

Болезнь почти не оставила деду четких воспоминаний, но тогда, как он говорил, подростком, уже лежа в параличе и ненадолго придя в себя ночью от лихорадки, он испытал, каково это, и описывал это время как «час, когда чувствуешь, как она стоит над тобой. И смотрит в упор».

И «Эй» смотрела...

 

Он унес ее.

(тело)

Утрамбовал ее рану, чтобы не капало и не текло, и вышел из дома где-то в десять минут четвертого, перед этим снова надев туфли ее на ноги, чтобы нашедший принял ее за спящую или пьяную.

 

Вернувшись, запихал торопливо все, что осталось, в рюкзак, закинул на спину и вышел на этот раз навсегда, на ходу бросив ключи в щель почтового ящика.

 

Впервые безветрие показалось ему отсутствием воздуха, но он, не останавливаясь, шел вперед. И смотрел только вперед.

 

«Ох, стой-стой,» — «Эй» отрывисто затарабанила в его плечи ладонями, сбивая его настрой, — «прежде чем сделаешь, скажи это вслух. Что расторгаешь контракт».

«Зачем?» — он уже был готов и только лишний раз разозлился от ее слов.

«Скажи вслух».

 

Он сказал. И ударил.

 

Продираясь через собственное удушье, Гастон неловко замедлил шаг, оборачиваясь:

— Николас?

Николас, ощутимо отставший, добрел до него в несчастной попытке догнать, остановился, не дойдя шагов пять, и медленно опустился на корточки, прижимая колени к груди.

— Николас.

Тот, покачиваясь и сжимая коленки руками, издал сонный плаксивый звук.

Стоя вполоборота, Гастон поджал губы:

— Николас, пожалуйста.

Он не мог останавливаться, — только не сейчас, — хотя и полностью понимал, что многого просит… Николас не привык бодрствовать в такую рань, — а было едва четыре, потемки, — так что спустя пару минут Гастон заставил себя подойти.

— Хорошо. Хорошо… — он опустил кейс с оружием наземь и протянул к нему руку, привстав на колено. — Только один раз… Иди сюда.

Подхватив под коленями и прижав к себе, Гастон оторвал его от земли, перехватил другой рукой кейс и старательно двинулся дальше, ничего не сказав, когда, вцепившись в него руками, Николас брякнул голову ему на плечо.

 

Гастон шел вперед, не чувствуя веса, его шаги гулко раздавались на пустой улице.

 

«В твоих услугах более не нуждаюсь. Наш контракт расторгнут.»

«Спасибо…» — и она глубоко, облегченно вздохнула, не отводя взгляд. — «Теперь с моей стороны это выглядит не так малодушно».

 

Автостанции с междугородними рейсами начинали работать в пять-двадцать и он успевал в аккурат на первый автобус. Гастон просто хотел поскорее уехать.

 

Неважно куда.