Индивидуал (гет)

— Он?

— Он.

Стоило больше крутить головой, чтобы не схлопотать.

Так тихая июньская ночь семьдесят второго года отпечаталась в памяти липким, смазанным чваканьем кулака, ввернувшего кожу. Не день, а сплошное разочарование.

В довершение оставалось признать, что для драки он был просто чертовски не в форме, хоть и протрезвел почти сразу. Гастон отшатнулся к стене, припадая, чтоб не упасть, собирая известку и грязь мокрой ладонью и сразу же проверяя передние зубы с трудом повернувшимся языком. Вроде все было целым. Он обшарил взглядом забитый бачками, общий на несколько заведений внутренний двор, куда его выволокли, но свободного пути для отхода увидеть не смог.

Над крышей немного выглядывала квадратная башенка церкви Святого Георгия.

— Может, сперва поговорим? — спросил Гастон, чувствуя, что моментально взмок, — резкий выброс адреналина, — пот крупно выступил на лбу и над верхней губой.

В ответ — тишина.

Видимо, все живое в округе, кроме этих двоих, было истреблено вонью.

Конечно, цвет азиатских диаспор паразитировал здесь не с таким широким размахом, как в столице, но пустил корни достаточно глубоко, в какой-то момент начав привлекать внимание полицейских и миграционный контроль.

Выдавал всех запах жратвы, как ни странно.

Кто-то рассказывал ему, помнится, что некоторые врачи могут диагностировать рак по запаху, вот тут действовал тот же принцип. О сети нелегалов, разумеется, знали все, но в данный момент она была меньшей из всех проблем. Эти хоть не высовывались, тихонечко зарабатывая свои деньги, — и правильно делали, кстати, учитывая, что после зимы семьдесят первого комиссариат — исключительно в профилактических целях — упаковывал чуть ли не каждого третьего.

Затишье всех сделало параноиками, но не его, так что Гастон даже гордился, что увольнительные проходят без шуток про дубинку в штанах, тем более что пистолет был ему как-то ближе.

Но, в общем, зря, как выяснилось.

Надо было надевать форму.

Двое. Марокко… Хотя, может, и Пакистан. Против света не удавалось точно разглядеть лица, но первого он знал точно. Приметил на тумбе охранника, когда пришел в первый раз, пускай и не то чтобы вглядывался. Второй — незнакомец, похоже, вторая смена.

Удар в живот принял, почти успев сгруппироваться и перехватить чужое колено, так что воздух из него хоть и вышел, но было терпимо. Кобура была под левой подмышкой.

Секунд пятнадцать борьбы под вдохи-выдохи и радостную капель какого-то дерьма из помойки, а потом два удара по ребрам, в ухо — как будто ожог — и удар об стену всем телом, обдирать спиной цветущий ползучий сорняк.

Позорище.

Гастон опустил гудящую голову — сильно приложился затылком. Ладно, он всегда был плох в открытой борьбе. Но похерить ствол, вернее позволить этим двум уебкам выдернуть его, — это, черт побери, надо было уметь. Выданная властями прямо из нового арсенала Беретта с серийной плашкой на рукояти отлетела под мусорный бак с треснутым дном.

Тем временем один из уродов вцепился ему в грудки, почти намотав на кулак, и приложил к ноге, второй решил не церемониться лишний раз и тупо бил по слепой зоне: сорвал костяшками тонкий ремешок повязки на правом глазу, что в целом спасло от перспективы нанести его зрению еще больше ущерба, чем отсутствие самого глаза, но между веками тут же налилась какая-то жидкость.

Хорошо, если не кровь.

Думая, от кого больше шансов отбиться, Гастон отвернулся, стараясь обезопасить правую сторону. Более прицельный удар из прямой позиции был чреват: протез — стекляшка, имитирующая белок, — вероятно, пробьет заднюю стенку глазницы и все.

— Достаточно!

А вот и рефери. Наконец-то…

Руки одновременно перестали его долбать, так что он с чувством выполненного долга сполз на холодный асфальт. Не слишком достойно, но о каком достоинстве речь после такого — Гастон закашлялся, сжимаясь от боли. Ужасно хотелось выпить.

Нет, при более выгодной расстановке сил он бы воспользовался тем, что их внимание ослабло, но сейчас лучшим решением было любыми средствами не продолжать избиение. Двоих он не вытянет, только не безоружным при заданных противнику габаритах, нет. Пусть кто хочет назовет ссыклом или еще чем, но отсутствие одного глаза существенно навредило его боеспособности. Потерял он его не так уж давно, и если стрелять более-менее уже приучился, то ручку двери до сих пор иногда не с первого раза хватал. И бил тоже мимо частенько. Лажа как она есть, при которой надо сунуть руки под задницу, если чешутся, и сидеть ровно. Желательно на галерке, в командирском кресле и попивая из чашечек чаек. А дурь пусть закаляют другие.

Оставшийся глаз дороже.

По ощущениям, отделали его не так уж крепко, ну, если считать, что расклад был двое на одного. Невсерьез. Вполне подходящее определение... Так, показуха ради кровавых соплей — Гастон попытался высморкаться в ладонь, но тут же понял, что это было крайне неумно. Тупая боль в башке моментально дала по глазам, по глазу вернее, так что все пошло черными пятнами.

Какая все-таки тишина, ей-богу…

Отбитые внутренности раздулись в животе, рожа потихоньку заплывала: щека, нос… За правый глаз, пожалуй, он больше всего волновался, так как не мог разлепить веки, хоть и честно пытался несколько раз. Кожа больно натягивалась — и ничего. А трогать грязными руками не решался, подозревая, что вытекшее засохло. Просто отлично…

Рефери оказался хозяин заведения — подняв голову, Гастон, силясь, улыбнулся разбитым ртом. Больше всего Джино, как тот представился в прошлый раз, походил на домашнюю муху. Жесткие волосы. Никогда не замирающие, сцепленные на уровне груди короткие руки. За стойкой в холле, где он продавал свой «Ночной букет», можно было с почасовой оплатой попробовать что-либо начиная с банального Каберне-Савиньон и заканчивая Виврэ, Амандильяно, Марсалой, Рислингом, — Гастон не помнил всех, но в прейскуранте было из чего выбрать.

Ему понравилось. Поэтому он и вернулся.

Тем временем Джино, пружиня во вьетнамках на босу ногу, подошел и нагнулся к нему, уперевшись в колени. Черт знает, кем он являлся, внешний вид не давал никакой информации о его прошлом, кроме того, что когда-то он был брюнетом. Волосы были сожжены перекисью и перекрашены в блонд, но уже отрастали.

— Сотри с лица улыбочку, — Джино беззлобно, но чувствительно дал ему пальцами по щеке.

Гастон, чувствуя отвращение, мотнул головой, поджав губы:

— Какого черта вообще? Почему было сначала не поговорить?

— Вот еще, чтобы ловить тебя потом? Ну уж нет, — он распрямился, достал из нагрудного кармана рубашки платок и, вытерев пот на лице, продолжил — Так ты хотя бы не сбежишь, потому что если бы мог, наверняка бы сбежал. Нет, был, конечно, вариант всадить свинца тебе в ноги, но считай, что мне тебя жалко. Ты крупно попал, приятель.

— А можно мне накинуть сперва?

— Нет. Селим? — кивнул Джино одному из подручных, тому, который, как помнил Гастон, содрал с него повязку и сейчас стоял в стороне.

Селим вытащил руки из задних карманов и молча двинул обратно в здание, пригнувшись на входе.

— Скажу прямо, — Джино покачал головой, — баба, которую ты купил, от тебя залетела.

— Пф-ф, — Гастон откинулся спиной за стену позади, — с чего вообще взяли, что от меня?

— Ну, она весьма точно тебя описала. Белый, одноглазый иммигрант. Ты приметный, даже я тебя вспомнил.

— Это вообще ничего не доказывает.

Из дверного проема раздался голос. Селим.

— Привел ее.

Осклабившись, Джино отошел в сторону, открывая Гастону обзор, словно на сцену. Хотя, пожалуй, наоборот, сегодня все эти люди собрались здесь ради него.

— Ну вот, смотри. Очная ставка, милая, он?

Не дождавшись ответа, Гастон закашлял сквозь зубы от боли в ребрах. А когда чуть-чуть отпустило, единственным, что он услышал, было простое и невероятно бездумное:

— Да.

Если бы кто, заглянув в прошлое, сказал, что все так и будет, он бы, скорее всего, не поверил. Даже бы не задумался, потому что с ним не могло такого случиться.

— Вылет через через час сорок, о деталях вас, как вижу, проинформировали, можете пройти в зону ожидания. Ваш паспорт, посадочный талон и разрешение. Дальнейшие инструкции по факту высадки.

Гастон забрал документы из худощавых девичьих рук, протянутых из-за стойки:

— Понятно. Мне туда?

— По коридору до упора и направо, — девушка не поднимала глаза. — Счастливого пути.

На входе в зону ожидания его отметили на очередном КПП, нарочито долго вчитываясь в паспорт и задавая типовые вопросы:

«Имя: Гастон Браун?» — «Да». — «Тысяча девятьсот сорокового года рождения?» — «Да». — «Зарегистрирован…»

Да, да, да, Соединенные Штаты, белый, шесть футов два дюйма роста, светлые, короткие волосы, серые глаза. И вот этот вот молодой человек на фото, со слегка встопорщенными ушами и взглядом, чуть скошенным влево и вверх, тоже он. Будто вчера двадцать шесть было.

Служащий в военной форме без опознавательных знаков отметил что-то в разлинованной вручную тетради и попросил расписаться под датой:

янв. 1967 г.

Такая вот жизнь. Без привязи, от контракта и до контракта. Гастон считал, что это лучшее, что может быть. Жизнь исключительно по мере возможностей.

Возможностей, в силу которых ты еще вчера, кажется, греешь рожу в Санто-Доминго, миролюбиво присовывая какой-нибудь хуаните, которая не очень красива, но любит бравых солдатиков; Джош Уайт в приемнике поет про солнце, луну и рай с аллилуйей, и из-за открытых окон его слышно на улице. А на следующий день спешно собираешь манатки — все свое на себе — покупаешь билет на самолет и летишь через океан. Всего-то из-за возможности вверить тело в объятия детища Дэвида Стерлинга. Про его первенца — САС — он наслушался еще в армии, не говоря уж о сослуживцах, но специальные подразделения это не новость, это неинтересно, а вот зарвавшийся на признание частник — о-о-о...

И вот ты уже там, мобильный арсенал знаний и опыта, самоснабженный всем необходимым. Меняешь деньги, снимаешь номер в гостинице и идешь в серой промозглице сватать себя, умильно фантазируя, как мальчишка, о встрече с Самим. Иногда и помечтать можно.

Сам по себе мир наемников тесен, как ни взгляни. Тот же рынок услуг, разделенный частными формированиями, в которых солдат ценят в принципе за одно и то же. Чем дешевле тебя обслуживать, как единицу, тем сильней тебя любят. Тем чаще за эту любовь приплачивают и никакой тебе бюрократии. Так должно было быть в идеале, а если идеал был, то Гастон был намерен к нему прикоснуться.

Несмотря на то, что в Англии, да и вообще за океаном, он был впервые, порывов пошляться по городу не возникало. Гастон не оценил ни погоду, ни столь же унылую кухню, хоть и послушно жрал, что дают, смотря в окно гостиничного номера на сопливую, местную зиму, с мокрым дождем из снега. Выходить было незачем. Прессу всегда приносили с невеселым завтраком, которого всегда было мало, фляжка была полна — он запретил себе пить на время прохождения медкомиссии, да и все в общем-то.

Наверное со своим полумечтательным видом он представлялся как человек, нуждающийся в компании, — так подумал Гастон, когда седеющий итальяшка, живший через два номера наискосок, вежливо пригласил его сыграть после ужина в преферанс. Он тогда выиграл пятьдесят фунтов. Сосед, жамкая ртом и совершая подсчет на полях сложенной вдвое газеты, говорил про то, что все в мире идет наперекосяк, когда умных становится слишком много.

«Все форсирование образования, черта с два». Говорили на английском, конечно. Гастон покачивал ногой, закинутой на ногу: «А что, плохо разве?» — «Ну вот сам посуди, на кого в первую очередь направлена пропаганда? Кто будет опаснее в качестве идеологической бомбы, тот, кто понимает все, или тот, кто не понимает ничего? Дуче работал с нами, и мы были редкостными тупицами, вероятно, — получили, оправились. Эти же, они читают умные книжки, мыслят высокими категориями. Они все знают. А результат такой, что молодежь, студенты всякие, — сейчас сплошь авангард и неофашисты, хорошо разве? Целое поколение их, на улицу выйти страшно. В парламенте своя партия. Это прогрессивно. Дуче был бы доволен».

Гастон только хмыкнул.

Вскоре старичок съехал, и больше в его дверь не стучали. Так что оставшееся у него время, ту пару недель, что он ждал завершения стандартной бюрократической эстафеты, Гастон провел, лежа в кровати в обнимку с приемником. Музыка и все такое. А этот ваш «Ландан-зэ-кэпитал-оф-грейт-британ» он с большим успехом изучил на фотографиях, развешанных в облезлом холле с остатками дурацкой рождественской мишуры.

Все это было крайне утомительно.

Уже имея до этого опыт работы с частниками, Гастон с уверенностью мог назвать первую, да и в общем последнюю проблему почти всех их, звучащую как «хреновое финансирование». Ресурсная импотенция порождала нескончаемый поток шуток про стрельбу вилками, где, как и положено, шуткой была лишь доля всего. Нелегальность связывала по рукам и ногам и была абсолютно невыносима, а альтернативы попросту не было. Пока не появился Стерлинг.

Его ожидания оправдались: организация оказалась такой, какой Гастон ее себе представлял. В конце концов проект Стерлинга был признан правительством как первое официальное частное военное формирование.

«Мы делаем серьезное дело!» — вот как это все ощущалось.

Там Гастон впервые столкнулся с британской щепетильностью, от которой сердце билось чуть чаще, чем от многообещающей перспективы безбедной жизни в ближайшие годы. Серьезно, он мог бы втиснуться в любой их стандарт, касаемый профпригодности, будь то здоровье или навыки ведения и тактики боя. Опыт был, благо, неплохой для его возраста, пускай и немного однообразный.

Через две недели после приезда он стоял в плохо протопленном кабинете с двумя экземплярами столь желанных бумаг и едва сдерживался.

Долгосрочный, официальный контракт. Внимательно прочитав все и перекинув листы вперед, он подписался: настоящим принимаю все условия и обязательства, в том числе о неразглашении коммерческой тайны компании-работодателя, а также даю согласие на полное и добровольное подчинение вышестоящему руководству.

Г. Г. — Гастон Габриэль — Браун.

Как и везде, комиссию не заботило ни другое гражданство, ни звание, ни погоны. Он полностью удовлетворял их запросы к сотрудникам, кроме того, что не знал арабского языка и отчего испытывал смутно стыдливое неудовольствие, как от щелчка линейкой по пальцам. Это при уже имеющихся трех, считая родной. Но в любом случае, взяли его почти сразу. Большая срочность, отчего все смахивало на прыжок в последний вагон, но со счастливым билетом.

После заключения контракта один день на сборы, место и время вылета. Все.

Добро пожаловать в «Уотчгард».

В зоне ожидания аэропорта тихонько крутили музыку Стиви Уандера, его прошлогодний альбом. И кто-то отчетливо ему подпевал, хоть запись была самой что ни на есть отвратительной, а сам Гастон большую часть новых песен не оценил. Бывает.

Около девяти вечера — до посадки еще часа полтора.

Кто спал сидя, вытянувшись на металлических, приваренных к полу стульях, кто разговаривал; смотрели в окно, играли в карты, кто-то бродил или просто покачивался на ногах, устав от надобности сидеть. И если бы кто посмотрел на это разношерстное сборище, наверно подумал бы про каких-нибудь излишне притихших, напряженных болельщиков средних лет, а может быть утомившихся игроков в американский футбол или еще что. Он бы, разумеется, не заметил самого главного.

Того, как сильно всем этим людям жмут гражданские вещи.

Так «Down to Earth» заглушал звенящую в воздухе этой тесной одноэтажной коробки манстонскую симфонию ужаса, но лица все держали, как надо. Маскирование военного вылета под обычный — частая практика, которая сразу давала понять, что спокойствие людей на другой стороне командование ценило повыше душевного состояния кучки — с полсотни — наемников.

В принципе, всех все устраивало. И его тоже, — думал Гастон, на ходу приветственно вскинув руку.

— Вечер всем добрый.

Вопреки ожиданиям, такая работа — вовсе не повод становиться животным. Вежливую нейтральность без лишних выкриков, особенно в такой атмосфере, как он и предполагал, оценили.

— А что, пополнение? — кто-то проснулся, кто-то повернул голову.

— Еще один, класс, нас становится больше.

С насеста послышались хилые аплодисменты.

Кольцо распахнулось.

— Да, пополнение. Гастон. Гастон Браун.

— Ну и имя! — простуженным голосом подвел сидящий товарищ с лицом человека, видавшего виды и даже чуть больше. Его нога покачивалась в такт Стиви. — Это же не немецкое имя, не так ли?

Склонив голову набок, Гастон охотно ответил:

— Я изменил его, когда иммигрировал. Раньше я был Мерквюрдихлибе, — и улыбнулся так плотоядно, будто только что выковырял из зубов кусок красного знамени.

Вот так одна фраза была способна решить, свой ты на этом празднике жизни, или же нет: шутник усмехнулся, сказав что-то вроде «фриц недорезанный» и одно это стоило целого дня пустых разговоров. «Брадшоу. Снимаю шляпу,» — стоящая рядом общественность сразу расслабилась, еще несколько покивали.

Влиться в малую группу на первых этапах было самое главное, с остальными знакомство проходило уже стихийно. Как только поднимался вопрос, кто-нибудь обязательно вспоминал, что вот с этим вот парнем они точно когда-то работали вместе, а общее прошлое возводилось моментально и из ничего, и все в него, кстати, верили.

— Ну, хвастайтесь, мистер Браун. Козыряйте послужным списком.

Брадшоу, Дуглас, как оказалось, просто был самым бодрым, потому и говорил больше всех. Сидящие-стоящие лица, называвшие имена через раз, лишь подтвердили догадку. Ловко сдувая темную челку из глаз, Дуглас тут же рассказывал о себе, называясь гордой протестантской свиньей и несколько раз повторяя, что он не будет извиняться за это. Главным он не был, конечно, но почему бы не рассказать, раз уж есть те, кто готов послушать. Извольте, «ибо даже если ты лично распял Иисуса Христа — труппа тебя не осудит и в обиду не даст. Наверняка ж тебе заплатили за это!» Так обычно и было, что Гастону и нравилось. Труппа поглумится над какой-нибудь хренью и сразу забудет, а завтра уже заботливо сунет лишнюю резину в бумажник, если оговоришься, что по молодости словил трипака, посочувствует неладам c женщиной, если имеется, и возможно даже передаст твоим родственникам частичку тебя, если уж сам не сможешь.

А твоя правда — малая плата за эту лояльность. Так что хвастаться можно было действительно всем: начиная от званий и нанимателей и заканчивая личными достижениями из серии «три подряд, не высовывая», или еще чем-то таким же жизненно важным. Все это имело даже не столько практическую пользу, сколько давало шанс быстро найти точки соприкосновения с людьми, которых впервые видел.

Сам Гастон до окончательных распределений в первую очередь освещал именно опыт службы. Личная информация в любом случае рано или поздно становилась достоянием общественности, старательно обсасывалась со всех сторон и возвращалась к владельцу в дополненном коллективным сознанием варианте, «чтоб было, о чем рассказать». Забота о будущих поколениях.

— Да что хвастаться, — Гастон двинул рюкзак к общей куче вещей, которые, как он знал, позднее уйдут в багаж: сумки, кейсы, чехлы… Ручной клади ни у кого не было. Подтянув брюки, он сел на ближайшее свободное место. — Шесть лет при регулярной армии, вышел в запас. Гм… Как частник: Бразилия в начале шестьдесят пятого, потом сразу в Доминикану, два года. И теперь здесь. Впервые действительно чувствую себя солдатом удачи.

От стоячей группы откололся цвет британской нации, немного рябой и худощавый.

— Все ложь и сраная романтика… Солдат НЕудачи. Не. И никак по-другому, запомни. Вроде не первый год в деле, а элементарных вещей не знаешь, как первый раз замужем. Ей богу, — возмущенно, — надеюсь, он был последним, кто заикнулся об этом.

— Ой, хватит уже, заголосило…

— Трейси, заткнись, — осек его сидящий рядом типичный англосакс с характерным носом, глазами и сединой в волосах, хотя на вид Гастон не мог бы дать ему сильно больше сорока.

Шум привлек держащихся в стороне.

— Назвал гусями и не паришься, — возразил тот.

— Заткнись, мать твою, — подхватил уже кто-то другой, и Трейси заткнулся, раздраженно махнув рукой.

К ним подошел неназвавшийся парень с распаханной-перешитой щекой и снисходительно покачал головой:

— Оставь его, у Виктора зуб — больная тема. Среди бывшего САС много нервных. Расскажи про Доминикану, что там было вообще? Говорили, что оккупация.

— Вроде того, да как обычно верхи отношения выясняют, не вдавались в детали. Нам платили — мы работали.

— О, наш человек.

Короткое движение привлекло его внимание, так что Гастон повернул голову:

— Кое в чем Трейси на самом деле прав, — его англосаксонский сосед расцепил скрещенные ноги и сел немного в пол оборота, — лучше тут словом на букву «у» лишний раз не бросаться. Все это дерьмо не от хорошей жизни, сам должен знать, многие не хотели бы быть здесь. Быть, в общем,…

Не особо желая спорить или разбираться в нюансах, Гастон просто сказал:

— Кому как.

— Ну, это само собой, — он протянул руку. — Я — Хенрик.

— Приятно.

— Ты местный?

— Нет, и близко нет.

Тот молча прикинул:

— Если Доминикана… — значит Штаты, верно? Далековато от дома занесло.

— В самый раз, не дальше, чем обычно, — Гастон пожал плечами.

Про «дом» говорить не хотелось, и Хенрик уловил это. Усмехнулся:

— Сразу видно необремененного, — он покрутил тусклое обручальное кольцо на пальце, — вот так вроде ходок и присесть некогда, а потом бах — и трое детей. Лежишь и думаешь: какого черта?

Гастон прикрыл рот рукой, посмеиваясь:

— Сочувствую.

Вздрогнув, Хенрик обернулся:

— Потише, ок? — пробубнил кто-то сидящий за ним. Мелькая сережка-кольцо в левом ухе, загорелая шея.

— Да, извини, — Хенрик склонился ближе, так что можно было почуять мятный запах освежителя для дыхания или жвачки, возможно. — Так с чего такое рвение?

Гастон неуверенно почесал шею, испытывая дискомфорт от того, что, кажется, вынужден был объяснять очевидное. И ведь тот действительно ждал!

— «Уотчгард» же.

В ответ непонимающе поднятая тонкая бровь:

— А что «Уотчгард»?

— Ну… то.

Хенрик резко отпрянул, когда его хлопнули рукой по плечу:

— Ох уж эти элитные тыловики.

Нахмурился:

— Эй.

— Ну, ничем этих людей не удивить, — какой-то парень, до этого пару раз отозвавшийся на имя Гилл, — или Гиллиан? — разогнулся и помахал широкой белой ладонью перед лицом, изображая пелену на глазах. — Я вот тоже ему говорю, здесь совсем не то же самое, что у нелегалов. Черта-с два, Браун, Браун же? Гилл, — потянулся за рукопожатием, мотнув головой, — этим всем не понять. Гватемала в пятьдесят четвертом, как вспомню, так сразу в путь, такой, простите, пиздец был, нас там чуть не угробили. И так никакой страховки, все под свою ответственность, так ведь и хер мне доплатит кто за то, что наниматель — кретин.

Согласно кивнув, Гастон хотел было ответить, но Гилл перебил:

— А здесь я уже во второй раз вот, и знаешь, — он показал руками, — вот небо, а вот земля. Здесь с меня пыль сдувают, понимаешь? Вот ты, Браун, можешь понять.

Хенрик коротко усмехнулся, обнажив зубы.

— Ну, вот об этом я и говорю, — сплюнул Гилл, сунув руки в карманы. — Ну, а ты чего? Должно быть нужно иметь серьезные причины, чтобы рвануть через океан. Совсем работы нет? У нас тут из крупных недавно Лаос полыхнул, в шестьдесят… втором, кажется, так и… Не ездил?

Гастон помялся:

— А, нет. Мне тогда еще двадцати пяти не было…

Лицо Гилла вдруг прояснилось.

— Так ты малой! Во-от оно что.

Он плюхнулся рядом, почти вплотную:

— Ой, мелких обожаю, — и закинул руку ему на шею, — такие хорошие парни всегда. Не то что вот эти старперы вот, — Хенрик зашипел, когда получил сапогом по коленке, — только вакансии отжимают. Одним словом — падлы. Да, так ты не ответил, причины.

— Просто так. Интересно, — было явно не тем, что Гилл собирался услышать.

Он с видимыми усилиями пытался уложить сказанное в голове:

— Инте-ресно?

Гастон на секунду почувствовал себя так, будто говорит на другом языке.

— Ну, — начал он, — деньги у меня есть, заработать я и на родине мог, если что. Я прилетел, потому что «Уотчгард» первое место, где то, что мы делаем, считается законным. Здесь мы не любители какие-нибудь. Благодаря Самому «наемник» теперь профессия, нам белую платят, и это важно. Важнее любых денег.

Но похоже, что говорить было бесполезно.

— Благодаря кому? Господи, если мы дикие гуси, то ты чертов Нильс, — уловив чужое намерение, Гастон хотел увернуться, но Гилл схватил его рукой за голову. Человек не имел никакого понятия о личном пространстве, это начинало бесить. — Хенрик, Хенрик, — перегнувшись, он начал трясти того за ногу, — он понятия не имеет, зачем здесь. Он, мать твою, просто не имеет понятия…

Гастон был рад, когда объявили посадку. Толпа сразу же зашевелилась: всех сонных вздергивали за воротники, пинали по ногам, сбивали шапки, даже пол ожил, зачирикав под десятками подошв. Толкаясь на выходе вместе со всеми, он еще различал позади голос Дугласа, который инструктировал и направлял свой стихийно образованный кружок почитателей.

На улице к тому времени уже успело стемнеть и похолодать, на что каждый считал своим долгом обратить внимание остальных. Люди, вечер, зима. Но хоть ветра и гадости всякой, вроде дождя или снега, не было. Впрочем, и луны тоже, — Гастон мельком бросил взгляд на темно-серое небо. Им выделили симпатичную, умильно хвостатую Кометку с синей полоской через весь фюзеляж. Хороший выбор, чтобы не вызывать излишнего беспокойства: Де Хевиллендов, особенно «четверок», сейчас хватало везде. И если бы кто спросил, Гастон бы сказал, что ему все это нравилось.

Когда пристыковали трап и все пошли на посадку, ему пришлось долго хлопать себя по внешним карманам куртки, а потом, вспомнив, расстегнуть молнию и сунуть руку во внутренний, чтобы вытащить документы. В раздумьях он не заметил, как рядом с ним примостился Гилл, оказавшийся выше, чем он предполагал, и вздрогнул, когда тот спросил, какое у него место, прежде чем ускакать куда-то вперед. Гастон кисло посмотрел на обритый, маячивший впереди плоский затылок. К несчастью, оказалось, что сидят они тоже рядом. Гиллиан, если это вообще было его настоящее имя, оказался тем еще треплом, и это был, наверное, худший из всех недостатков. До кучи, когда они заходили, кто-то в толпе позвал его Нильсом, и он, не подумав, откликнулся, запоздало осознавая свою ошибку. Полный провал! — он чуть было дал себе по лицу от нахлынувшего негодования. Гастон ничего не имел против кличек, прекрасно понимая их ценность в рамках коллективного разума, но такую он себе не хотел. Сама по себе она уже была свидетельством выбраковки, что бы там Гилл изначально ни имел в виду. Нильс не один из стаи, Нильс — не гусь, Нильс — просто тупой мальчишка, который ездит на чужой шее. Гастон Браун был не таким.

Его невеселые мысли с успехом перебивали галдеж и тычки проходящих вперед. Пригибаясь, все втискивались на свои места, а ждущие сбивались в узком проходе, словно сардины.

— Лишь бы вещи не пострадали.

— Все будет о-кей.

— Только разгружать придется вручную. М, при жаре под сотню, обожаю.

— Да что вы паритесь, скинем на Пата и все.

— Нет. Пат отъехал, ручками поработаете.

— В смысле?!

— Направили обратно в колонию. Сели и прекратили нытье.

— Э, верните Патрика, суки!

— Пата на базу!

— П-а-а-т!

Гастон не удержался и спросил, тронув Гиллиана за плечо:

— А что за Пат?

— А, Патрик… — Гилл закатил глаза, снимая заношенную, утепленную куртку и, согнувшись, залезая на свое место к окну. Да все вещи на нем были не новыми, если так посмотреть. — Ну как тебе объяснить.

Садясь, Гастон поднял голову, ожидая, когда он продолжит, и выдергивая застрявший между сиденьями язык ремня.

Тот быстро выглянул в маленький иллюминатор, непонятно что пытаясь рассмотреть в темноте, и вдруг коротко попросил: «Давай чуть попозже», тем самым прервав разговор. Гастон не возражал.

Инструкции по безопасности в исполнении рыжеволосой мамочки в форме никто особо не слушал. И хоть в салоне все это время сохранялось почтительное молчание перед маэстро, на длинном разгоне по колдоебинам вместо взлетки позади кто-то явно сказал «Ну, с Богом…», а потом был отрыв. Пока-пока, Англия.

Сидящий рядом Гилл не говорил ни слова, так что Гастон просто с сожалением смотрел себе в ноги, впритык зажатые передним сиденьем. Впереди ожидало почти десять часов полета, а Кометка быстро взмывала вверх, слегка дрожа и издавая миролюбивый реактивный гул, на который были способны только пассажирские самолеты. Ну что за чудо все-таки…

Уши от перепада давления разложило примерно тогда же, когда тем, кто не спал, начали предлагать чай и кофе. Во всяком случае, сглотнув слюну, Гастон отлично услышал, как новую стюардессу моментально оприходовали шлепком по худой, но красивой заднице, вероятно, надеясь, что та расплачется. Ритуал на удачу: в профессиональной среде хватало своих суеверий, но, как у хорошего снайпера, на ее круглом лице не дрогнул ни один мускул. Выдержку оценили: больше девчонку не трогали.

Когда Гилл вспомнил про их неоконченный разговор, Гастон с облегчением выдернул правую ногу в проход. Вот конкретно за это будь проклята гражданская авиация.

— Так о чем ты там спрашивал?

Да, точно. Кофе, наверное, стоило взять в таком случае, но стюардесса уже спряталась за синюю шторку и вряд ли обещала выйти в ближайшее время.

— Патрик, — он помассировал коленку. — Местная знаменитость?

— Да, вроде того, — Гилл явно завидовал его свободе движений, — Патрик, Пат, так его все звали, был чем-то вроде живой диковины. Командование как-то решило попробовать привлечь к нашему труду меченных, — все давняя мечта, с тех пор как у них начали появляться свои колонии. Пат был одним из этих.

Гастон недоуменно опустил бровь, повторяя пустое слово:

— Меченных?

Тут же через переднее сидение со скрипом перегнулся парень, представившийся ранее Роем:

— Ну даешь, никогда о «сумерках» не слышал? — на свесившейся крупноватой руке был виден хвост татуировки, ускользающей куда-то вверх по предплечью, но скрытой одеждой.

Он не смеялся, скорее был удивлен, потому что его простоватое лицо, покрытое родимыми пятнами, вытянулось, а рот приоткрылся. Но черт возьми!

Нахмурившись на замечание, Гастон честно попытался хоть что-то припомнить, но нет.

— Не мучайся, Нильс, о них, на самом деле, мало кто знает. Серьезно. Мировое сообщество об этом предпочитает помалкивать. Не смогли уничтожить их, прежде чем они расплодились, а теперь… — сидящий через проход, чуть позади, Дуглас махнул рукой и сполз в кресле, надвигая шляпу с широкими, изогнутыми полями на нос. Он явно собирался выспать из этого полета все. — Что тебе нужно знать о них, так это то, что мы сидим на огромной биологической бомбе.

Нет, этого явно было недостаточно.

— Меченные, — задумчиво проговорил Гилл, потерев лоб и не смотря на него, — они… они что-то вроде особой породы людей. Скажи, Рой, ты же видел резервацию вблизи.

Он постучал по спинке кресла спереди. Рой без особого удовольствия признал факт:

— На КПП сидел и внутри, на приеме: застрял на несколько лет в местной охранке и вот… Такое не забудешь.

— Эксперт, — Гилл уважительно хмыкнул.

— Особая порода людей?

Кого Гастон мог представить, основываясь лишь на имени? Образный слепок сознания был достаточно стереотипным: белый мужчина до тридцати лет, худощавого телосложения, и обязательно рыжий.

Пересев удобнее и взяв свой кофе, Рой обратился к нему:

— Вообще, насколько я знаю, первые их появления зафиксировали в Европе, лет пятьдесят-шестьдесят назад где-то. Не буду усложнять твою жизнь историей, Браун, так как сам не знаю деталей. Все началось с Целебры. Церебры, Селебрера — сейчас ее толкают под разными названиями, но суть одна. Это боевой стимулятор, ничего необычного. Разработали в начале века и сразу же испытали на людях в локальном блицкриге за объединение, примерно в те же годы. Испытания прекратили досрочно. Но, видишь ли, если смертельную токсичность этих колес выявили почти сразу, и вывели их из оборота, то появление «сумерек», стало вроде как неожиданностью. Этих обнаружили слишком поздно и вывести уже не смогли. Конец.

Гастон покачал головой:

— Не совсем понимаю… Они появились из-за таблеток?

— Да, первое поколение пошло от ветеранов, тех, кто принимал таблы. Всякие врожденные уродства и недоразвитость списали на побочку и забыли. А потом родилось второе. Такие же уроды, только в четыре раза сильнее обычного человека. Тут-то эти тупицы и поняли, что натворили, но было поздно.

— И что потом?

Отпив из пластикового стаканчика, Рой продолжил, поморщившись:

— Ну… как узнали, схватились за головы. Попытались уничтожить, с две-три сотни гадов перестреляли… Они хоть и не люди, но жизненно важные органы у них те же, что и у нас, так что пуля в башке их успокаивает. Потом решили изучать их, лабораторий понастроили, но… не получили одобрения сверху в общем, да и гуманисты возбухать стали, мол геноцид и ксенофобия, — всех причастных тут же привлекли. В конечном итоге удалось добиться, чтобы их не истребляли, а отлавливали. Регистрировали — «метили», — и ссылали в специально созданные концентрационные зоны, где они не будут представлять опасности для людей. В таком режиме все функционирует и до сих пор.

— Выходит они вроде как мутанты… — задумчиво протянул Гастон.

Гилл потер подбородок:

— Ну, можно и так сказать, конечно… Меченные, или сумеречные, как их называют, — существа более низшего порядка, чем мы, они скорее ближе к хищным животным.

Прервал Рой его достаточно резко:

— Суть в том, что в отличие от животных, эти твари умеют думать. Примитивно, но все же умеют. Доподлинно неизвестно, правда, могут ли они при этом осознанно разговаривать и понимать речь, возможно они просто повторяют, что слышат, как попугаи… Но что хуже, они, — Рой почесал голову, подбирая слова, — вроде как эволюционируют. Организуются. Это происходит в реальном времени, внутри резерваций, я сам видел, — он вывел пальцем круг в воздухе, — выстраивают колонии вокруг сильной особи — носителя генофонда, как насекомые. Есть иерархия своя: солдаты, рабочие… Они учатся, становятся умнее, насколько им позволяет уровень развития. Но правительство будто не видит, что происходит. Думал, что когда уйду в нормальное место, забуду об этой жести, как о страшном сне. Но тут к нам на базу прилетает Патрик.

Рой вздохнул и, посмотрев куда-то в пустоту, прищелкнул языком.

— Меченный солдат. В смысле настоящий, обученный для сражений солдат. Обученный для того, чтобы убивать нас, людей, — на его лица возникла какая-то больная усмешка. — «Это программа обмена с гильдией из зоны номер такой-то такой-то», ты просто можешь себе представить, КАК это звучало? То есть, вы серьезно? И Патрик был лишь одним из многих, и он еще считался слабаком: не рискнули брать сильную особь для первого раза. Понимаешь, Браун, — он нагнулся к нему в отчаянно доверительном жесте, его голос стал тише и беспокойнее. Гастон просто глазам не верил: Рой боялся! — этот слабак мог руками стальную дверь с петель снять. Я собственными глазами видел, как он запрыгнул с земли на крышу двухэтажной коробки. Разумеется, оружия ему не давали, несмотря на то, что он беспрекословно выполнял все приказы. И понимаешь, самое ужасное то, что в резервациях их содержится дай бог пятая часть. На сегодняшний день их популяция вероятно больше десяти миллионов, они есть чуть ли не в каждом городе, скрываются среди нас. И поскольку внешне их не отличить от людей…

Гилл смотрел на него с плохо скрываемым, сочувственным беспокойством, пока Рой, нервно передернув плечами, залпом не опрокинул в себя остатки остывшего кофе.

Он больше не хотел говорить.

Остаток полета прошел спокойно, так что к моменту снижения, когда начало трясти и снова закладывать уши, Гастону удалось немного поспать.

Было часов пять утра или шесть, когда они приземлились: с моря нанесло сырого тумана, и солнце еще не взошло. Без лишних слов высадка, разгруз багажа — и по машинам. Военное ведомство позаботилось, чтобы на базу они добрались до рассвета, так что Аден уже вскоре был позади, скрылся в пыли и розовых сумерках, ну и черт с ним. Гастон вновь попытался заснуть.

Первый день — сплошная беготня по местным инстанциям, представляясь как человек, о котором работодатель сможет сказать: да, вот на этого парня я могу положиться. И вот так с каждым из новоприбывших. Ты со всем соглашаешься, измотанный наниматель скрывает боль и благодарит тебя вслух, когда ты наконец сваливаешь. Милое дело.

Необходимость данных мероприятий и недосып усугублял не затыкавшийся Гиллиан, который не отходил от него ни на шаг. Гастон спешил вернуться в казармы. Резкая смена климата, сдвиг часовых поясов — самочувствие было отвратным, а мысли снова и снова одолевал так и не разрешенный вопрос.

— Короче я тебе покажу все, вот только закончим здесь. Тебе понравится, совсем не то же самое, что везде, ну, я уже говорил вот, — он разве что не загибал пальцы. — Знаешь, форма, боеприпасы там, медикаменты… Ну, что еще? Еда лучше намного, не с земли жрать приходится. Техника новая, танки-самолеты — вот это вот все добро…

Гастон наконец не выдержал, решаясь нарушить свое длившееся почти всю дорогу молчание:

— Гилл.

Надо было признать, что на самом деле не он его беспокоил.

— Ну?

— Это все правда, ну, что Рой говорил? Про сумеречных, то, что они могут. Стальные двери, прыжки на два этажа…

Эти слова… никак не вязались с его представлением. Как будто бой с тенью.

— А, ты все про Патрика, — Гилл посмотрел на него и, помолчав, дружелюбно похлопал его по плечу. — Слушай, Нильс, Бренниган такой товарищ… Сам я не видел ни того, ни другого, вот честно. Я видел только, как из Пата задорно выбивают дерьмо.

— Вот так просто?

— Да, вот так просто.

— Но разве он не был монстром, как ты сказал?

Гилл улыбнулся, приоткрыв рот как пиранья, всем своим видом давая понять, насколько готов ручаться за сказанное:

— Он был монстром, которому все доступно объяснили на пальцах: посмотришь кому-то в глаза — сдохнешь, возьмешь в руки пушку — сдохнешь, не подчинишься приказу — сдохнешь. И надо сказать, что жизнь ему была гораздо дороже, чем… сумеречная гордость, или как оно называется.

Выходит, Гиллиан не знал правды.

В первые дни на новом месте Гастон испытывал проблемы со сном, сколько помнил себя. На перевалах, в тесных гостиничных номерах, в которых вся мебель была старше здания, а потолочные вентиляторы мешали воздух как патоку в бочке и охладить могли разве что пыл покойника, обычно проблема решалась парой глотков того, что там было во фляге, и обниманием радио — изобретения господа бога. Всегда находился какой-нибудь легкий ночной эфир, который гарантировал отсутствие выкриков, соло губной гармошки, и который можно было спокойно слушать, едва вывернув колесико громкости. Но здесь на ближайшее время о подобном можно было забыть. На одноместные фанерные четырехстенки с дверями могли рассчитывать только САС-овцы и озабоченные руководящими должностями. Приходилось терпеть. Раз Миссисипи, два Миссисипи…

Расползлись все уже довольно давно, время от времени кто-то находил в себе силы на аплодисменты храпящей твари, отчего та на время переставала шуметь, но потом вновь занималась. Организм упорствовал в слепоте. Гастон лежал, с позвякиванием цепочки вертя в пальцах висящий на шее жетон и слушая мирный, оседающий запах вспотевших во сне людей, настолько привычный, что даже не неприятный совсем. В короткой отключке на вылазке, с камнем под головой и притиснутым под брюхо стволом, потеешь совершенно иначе, другой «сигнал» — другая химия в теле; как только начинаешь подобное замечать, уже не можешь отделаться, — сраная профдеформация. Гастон отмахнулся от этой мысли.

Патрик. Разум все не хотел успокаиваться…

Меченный. Сумеречный. Чудовище, выглядящее как человек. Которое было здесь, возможно спало где-то здесь, ело ту же еду и трахало тех же баб.

Чертов Рой Бренниган, ей-богу, — Гастон закатил глаза и перевернулся на бок, — взбудоражил его чем-то, что он даже толком представить не мог, не то, что поверить. Патрик. Монстр… всего лишь один из многих, «из сумеречных». Их не выследить, проблематично поймать и крайне сложно убить. Но ведь так не бывает? Должны же быть способы, должны же они хоть чем-то на глаз отличаться от всех остальных? В конце концов, подражать идеально нельзя. Патрик. Рыжий, худощавый Патрик, слишком нормальный для монстра. Гастон мысленно нарисовал его возникшему образу окружение: хоть ту же казарму, гул генератора, под потолком качается лампочка. Патрик, и два-три человека вокруг, пусть один из них будет Гиллиан. Сужаем кольцо, пусть кто-нибудь схватит его, рассмотрит поближе. Что вас выдает? Отпускаем и ждем. Чем вы от нас отличаетесь? Ждем. Как узнать вас в толпе?

Как убить вас первее?

Старое доброе избиение, как Гилл и сказал, ничего больше. Легко представлять, как подобное происходит, всего-то нужно поднапрячь память. Оригинальным подходом в вопросе отличаются очень немногие, так что все выходит довольно стандартно. Воображаемый Патрик на своем месте в мире, его бьют кулаками, коленями, тяжело топчут, и его паскудный скулеж заглушает играющая у кого-то в приемнике песня «Michelle», которая гораздо ритмичнее вышедшей в том же году «Yesterday», взлетевшей в радио-чартах наподобие красной звезды, и не так заунывна.

Как он там говорил: монстру все объяснили на пальцах? А если на пальцах, скажем, кастет? Ненастоящий, конечно, это оружие запрещено, исключительно его кустарный вариант. При должном успехе, если как следует садануть под нужным углом, можно лишить человека дальних, особенно крепко сидящих зубов.

Ми-ишель, ma belle…

«Michelle» была про любовь, но запомнил он ее из-за ma belle, звучавшего у Маккартни так твердо, что простая «красавица» превращалась на слух в «колокольчик». Забавно было. Вид лежащего в своей крови Патрика, который стал достаточно похож на человека, чтобы перестать того мучить, его успокаивал. Он подергивался, будто стукнутый током, что осталось живого там, где было лицо, — выглядело, как издевательство, — в самый раз. Проиграв в голове песню еще раз, Гастон подумал, что назвать женщину «колокольчиком» было бы чертовски красиво.

Дальше было полегче.

Фантазируя о чем бы то ни было, Гастон никогда не видел себя. Не представлял. Все это не шло ни в какое сравнение перед реальностью и слишком острым чувством потребности жить. Жить хотелось неистово, и реальность определилась, когда в двери жилого блока влетел сержант с красным лицом и закатанными до локтей рукавами серо-пустынного камуфляжа. Он крикнул:

— У нас беспорядки в городской черте, повылезали как черти! Планы меняются! Нужна группа сдерживания, идем под Тернбуллом на подхвате у армии, так что поаккуратней с гражданскими! Саперы, снайперы, любые пешие и те, кто просто ссыт сдохнуть на передовой, — сюда! Остальные готовятся для переброса к границе! Резче!

И вышел. Организация умерла моментально, под шквалом суетливых метаний и выкриков. Вот так все и случилось.

— Ну что, идешь, Нильс? — спросил его Гиллиан, обмотав куфию вокруг шеи.

Но Гастон, на секунду замешкав, усмехнулся и покачал головой:

— Не-а, я ссу.

— Серьезно?

— Да, вроде того, — он развернулся на выход, пожимая плечами. — Хочу сперва присмотреться, что здесь да как, а там посмотрим, что будет. Может и свидимся.

А может и нет. Гилл его понял и было видно, что он разочарован его решением, но все это не имело никакого значения.

Если бы в тот зимний день так называемый, местный Народный Фронт — Гастон не сразу начал их различать, — не решил бунтовать, то может он давно бы закончил, расплескав красненькое на камни, как это часто бывало с теми, кто лез играть на чужом поле боя без подготовки. Ей-богу, местные обожали зазнавшихся белых. Захари, Захи, еще один завсегдатай, отличавшийся говорливостью, взапой рассказывал о «кроссавце», которого Фронт пришпилил к фасаду жилого дома на главной улице. Жертва — «берет» — британский патрульный. По словам Захи, придурка распяли, как Иисуса с пулей во лбу, а к тому времени, как он был обнаружен, птицы уже склевали ему глаза, а мародеры сперли ботинки, как самое ценное.

Смешно.

Что за мелкие люди…

Это было одной из причин, почему Гастон так не любил всякие вечнозеленые страны, где что ни сезон все одно — бесконечно длинные жаркие дни и непрекращающееся цветение, которое очевидно имело пагубное влияние на мозги.

Будто только вчера они попрощались с Гиллом, и он был даже рад, что они разбегаются, а потом его и еще человек тридцать бросили в Аден.

На зубах пыль, республиканский флаг на сетчатке. По цветам, кстати, весьма лаконичный: копоть на стенах домов, кровь на асфальте и мерзкое белое солнце — местные времена года, существовавшие одновременно и в одном месте. С зеленой звездочкой в центре.

За одним подавленным бунтом начинался другой, неделя затишья — бунт, затишье — восстание. Беспорядки, стычки, хлопушки в жилых районах. Три-четыре из них были как правило безобидны, но пятая — неизменно начинена какой-нибудь дрянью, при взрыве шьющей людей насквозь. Гастон как-то пробовал после взрыва выковырять засевшую в стене «градину», оказалось — шуруп.

Он потихоньку запоминал город.

На его положении сильно сказался опыт, конечно, в городе Гастон чувствовал себя рыбой в воде. Он стал полезным, стал знать места, иерархию граждан, невидимые границы, мог сказать, где какие дома и можно ли там засесть, где земля нашпигована битым стеклом и какими маршрутами можно ходить, чтобы скрыться. Он примелькался среди своих, но потерял индивидуальность, став просто «янком», до которого никому до поры не было дела. Только однажды кто-то из труппы дернул его, спросив про оружие. Разговора не получилось, так как Гастон не слишком хотел вдаваться в подробности. Он припер с собой Кристобаль. М2, которым снабжали доминиканскую армию и полицию. Как результат, распространение почти нулевое и известность такая же.

Перепал он ему по счастливому стечению обстоятельств как раз в первый год и оказался оружием на удивление неприхотливым и эффективным. Не советский АК, конечно, этому альтернативу до сих пор искали все, кто только можно, но нехитрую потребность стрелять в цель и легко чиниться данный автомат удовлетворял более чем. Парень был не в обиде на его скрытность. Сказал, что его зовут Селиг, становясь первым, чье имя Гастон узнал к тому времени, как наступила весна, затем лето, — и ситуация начала ухудшаться.

Воистину, нет людей более защищенных морально — думал Гастон, и, возможно, это была одна из причин, почему он в конце концов стал наемником. Твои переживания регламентированы и оплачены ровно настолько, насколько они нужны при подобной работе. Он стрелял по повстанцам, как ему было приказано, но на самом деле не знал, так ли это. Может он, полностью это осознавая, убивал совершенно случайных людей. Не из прихоти, но ни за веру, ни за выяснение правды ему не платили — любые действия или мысли вне условий контракта не стоили ничего и создавали лишние сложности — это единственное, что требовалось усвоить.

И как только ты с этим смирялся, все становилось как надо.

Один раз продаться было не так уж болезненно, в сравнении с вечными муками совести, например, — Гастон вот не мог вспомнить, чтобы что-либо чувствовал. Все было быстро и наводило на мысль, что может все началось еще до того, как он вступил в свою первую труппу. Может быть он всегда мыслил подобными категориями, слишком свободолюбивый и падкий на деньги солдат.

Падкий, но верный работодателю, в отличие от перебежчиков, кто во вторник, двадцатого июня, плюнул на верность присяге и принял республиканство, не снимая погон. Селиг, сидящий на расшифровке закрытых трансляций сказал, что здесь колониальной эпохе настанет конец, и был прав. Бунтующая колония — признак несостоятельной власти. Армия не успела оправиться от весенней кампании, вынудившей вести открытый огонь, когда конфликт вышел в терминальную стадию и веревка неугомонного висельника наконец порвалась.

Они покинули Аден, уже не застав ни бои в Кратере после того, как британскую армию объявили причастной к шестидневной войне, ни парад флагов. И пока генерал Тауэр вещал о ненужных жертвах среди гражданского населения, а Суэцкий канал оставался блокирован, наемников скрыто тянули на север, где им и стало известно о перемирии.

Удержать власть империя не смогла.

Да, Селиг был чертов провидец, хоть и не смог предвидеть свою внезапную смерть в октябре шестьдесят девятого года. И не только свою.

Но до этого было еще далеко: переходный период грозил затянуться, но Гастон старался не унывать. Спокойный, в сравнении с предыдущим, шестьдесят восьмой год, который они провели на пограничных мобильных заставах, снова свел его со «своими» на пути вглубь этой пыльной, пустынной, никому не нужной страны.

— Агония, как она есть. Роялам отступать больше некуда, — говорил Хенрик, тыкая в карту огрызком карандаша. — Они будут брать Сану штурмом. Иных раскладов я здесь не вижу.

— И каковы у них шансы?

— Сложно сказать, — он покачал головой, сложив руки и подперев подбородок. — «Народный фронт» и прочие местные наци готов костьми лечь в этих горах, как мы уже убедились, но в борьбе за столицу их прижмут как следует. Как знать, может и выгорит.

— Если этих не прижмет кто побольше.

Проигрыш «своей» стороны, разумеется, не волновал никого, потому что он не влиял на зарплату.

— А ничего, что нас тут не должно быть? — спрашивала душа с Калифорнийского берега, если судить по манере вести разговор. Гастон никогда его раньше не видел, но земляк, на этом лаймовом поле, учитывая, что до этого он не видел ни одного… Гастон даже почувствовал интерес, но лишь на мгновение.

Ответил ему русый славянин с труднопроизносимой фамилией, которая выдавала в нем глубокие польские корни.

— Официально нас тут не должно быть еще с прошлого года, поэтому мы и косим под местную фауну. Носим их форму и в таком духе, — он подергал себя за нагрудный карман. — Но, господи… Эти отсталые так хотят снова посадить на тумбочку этого своего имама, что похоже готовы всерьез потягаться с Советами. Эй, как ты там сказал, Шустер?! — крикнул он Селигу, но не дождавшись ответа, продолжил, — не, я одобряю подобный подход, но эти ребята полностью безнадежны. Роялы, имею в виду.

— Если, — кто-то одернул его, — ты счас опять будешь рассказывать про свою жопу, придавленную железным занавесом, то клянусь богом…

— Эй, я просто предупреждаю, что когда их размажут по стенке, меня там не будет.

— Некстати армию вместе с САС-ом выслали к черту в родные пенаты.

— Выслали — и хер с ними… — проговорил Дуглас, набивая патронами магазин своего Хеклера-Коха. — Что одни, что другие…

— Да в «Уотчгарде» больше половины людей — бывший САС. Без САС-а не останемся.

— А те наверняка лежат уже в своих теплых постельках.

— Слышь, — злобно повысил голос Вик Трейси, не терпевший подобных высказываний в сторону бывшего места работы. — Иди, знаешь, куда?

Ненавидящий свое нынешнее положение и себя в том числе.

Спустя несколько месяцев стало понятно, что недовольных среди своих стало больше. Бездельничать — нервы трепать, но если ты не был занят в разведке или хотя бы снабжении, тратящим жизнь на катание боеприпасов с место на место, тебе оставалось только сидеть куковать.

В какой-то момент старики труппы смогли протолкнуть в массы идею и настоять на проведении быстрых учений для отработки особо проблемных сценариев. Обсуждения были серьезными. Пять недель, полигонная практика, поле — Гастон сунулся из любопытства, о чем ни секунды не пожалел, оставив в записной книжке кучу заметок. В его прошлых труппах такого не было.

— Вообще, я думал, что Гилл здесь с вами. Не смог вписаться? — как-то поинтересовался он, выползая проветриться после короткой летучки. Дозор из особо бодрящихся уже заступил, а кто не спал, маялись дурью и шли в разнос.

— Не, он на другой точке, там своя группа, — Дуглас достал из кармана коцнутую жестянку «Оливер Твист Ориджинал» и предложил ему, но Гастон отказался, — Рой там же, Уильям, Анил — ты их не знаешь, и еще много кто. Зачем спрашиваешь?

— Да так.

Хмыкнув, Дуглас сунул шмат табака в рот и зажевал. Там, где-то за каменисто-песчаными грядами, обросшими тамарисками и облетающим саксаулом, надрывались шакалы. Любителям тренировать меткость на них тут же отвешивали за недальновидность, потому как зверушки оказывали большую помощь тем, что, охотясь, часто душили змей.

— Тупо стягивать всех в одно место, — проговорил он.

— Да, я так и понял.

Шакалы все пели.

И если сравнивать, какое все же дурное существо — человек, — украдкой думал Гастон. Однажды во время рейда они накрыли хуситскую группировку и всех перестреляли, но налетевшая песчаная буря, сбила им все ориентиры. Пережидали, забившись между каменистых выветрий, вылезших из земли, а потом еще долго шатались, как ушибленные, по округе. Ты приспосабливался, даже если этого не хотел. Ко всему привыкал, хотя казалось бы невозможно привыкнуть ни к этим условиям, ни к тому, что оружие могло дать осечку из-за песка, ни к тому, что нательные вещи просаливались от пота так, что их приходилось с себя отдирать, а сопревшая кожа не заживала неделями.

Да, как выяснилось, можно было. Спокойно.

Так прошло Рождество, которое не отмечали: Гастон тогда просто лежал, отвернувшись от света, и краем уха слушал чужое радио.

— …я желаю всем вам, и старым, и молодым, где бы вы ни были в этот момент, счастья и мира, и…

— Боже, храни королеву, — тихо проговорил Захари у него за спиной, наливая себя чего-то.

Его собеседник закашлялся.

— Аминь.

Национальность, вероисповедание, мировоззрение — став наемником, ты оказываешься вписан в свидетели стольких сторон человеческой жизни и людей вместе с этим, но при этом, казалось бы, не пытаешься узнавать о них ничего. Мнимая близость, ненастоящая, которая держится на всеобщем безличии и безразличии к жизням друг друга. По крайней мере, Гастон верил в это.

— Вот есть у тебя мечта, Браун? — Дуглас смотрел на него, щурясь в рассветных потемках.

Странный вопрос.

Они частью стояли на перевале, холод с остывшей породы пробирал до костей, но, о, чудо, остатки прошедшего под утро дождя пришибли всю пыль и воздух был странно свеж. Прекрасные мгновения жизни.

Но вопрос все равно странный был. Дуглас не был склонен к рассуждениям на какие-то слишком абстрактные или философские темы, тем более, если это касалось других людей. Не хотел никого учить жить и работать.

— Ты знаешь… — Гастон поежился. Он бы мог крепко подумать на эту тему, наверное, но ответ, показавшийся до безумия очевидным и правильным, возник в голове моментально. — Да, есть. Я хочу…

Утром был штурм.

Пожалуй, было что-то ироничное в том, что захватить Сану роялисты в конце концов не смогли, — не решились, так что все, кто погиб во время ее окружения, умерли в общем-то зря. Реалии рынка: войну продолжают, пока это выгодно всем, и видимо у Советов были свои причины не вмешиваться. Как и у всех, собственно. Но в тот день с их слова восьмилетний конфликт потух как сожженная спичка в руках. Как будто бы ничего не было: пламя только обожгло пальцы.

Разумеется, трупы наемников, если был шанс, что их в принципе обнаружат, никто не сможет приписать ни к «Уотчгарду» и ни к кому-либо, и так было лучше всего. А право расследовать и подвергать факт привлечения иностранных наемных солдат лишним сомнениям и широкой огласке пусть останется прессе.

Те не заставили себя ждать: было — не было, убили — нет, новости летели одна за другой; Гастон слушал музыку.

Последние месяцы он чувствовал себя так, будто медленно оправляется от горячки низменного существования.

Галоп за выживание стирает из поля зрения почти все детали, а потом, когда восприятие проясняется, ты вдруг с неудовольствием обнаруживаешь, что похудел фунтов на двадцать, подцепил где-нибудь вшей, что соратники лишились зубов, глаз, нескольких пальцев или даже конечностей, или еще что похуже…

Все это было похоже на тяжелое пробуждение, тяжелое, но очень нужное, пренебрегая которым люди попросту сходили с ума.

Так часто бывало.

Гастон слушал музыку.

В одна тысяча девятьсот семидесятом году его контракт с частной военной компанией «Уотчгард» был официально расторгнут по истечении срока действия.

— Ну, что, не останешься, Нильс? — спросил его Дуглас, ждущий ночного рейса до Лондона-кэпитал-оф-грейт-британ, — что, «Уотчгард» не оправдал твоих ожиданий?

И снова аэропорт: коробка, в которой были выбиты стекла, со всего одной полосой. До вылета оставалась всего пара часов, так что Дуглас, который последнее время был крайне рассеян и умудрялся обо всем забывать, любезно составил ему компанию. Откатывало его хорошенько.

Гастон усмехнулся, вытягиваясь на железном, приваренном к полу стуле:

— Оправдал, но нет, не останусь, — он был верен традиции нигде не задерживаться. Вечно в дороге, сегодня здесь — завтра там. — Вряд ли буду по местной природе скучать, хватит с меня. Все же, город мне как-то ближе.

На поле, шумя турбинами, разворачивалась Кометка, чтобы идти на разгон, и именно на нее минут сорок назад бежали Гиллиан вместе с Роем. Гастон просто видел издалека.

— Хех… Понимаю, — Дуглас кивнул. — И куда дальше?

— А ты?

— Пока никуда, попользуюсь положением. На большую землю хочу с моей перебраться. Теперь денег хватит, чтобы выплатить все остатки за дом, который я ей купил. Так что поедем, а то эти чертовы острова ее доконают. На континенте климат получше. Может и свидимся, если будет проносить мимо. Написать тебе? Есть куда?

— О, эм, — помешкав, Гастон вытащил из внутреннего кармана записную книжку с прицепленной ручкой. — Вот.

Дуглас нацарапал ему телефонный номер, подписав снизу «Брадшоу».

— Дай бог уже обживемся к тому…

Когда из шепелявых динамиков объявили начало регистрации на его рейс и к стойке потянулись немногочисленные попутчики, Дуглас поднялся со своего места. Его лицо не выражало каких-то особых чувств, но голос его слегка выдал:

— Ну, бывай. Береги свою белобрысую голову и постарайся не сдохнуть, чтобы когда-нибудь мы с тобой еще выпили.

Гастон с особой признательностью пожал его руку.

Образ жизни обычно не позволял ему заводить какие-то крепкие связи с людьми, но в этот раз про себя он искренне пожелал Дугласу всяческих благ, хотя вслух сказал только:

— Да, и ты тоже.

Об авангарде и неофашистах он вспомнил, когда, перебирая одежду, случайно нашел сложенные друг с другом десятифунтовые купюры. Ровно пять. Те самые деньги, которые выиграл три года назад в преферанс у очень расстроенного итальянца, размышлявшего о политике. Гастон слегка опасался, что из-за заломов они разорвутся в руках, если он попытается их расправить; почему, интересно, он их не потратил тогда?

Здесь ему фунты были без надобности, но забавно, что он наткнулся на эти деньги сейчас, сидя среди своих, разложенных на полу нехитрых пожитков, рядом с брезентовым телом опустевшего рюкзака. Он вроде перебирал шмотки, проверял сапоги, приходя к неутешительным выводам об их состоянии, а теперь рассматривал, как зачарованный, темно-коричневые, сложенные бумажки, с которых на него скорбно смотрела печальная Флоренс Найтингейл.

Гастон подобрал под себя немного замерзшие ноги. Сумел ли тот стареющий человек вернуться на родину? Он не знал. Чувствовал только, что именно он, тогда, своим разговором, задал ему направление.

Здесь, в Риме, было не так уж и плохо, если не брать во внимание вяло шагавшую по стране революцию. Нравилось.

Когда свинец полетел, среди своих начала гулять неподтвержденная информация, что итальянский комиссариат занят активной вербовкой со стороны. Обычное дело. Либо нехватка кадров, либо перестали верить своим. Тактика правильная, учитывая повышенный градус бьющего по господам офицерам идеологического дерьма, так что, общественность, навострив раздолбанные штиблеты, разнюхивала подноготную: гореть обещало со вкусом.

Но даже если бы информация не подтвердилась, Гастон бы в любом случае полетел. Язык он знал на том уровне, когда понимание упирается в наличие диалектов, но в целом терпимо, чтобы в рабочем общении не возникало проблем. В Доминикане он прибился к отряду, в котором состояла парочка сицилийцев — почти что анекдотичных товарищей, профессионально подкованных и кичливых настолько, что первый же день мусольная тема «тупых южан» пополнилась на пару десятков лишних определений.

Обо всем этом он думал, выходя в аэропорт Рим-Чампино, который встретил его зимней, сухой прохладой, заставляя, поеживаясь, уже по привычке щуро осматриваться вокруг, хотя солнца на небе не было и в помине. Все было нормально, глаза обвыкали. Людская текучка тащила его через пороги, и посреди всего этого, посреди них, он был каким-то издерганным и нелепым. Неприятно живым.

Но все нормально — думал Гастон и впервые за долгое время чувствовал, что устал. Начал слегка ощущать, пока трясся в автобусе, припав лбом на стекло, за которым летели какие-то опустившиеся поля, и чем дальше — тем сильнее наваливалось, словно небо, впритык к земле. И вот если бы он был небом, или хотя бы тучей, — отстраненно размышлял он, смотря в глаза своему отражению, — если бы… Узкий зрачок расширялся. Если бы он был тучей, из него падал бы снег.

Да, он хотел отдохнуть. Переслушать новую музыку, что там вышло за последние пару лет, пока он выпал из жизни, прийти себя: отъесться, отмыться, женщину поцеловать, — простые такие, человеческие желания. Не так уж и много.

Он начал с того, что, войдя в номер, скинул все, рухнул лицом в кровать и спал почти четверо суток подряд.

Половину вещей он выбросил сразу.

Сходил обрил голову, оставляя длину примерно на половину фаланги и благословляя цивилизованный мир, пока женщина с тугими кудрями, опадающими на грудь, орудовала над ним электрической машинкой «Вал Клиппер».

Говорила, что зимой всегда чуть грустнее из-за постоянных сезонных дождей, «особенно в последнее время». В целом, она выглядела спокойной (из методички для служащих: если местные женщины расслаблены и спокойны, то обстановку считайте благоприятной), но когда по радио начали говорить о беспорядках и стычках с полицией в Номентано, ее лицо на мгновение изменилось, и она его выключила.

Гастон ничего не сказал.

Через пару недель, он перебрался в заведение подешевле, ощутив надобность время от времени вылезать в город, в котором, возможно, предстояло работать, а еще через три — окончательно съехал, чувствуя себя радостным, слегка потолстевшим на местной жратве и готовым с новыми силами влиться в работу, раз уж, судя по радиопередачам, в городе был переходный период.

Отсутствие лишних нервов — залог успеха. В целом он подгадал верно, когда заявился.

— Гм, что ж. Вы ведь понимаете, почему мы прибегаем к услугам незаинтересованной стороны?

Сеньор Анджело Викари, который его «собеседовал», все прикуривал, но в конце концов, выругавшись, швырнул смятую сигарету в пепельницу, стоящую с краю стола.

— Разумеется, сэр.

Он посмотрел на Гастона поверх очков и было видно, что он до сих пор не совсем понимает, как ему лучше вести разговор.

— Путчисты предлагают вашему брату хорошие деньги. Согласных хватает. К сожалению.

— Это неудивительно. «Наш брат» обычно охотно идет на подобные сделки, — Гастон спокойно пожал плечами, а про себя думал: ну откуда у нищих студентов такие суммы? Кто еще там на эти путчи ходил, смешно…

Для профессионала работать меньше, чем за полторы штуки в месяц, было бессмысленно, в голодное время торговались за тысячу двести. Голод — собака, да и патронов на гордость не купишь. Так что Гастону было прямо до одури любопытно, за чей счет все гуляют, ведь сразу понятно: нанимали как на убой.

— А как вы думаете, почему? Мистер… мистер Браун.

— Когда есть нужда, любая работа сгодится. Все крутятся, как придется, сэр, это единственная причина. Все остальное, знаете… личные принципы. Кто-то, как я, просто не готов связываться с подпольем. Слишком ненадежно.

— Гм, гм. Что ж.

Как глава римского полицейского управления, понятное дело, он был обязан считаться с сидящими сверху, но похоже никому уже не было дела до методов. Викари положил руки на стол:

— Комиссариат обычно не рассматривает кандидатуры одиночек, но я считаю, что сейчас партия не в том положении, чтобы разбрасываться рабочей силой, особенно, учитывая, как резво на подобное реагируют вербовщики Фельтринелли. Мы заплатим вам больше, — и написал на маленьком прямоугольном листочке четырехзначную сумму. — За прошедшие пару лет ваши показали хорошую эффективность в ситуациях, гм, требующих урегулирования, так что… Я направлю вас в Миланское управление, там уже собрана группа, но надежных людей все еще не хватает. Будете делать, что скажут.

Гастон был согласен.

Так он перебрался в Милан, на квартиру, ключи от которой забрал у хозяев прямо на станции, внеся плату за съем на полгода вперед, а дальше пошло по накатанной.

В неодиночестве дни идут быстро, тем более, когда втягиваешься в общий, ведущий борьбу организм. Среди своих аполитичные местные, из близлежащих окрестностей и дружественных народов, люди, уважающие свое дело и современную поп-культуру. Так что приняли хорошо, оставляя простор для маневров и время, чтобы во всем разобраться. Все равно состав, с едва сформированным костяком из представителей мелких западных частников, продолжал течь, пока ситуация позволяла, а локальный конфликт интересов с полицией, вынужденной терпеть в своей койке «долларовую шлюху», перешел в скрытую форму. Народ, в общем, ржал и осквернял офицерскую форму, которую был обязан носить, чтобы не светить «принадлежностью». Одно из условий контракта.

Касаемо остального, что именно задало действу новый виток, до конца так и не было ясно. Может атака штаба Объединенной соцпартии в Генуе или годовщина «Пьяцца Фонтаны», о которой Гастон узнавал на ходу, сопровождая с конвоем траурную колонну.

— Слушай, не помню… Да там че-т несерьезное было, сотня раненных или что-то вроде того. Кто помнит? Бет?

— Двенадцать трупов, — заметил Беттино, морщась от гула и разворачивая от строя людей.

— Всего-то? — Гастон неуверенно опустил бровь.

— Ну, понимаешь…

В разговор встрял Мари, второй капитан, парень с обесцвеченными глазами, чем-то похожий на молодого Жана Габена в фильмах середины тридцатых.

— Это как говорится про семь повешенных. Видишь одного — страшно, семь — уже меньше. На семьдесят семь повешенных тебе уже, — наконец повернувшись, он сделал характерный жест двумя пальцами под подбородком, — наплевать.

— Тем более, подрывника до сих пор ищут, — продолжал вещать Бет, топча упавшие под ноги цветы и черные ленты, — но в общем мутная тема была, там и комиссар один отличился. Подозреваемого спустил с четвертого этажа башкой вниз, а он из группировки был… Анархист вроде. Доказать ничего не смогли.

Может все было из-за событий в Реджо-ди-Каллабрио, за которым следили всей труппой (все же, блокаду долбали свои) с подачки товарища по фамилии Бирих, юркого, как куница, диссидента из-за Берлинской стены, который был в курсе всего и в десны сосался с «народом Освальдо». Будучи информатором и приближенным к капитанской чете, он имел полное право трясти сослуживцев на вшивость, в том числе тех, кого танцевало другое начальство. Его похождения покрывали, а Мари, в труппу которого Гастон в конечном итоге прибился, нарочно подкидывал бириха новичкам. И к нему тоже.

— Как ты можешь не знать? Я не понимаю, — он говорил на повышенном тоне, чтобы было слышно за грохотом транспортера и «Красных знамен», орущих из каждого уличного динамика. — Ты же янк. У вас там половина гражданки против этой войны на ушах скачет.

— Какое мне дело? — равнодушно отвечал Гастон, опуская щиток на штурмовом шлеме. — Я на родине не был уже лет пять, да и занят был. Ну вошли и вошли, в первый раз будто. У нас таких «Вьетнамов» было уже знаешь, сколько?

Что бы полиция там ни делала, ситуация все обострялась: бунты, вооруженные беспорядки только в их городе шли один за другим. Фашня вылезала изо всех дыр, ей в противовес — группировки кричащие про анархию, коммунизм. К зиме морги в городе работали по большей части на «НАР»-ы, которые на годовщину сорвавшегося переворота обильно припорошили улицы трупами мелких чиновников и других власть имущих. Необязательные штрихи в виде расстрелянных тел своих собственных подчиненных были весьма характерны для данной братии.

Да, к январю семьдесят первого окончательно стало понятно, что в положении власти пошел фатальнейший перекос — примерно сразу же после того, как стало известно, что "Викари убили".

Что уж тут скажешь… При нем в стране активно орудовало более ста восьмидесяти группировок. Видимо, он перестал быть им полезен.

— Застрелили на пороге собственного дома, все в прессе, — нагруженный амуницией Бирих, вошедший в арсенальную комнату, хмуро отбросил газету, моментально теряя к происходящему интерес.

Поразительно, что его обошла возросшая мода на похищения.

— Наши сработали?

За газетой нагнулся Мари, продолжая замазывать вазелином герпес на губе.

— Не, не похоже. Во всяком случае у меня информации о подобных намерениях не было.

Не удивительно, что попустительство исполнительной власти в отношении всех сочувствующих «Красным бригадам» обернулось тем, что они оказались подавлены.

Когда свои говорили про лагеря обучения Народного Фронта (привет из прошлого!), производившие полупрофессиональных боевиков, которых переправляли помимо Рима также во Францию и ФРГ, слежку адептов Хо Ши Мина и подпольную деятельность НАТО, рядовой полицейский состав, связанный обязательствами, даже руками не разводил, озабоченный исключительно положением дел в столице.

В следствие анархистского зуда в причинном месте у некоторых индивидов в конечном итоге силовые структуры все-таки были вынуждены вступить в открытую конфронтацию. Работа стала довольно активной.

А потом он потерял правый глаз.

Обычный рабочий день, всех в ускоренном темпе паковали на рейд: буча красных в Ламбрате, поджоги, вооруженные столкновения.

Мари пытался перекричать демонстрантов: «Тесните их! Тесните! Отталкивайте!», продавливая перед собой щит в скопище тел и направляя колонну. Гастон был на фланге. Паршивая видимость, стрельба наощупь.

«Очередью бы по всем идиотам, где сраный "Центр", блядь, они нас видят вообще?!»

«Встречают на другом конце улицы, гоните всю падаль на них! Ускоряемся!»

Чем его ударило, откуда… почему щиток на шлеме не выдержал… Гастон и понять толком ничего не успел. Когда ошпарило болью, он на секунду потерял ориентацию и упал на колено, но в конце концов все же заставил себя подняться и продолжил идти. Боль-боль-боль; дожали, демонстрация захлебнулась, а потом… Да ничего в общем.

Хирургия. Узнал утром, когда очухался и только и мог повторять:

— Нет, нет, — смотря в зеркало в больничном толчке и остервенело срывая пропитанную лекарственной дрянью повязку, — нет…

Из-под бинтов показалась заплывшая правая сторона, скула с синячным отеком, щека и наконец верхнее веко.

Ввалившееся в пустую глазницу.

— Нет.

У него тряслись руки.

Нет, это было еще не отчаяние, так, легкий удар от первоначального осознания. Покрутило и успокоило. А вот каждое утро, отлепляя зачерствевший компресс, надеяться, что все зажило, было похоже на то. Гастон почти что надеялся, что есть возможность что-то вернуть, но время шло, а зияющая дыра с опухшими стенками на месте правого глаза не исчезала. Он слушал, как врач говорит, что глазницу надо растягивать, чтобы мягкие ткани не усыхали и можно было носить протез, — он терпел. Все равно отек на лице не спадал, и жить было тошно.

Гастон понимал, что где-то глубоко в своем сердце уже смирился с потерей, хотя продолжал как-то по-детски расстраиваться каждый раз. Глаза нет. Все. И да, это ужасно несправедливо, думал он и аккуратно размачивал корочку остаточных выделений, склеивающих веки. Это не честно, но всем плевать.

«Я так не играю».

Контракт на игру тем временем в очередной раз продлевался — деваться некуда, но он понимал, что его моральное состояние никуда не годится. Он был натурально измотан, настолько, что не мог опьянеть, когда пил. Спал поверхностно, просыпаясь утром насквозь вспотевшим и, кажется, уже остывающим. Себя ощущал он не менее мерзко — с его работой ошибиться можно было лишь раз. Так он думал. И мазал. Шесть из десяти выстрелов в молоко по его скромным подсчетам. М-да, какое было бы счастье, если бы виной этому были дрожащие руки…

В труппе, конечно, слегка подбадривали. Говорили, что через какое-то время восприятие глубины и зрение выровняется, и, в общем, Гастон это и сам понимал, но от понимания легче не становилось, выход из мрака переживаний не брезжил, а работа только усугубляла. Он был благодарен ребятам, но сейчас ему требовалась поддержка другого толка.

С утра Гастон заглянул в Управление и методично подергал задолбанную напряженной работой общественность. Шла новая смена, кто уходил, кто наоборот пер снаряжение с арсенала.

У него был выходной вот.

— А что ищешь? — хрипловато спросил Мари, так удачно встретившийся на Главной. Судя по виду, не проходящая почти месяц простуда его почти доконала, но он терпел, застегивая ворот серого кителя на все пуговицы, под самое горло.

Хмыкнув, Гастон сунул руки в карманы куртки:

— Дом отдыха какой-нибудь по-приличней. Не массажную чтобы, проверенный. Знаешь что, может?

Тот ненадолго задумался.

— Хм. Слушай, есть пара мест, — протянул он, — но тебе лучше спросить малыша Сантоса. У него все номера.

Сантос, торчащий в полусонной общаге, делился не слишком охотно, предварительно спрятав за спину книгу под названием «Михаэль» за авторством Пауля Йозе… дальше Гастон не успел высмотреть.

Выдавая рекомендации, Сантос выглядел так, будто его оторвали от какого-то откровения, и на нервах даже послал его под конец разговора.

Гастон не обиделся.

Позвонить он решил ближе к вечеру. Оператор за разговор сбрасывала раза четыре — обычная защита от дураков, так что Гастон терпеливо перезванивал снова и снова, тратил мелочь, между длинных гудков настукивая по таксофону ритм последней услышанной песни. Мартин все упрашивал его заценить что-нибудь у Джона Денвера, и все оказалось не так уж и плохо, надо сказать, но являло собой слишком уж очевидное кантри, оставляющее с ощущением, что в тебя бахнули щедрую дозу патриотизма одноэтажной Америки. Чувство, как от лакрицы, застрявшей между зубов; вкус вроде из детства, но не слишком приятный или любимый.

Когда договориться наконец удалось и женский голос на другой стороне выдал ему ориентиры и срок, к которому нужно прийти, Гастон, сплюнув навязчивую мелодию, с чистым сердцем вынырнул из душной стеклянной кабины на улицу; март здесь был чертовски хорош, а у него как раз было время слегка прогуляться.

В отличие от малыша Сантоса, Гастон не мог сказать, что был ходоком, так, любительствовал, что называется. И пожалуй, кому-то могло показаться, что он слишком уж заморачивается для такого благородного дела, но у него были причины. Лет в девятнадцать он по неопытности во время ходки напоролся на димедрольщиков и чуть не сдох. Аллергия. Хорошо, что был не один: откачали; говорили, что повезло, хотя теперь он практически ничего не мог вспомнить, кроме последствий в виде дичайшей сыпи по всем телу и вялости, из-за которой едва поднимал веки.

Конечно, Гастон был уверен, что молния дважды по одному месту не попадает, но все же до конца избавиться от боязни повторить опыт так и не смог. Так что по бабам ходил с очень большой осторожностью и только по рекомендациям, в других случаях предпочитая борделям альтернативу, как, например, было в Доминикане. Труппы кантовались не в общежитии, а на квартирах у местных, так что все под рукой было на случай, если припрет, тем более, что «кормилицы» были не против, и все было мило-взаимно. Удобно.

Через пару часов он двинулся на ориентир — церковь Святого Георгия — и это было чуть ли не лучшим во всей затее. Бордель, по заверению оператора, находился буквально в соседнем квартале, надо было лишь проскользнуть по застенку между домами через дорогу — так называемой улице Вагнера — и ты был на месте. Снаружи ничего примечательного, чтобы не вызывать подозрений: никаких вывесок, просто пара ступенек и железная дверь — все для своих. Имели право. Гастон чуть потоптался у входа для верности, выждав, пока не будет лишних свидетелей, ощупал плотный квадрат сложенного бинта, приклеенный пластырем поверх правого глаза — глазницы — и вошел внутрь.

В зале, который явно не был рассчитан на посиделки, скупом на отделку и освещение, не было почти никого: вышибала на входе, какой-то клюющий носом пьянчужка за одним из столов и…

— Джино, — охотно представился тип за небольшой барной стойкой, когда Гастон подошел. Имя, конечно, было поддельным. — Я управляющий. Надеюсь, ты найдешь у нас то, что придется тебе по душе. Сегодня, кстати, привезли хороший пятилетний букет, попробуешь?

Пить он не собирался, но для приличия полистал протянутый прейскурант — прикрытие мощное, ничего не сказать. Человек с улицы и не поймет, что толкают тут в первую очередь далеко не бухло, но пришедшему по наводке станет сразу же очевидно, что именно зашифровано в этом списке под каждым наименованием. Возраст, страна и цена за разовую пробу… Здесь была вся информация.

Гастон, не выдержав, усмехнулся: да уж, не дай бог случайно кокнешь «бутылку» в таком заведении — объяснения твои будет слушать видимо только апостол Петр.

— Знаете, — наконец сказал он, понизив тон и откладывая брошюру в сторону, — для меня был совершенно особый заказ, вас должны были предупредить.

— О. Да, да, — лицо Джино прояснилось, — так и есть.

Сняв трубку у телефона, стоящего где-то за стойкой, и сделав быстрый звонок, он подозвал его за собой к занавешенному проходу в заднее помещение, выполнявшее роль подсобки и, видимо, лестничной клетки черного хода.

— Должны привезти с минуты на минуту буквально.

Сунув руки обратно в карманы, Гастон изучал деревянные стеллажи, заставленные коробками, на которых чернели условки «Хрупко!» и «Не бросать», прислушивался к невнятным звукам, доносящимся сверху, и щелчкам «Зиппо».

— Надеюсь, у вас тут обходится без неприятных сюрпризов, если вы понимаете, о чем я, — задумчиво произнес он, посмотрев на Джино, поперхнувшегося сигаретным дымом.

— Обижаешь, друг, у нас чистое заведение, — замахал он руками. — Рейдеры сейчас и так к нашим ходят, как на работу, здесь только проблем не хватало. Репутация в наше время превыше всего, да-да… О!

Было слышно, как снаружи хлопнула дверь, — и через минуту, с шорохом сдвинув занавес, в помещение вошла девушка.

— Какого черта ты входишь с главного? — Джино покрошил пепел прямо под ноги, и взял у нее пальто, под которым было только исподнее. — Ладно, не важно. Опаздываешь.

— Извини…

Голос: не девушка. Женщина.

Переступив с ноги на ногу, она сняла шляпку с полями, и, тоже отдав ее, наконец подняла взгляд.

Гастон хмыкнул.

Не то чтобы у него были какие-то особые ожидания, но то, что ему подготовили, было лучше того, что обычно предоставляли подобные заведения. Выходит, народ и правда пекся о репутации, довольно приятно.

Джино беспокойно вился у него сбоку, ожидая вердикт.

— Подними майку, вот, грудь ничего, — командовал он, не переставая курить, — повернись… Поворачивайся. Ну как? Видишь, — уже ему, — чистая, не метиска, уж через меня их столько прошло, знаю, что говорю. Смотри, какой разрез, — показывая на глаза, — и верхнее веко, очень характерный признак.

Пока Джино суетился и потел от усилий, эта не сказала ни слова. Ну да, такой же товар, как и все здесь.

— Если… если не нравится, — наконец сдался он, трактуя его молчание, — подберем что-нибудь… с меньшей выдержкой. Правда, это будет дороже.

Но Гастон, нахмурившись, от него отмахнулся:

— Меня малолетки не интересуют. Она мне подходит.

— Ох. Ну и славно.

Джино, гремя ключами, открыл ему дверь на черную лестницу и сказал подниматься на третий этаж.

Эхо делало свое дело. Выйдя и прошагав в одиночестве половину пролета, Гастон краем уха услышал, как Джино изменившимся голосом тихо ее наставляет: «Ты прекрасно знаешь, какое дерьмовое у тебя положение, милая, так что будь умничкой и работай, как следует. Сука, ты меня поняла?! Дура тупая… Пошла».

Ей было все равно. Во всяком случае Гастону так показалось, когда она проскользнула мимо него, тихо, почти не касаясь пола тонкими каблуками, и пошла дальше вверх, ежась и иногда потирая руками плечи. Она, вероятно, догадывалась, что он слышал все сказанное, но когда висящий между ними вопрос наконец прозвучал, то оказался совсем не об этом:

— Почему ты не попросил замену?

— Зачем? — не понял Гастон, напрягаясь.

Она говорила как бы между делом, продолжая идти вверх по ступенькам.

— Джино охотно идет на сделку, если есть деньги, сторговался бы за девчонку помладше.

— Ты вроде стояла рядом, когда я сказал, что ты мне подходишь. Какое из этих слов привело тебя к мысли, что я хочу чего-то другого?

— Не знаю, мне… — остановившись, задумчиво проговорила она, и обернулась. На самом деле ее лицо вовсе не было неприятным, но набрякшие, тяжеловатые верхние веки и сам взгляд создавали ошибочное впечатление, будто она только что встала и туго соображает. Возможно, он бы так и подумал: говорила она с явным трудом, но здесь, похоже, были проблемы со знанием языка. — Я смотрела. И мне сперва показалось, что ты из тех, кто стесняется попросить, а потом героически мучается. Прости меня. К тому же, обычно все правда хотят помоложе.

— Сюрприз: все мужчины разные, уж кому, как не тебе это знать.

— Да, я ошиблась…

Миновав в молчании последний пролет, они наконец дошли до квартиры.

— Прости меня, — вдруг снова заговорила она. Сонный взгляд на мгновение прояснился, и она улыбнулась, легко вращая ключ в скважине, — на самом деле мне очень приятно, что я тебе нравлюсь.

Гастон вошел за ней внутрь, заметив:

— Ты слегка торопишь события.

Но, кажется, она не услышала.

Снимать рабочие зоны прямо над точкой «сбыта» считалось довольно рискованным, но похоже схему здесь выверили. И, чего не отнять, это было удобно. Женщина провела его по темному коридору к самой дальней двери, мимо шкафов, вешалок и как минимум трех запертых комнат, и, зайдя, закрыла их за собою на ключ, по виду сразу чуть успокоившись. Показала, где оставить уличную одежду и обувь.

— Там сейчас кто-то есть? — поинтересовался Гастон. — Ну, в других комнатах.

— А? Нет. Сейчас еще рано — внизу нет никого, сам же видел. Если кто есть из девчонок, то спят, полагаю, а клиенты пойдут не раньше десяти вечера.

— Часто работаешь здесь?

— Всегда, когда на всю ночь остаюсь, — стянув полупрозрачную майку, в которой была, она уверенным шагом прошла в полутьме вглубь помещения и зажгла боковой свет над кроватью.

Комната была довольно просторной и даже напоминала жилую, но это была лишь видимость. Видимо на тот случай, если полицейское управление вдруг захочет выслать сюда наряд для проведения вечера в духе старых выпусков Бенни Хилла. Вот будет смешно, если это случится сегодня. Ну, какова вероятность?

— А, да… — она приоткрыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и махнула рукой в сторону темной ванной. — Когда пойдешь в душ… Там девки белье сушат обычно… Не обращай внимания, хорошо?

— Без проблем.

Двери не было, только торчащие петли. Ну, что ж, выбирать не приходится, — подумал Гастон и дернул пряжку ремня.

— Скажи… Ты ведь иностранец?

Ее голос заглушал шум воды.

Он не выдержал, посмотрев на нее, показавшуюся в открытом дверном проеме: ну, точно дура.

— По мне что, не видно?

Не обратив внимания на его тон, она, склонив голову, моментально спросила на другом языке:

— Ты не против, если я буду говорить на английском?

И Гастон механически ответил на нем же:

— Нет. Если хочешь.

— Спасибо… — а это звучал как родной! Однако! — Нет, правда. Джино запрещает разговаривать с клиентами не на итальянском, который я до сих пор не могу хорошо выучить.

— И какой в этом смысл?

— Таковы правила.

Хмыкнув себе под нос, Гастон закрутил вентили. Теперь была ее очередь, но разум не унимался: где она научилась так хорошо говорить?

Где же? Выходя, он задумчиво тер себя чистым, заранее подготовленным полотенцем. И у кого?

Вот вопрос.

— Пиу, — она присвистнула, растягивая что-то на пальцах, как на рогатке, и отправляя в полет. — Нравятся?

Гастон вынырнул из своих мыслей, ловя кружевные черные трусики. И резонно перевел взгляд туда, где они были, натыкаясь на преграду из сложенных рук.

— Мило.

Она покачивалась на пятках, смеясь над своей выходкой. Он улыбнулся уголком рта, бросая ее белье и полотенце на стул, стоящий у стенки.

Черноглазая, черноволосая, стриженная под каре. Раскрасневшаяся от смеха. Она стирала помаду с губ.

Ничего особенного, и, все же, что-то. Лицо без возраста и выразительных черт, словно манка, размазанная по тарелке, чтобы быстрее остыла. Шея, красивое подвижное горло… По идее, она была не намного младше него, но, что примечательно, оставалась при форме. Для ходоков не секрет, что потасканность, главный бич работяжек из этой области, рано или поздно вылезала у всех, и да, у нее тоже уже начинала проглядывать. Но это при том, что ей скорее всего было тридцать, и она все еще была хороша. А это достойно. Вот только уж очень она была низкорослая. Нет, он был в курсе, что это нормально, но когда она сняла туфли и прошла мимо него по направлению в ванную, разница в росте как минимум в фут стала совсем очевидна. Существенно.

Гастон обернулся только тогда, когда вода перестала шуметь. Эта, согнувшись, сосредоточенно рылась в ящике стоявшей там старой тумбы, пока не вытащила наружу рыжую полупрозрачную банку с красной наклейкой.

— Что за дурь ешь? — полюбопытствовал он. Она воровато сыпанула в ладонь несколько белых таблеток и собрала их губами. — Поделишься?

Афродизиак? Нет, вряд ли. Их пьют за пару часов, а то не успеет подействовать.

— Не-а, — хлопнула ящиком. — Оно для меня. Чтобы ничего нас не беспокоило…

— А… — должно быть это были те самые. — Ясно.

Хотя, какой смысл, если резина есть… Гастон хотел ей было сказать, что она чересчур беспокоится, но тут же посмотрел на себя и промолчал, тем временем позволяя ей подойти совсем близко.

Все же, она была милая. Забавная даже.

— Ну, чем мне тебя порадовать? Что бы ты хотел? — спросила она, прижимаясь плохо вытертым от воды телом к его голому животу и поглаживая по спине. Ее макушка едва возвышалась у него над плечом, а губы прижались ему под ключицу.

— Я даже не знаю… У меня… давненько никого не было.

Хотелось ее потрогать за грудь. Аж рука зачесалась.

— Это ничего страшного, — улыбнулась она и снова поцеловала его в то же место, выхватывая боковым зрением его скромный порыв. — Давай в таком случае начнем с чего-то простого.

Привстав на цыпочки, чтобы поцеловать его в шею, женщина снова тихонько хихикнула, когда он зарылся носом в ее волосы. Гастон перебрал ее локоны возле уха, обведя завитки пальцами.

— Может быть, это слишком просто? — спросил он.

— Может быть, — вновь опустилась она с поцелуями на его грудь, поглядывая исподлобья. Гладя его ладонями под лопатками, затем ниже. — Ты очень напряжен...

— Разве?

Какая забота, — и Гастон улыбнулся ей, когда она подняла вверх лицо уже возле его живота и сказала:

— Хм. Я взгляну ближе.

— Ну, давай.

Ее колени тихо коснулись пола и она взяла в рот.

В отличие от многих товарищей, он не думал, что есть принципиально ощутимая разница между плохим или хорошим минетом. Скорее уж все и правда зависело от расслабленности в моменте и нравилась ли тебе главная исполнительница. Вот минет без резинки даже при плохой технике точно можно было назвать "бесстрашным" и в другой ситуации он бы побрезговал, но она так хорошо с ним заигрывала, что портить момент совсем не хотелось. Гастон подпер поясницу, чтобы было удобнее стоять, и запрокинул назад затылок, медленно выдыхая.

— М-м, по-моему стало получше, — проговорила женщина с тихим самодовольством. — Хорошо получилось?

Ласковая, старательная. Такого ему и хотелось.

— Ты прелесть, — кивнул Гастон и помог ей подняться.

Сделав два шага назад, она бесшумно села на край кровати и с шорохом заскользила по простыни. Он продолжал неподвижно стоять, ожидая, что она скажет.

— Хочешь посмотреть?

— Почему нет.

Женщина, легко откинувшись, легла на спину, расслабленно разведя согнутые в коленях ноги. Ее грудь мерно вздымалась и опускалась, завитые на концах волосы разметались по белому как полумесяц.

— Взгляни…

Потребность смотреть на что-то красивое… Это позволяет нам оставаться людьми, — вдруг промелькнуло у него в голове.

Взгляни как следует…

— Нет-нет, еще рано.

Гастон стиснул губы, тяжело выдохнув через нос, и заставил себя разжать руку на своем члене. Он был не против уже разок кончить, но у нее явно была задумка на его счет.

— Да, — кивнула она. — А теперь, иди ко мне…

И протянула навстречу тонкие руки, раскрываясь, раскрывая объятие.

— Да, вот сюда, ложись. Чуть на бок. Ну-ну…

Смешок.

— Ты чего разволновался? Подыши, чуть поспокойнее.

Отчего-то смутившись, словно мальчишка, Гастон обвел носом ее плечо и изгиб шеи, и, опустившись к груди, прихватил смугловатую кожу губами. Она прижалась в ответ и заняла его правую руку собой, притискивая шелковое бедро ему в пах, прямо вынуждая тереться… Не двигаться было почти болезненно.

— Ты ведь фантазируешь, верно? — спрашивала она, — Подумай… О чем-нибудь, что тебя занимает, и не останавливайся. Постарайся почувствовать…

Она не закончила фразу.

Сосредоточиться на мысленных сценах с расправами не получалось. Образ не хотел двигаться, внутренний ритм сорвался и музыка перестала играть. Просто не шла на ум, оставляя ему только звенящую тишину. И в ней звуки их сбивчивого дыхания.

— Ну, как?

Женщина чуть привстала под ним.

— Можно? Можно уже? — вместо того, чтобы взять, он лежал и спрашивал разрешения. Черт вообще знает, что это было…

— А ты хочешь? — уточнила она и протянула руку наверх под подушку, вытаскивая наружу презервативы.

— Очень…

Черт вообще знает…

очень хочу

— Тогда можно, — кивнула она, надрывая квадрат из фольги. — Потому что я тоже…

Жуткая женщина. Обтянутого резинкой, она ущипнула его за ягодицу, на что Гастон немного неаккуратно дернул ее на себя, примериваясь промеж ее бедер.

— Да твою мать. Узко… — прошептал он, беспомощно оскальзываясь и чувствуя как пересохло во рту от его лобызаний вдоль ее тела. — Как у тебя может быть узко?

— Тише, тише — едва слышно повторяла она, вздрагивая от каждого его приближения, — чуть медленнее.

— Ты издеваешься… — его голос осип, — я кончу раньше, чем войду.

— Ничего страшного, у нас вся ночь впереди. Давай, если хочешь…

Вышло не слишком обильно, да и какая-то странная ярость, всколыхнувшаяся в груди, словно песчаная буря, дала толчок крови, так что поднимать заново почти не пришлось, так, пара движений…

Пара… На пол слетел второй фольговый квадратик.

Затрахать бы ее до смерти — остервенело лелеял он мысль. До крови.

Чтоб ей понравилось.

Налечь бы всем телом, всем своим весом налечь, чтоб ребра треснули нахрен…

Чтобы… ей было хорошо.

Так…

хорошо

— Хочешь воды или чаю может быть?..

Гастон покачал головой, смотря в темный потолок. Под одеялом, хоть оно было тонким, было немного жарко, так что он отодвинул его к ногам.

— Ты что-то напеваешь? — спросила она, прижимаясь к его плечу.

— Да так… — Джима Кроче, будь он неладен, подумал Гастон, закатывая глаза. Он просто пытался что-нибудь вспомнить, но ничего не пришло. Полная пустота в голове.

Смешок. Он почувствовал ее теплые ноги в своих, где-то в районе коленей.

— Похоже, у кого-то запела душа…

— В смысле? А… Нет… Я часто кручу музыку в голове, это что-то вроде привычки.

— И что ты «крутил», когда у нас секс был?

— Ничего.

Он повернулся на бок, подложив руку под голову и задумчиво наблюдая, как она прячет взгляд. И слишком глубоко дышит.

— А я сейчас слушаю.

Она медленно провела ладонью у него по груди, приглаживая почти прозрачные, светлые волосы, и источая какую-то странную тягу.

— Я вдруг обратила внимание…

Почти осязаемую. Гастон неуверенно двинул рукой, лежащей у нее поперек талии, и пальцем убрал волосы ей с лица. Странное чувство, будто что-то кольнуло. Ему бы хотелось ее еще раз, наверное… Да, определенно. Обхватил снизу одну из грудей, чуть сжимая, обводя ореол, и чувствуя что-то похожее на обожание, когда он повел рукой ниже, а она подставлялась навстречу.

За такое можно и умереть.

С его ли работой было относиться к проституткам предвзято? Да нет, глупо все… Идущие под руку две самых древних профессии человечества, в которых нет места людям. Но вот они оба здесь, думал Гастон. Она ластилась к его ладони, то стискивая, то разводя бедра, влажно пыхтела и мокла, все также не отводя взгляда, будто ей нужно было рассмотреть каждую вылезшую щетинку и открытую пору у него на лице. Как здорово жить и хотеть жить взаимно, — она устраивалась под ним, обнимая за шею, разгоряченная так, что волосы поднялись у корней, дрожащая от нетерпения.

Как же здорово…

В принципе уже одно ощущение мягкой влаги на пальцах дергало, что уж об остальном говорить. Сильный ответный рефлекс, наверное, самый сильный, что он когда-либо чувствовал за свою жизнь, так что все было быстро…

Природа все же непобедимая штука…

Вся суть нашей жизни в одной приоритетной команде.

Которую он исполнил.

Осознание этого было настолько ярким, что у него закололо в виске.

Именно это, мать твою, он и сделал!

Он вспомнил всю ту странную ночь. И ночь, и следующее утро, когда он, с трудом проморгавшись, поднял голову от подушки. Бинт поверх правого глаза за ночь немного отклеился и расслоился, так что пришлось окончательно его отодрать. Женщина сидела, притаившись под его боком и на его молчаливый вопрос не сказала ни слова.

«Сколько осталось?»

«Еще есть время, не волнуйся…» — посмотрела она на него, по виду совершенно не отдохнувшая. А может, у нее всегда было такое лицо, Гастон чувствовал себя сбитым с толку.

Потом она вылезла из кровати, голая и не сексуальная: круглые мышцы, неженственно толстые кости…

— Я помогу тебе с глазом, здесь есть аптечка…

Какого черта вообще у них было?!

За это его сегодня избили как дрянь, а она стоит и молчит, такая же мнимо сонная и безразличная ко всему. Только скула и губы в крови, и волосы отросли.

От сидения на голом асфальте задница начинала неметь и мерзнуть, но встать что-то сил не было. Совсем не было, будто Джино и правда перебил ему ноги, как и грозился. А еще он сказал, что она от него залетела. А-ха-ха.

— И… Какой месяц? — тупо спросил Гастон, смотря на нее снизу вверх. Он спросил это только потому, что не знал, что еще можно спрашивать.

Хрипло:

— Четвертый.

С трудом абстрагируясь от боли… везде, он начал загибать пальцы. Большой, указательный… Июнь, Май, Апрель, Март. Именно в марте он здесь и был. Четыре с половиной месяца назад, в марте одна тысяча девятьсот семьдесят второго года он был здесь. И был с ней. Тело пробил озноб.

Он медленно стиснул руками мокрую, холодную голову:

— Ой, бля-а…

Эта начала плакать.

Уже позже, оглядываясь назад, Гастон часто думал о том, что все, вероятно, можно было переиграть до того, как последствия его выбора стали необратимыми. Чуть больше внимательности. Чуть меньше поспешных действий… Наверное, тогда, в июне семьдесят второго, сидя в той подворотне, меньше всего ему бы хотелось винить себя и жалеть о случившемся.

 

В какой-то момент последствия принятых им решений остались для него одной из немногих, действительно личных вещей.

 

Но тогда он жалел.

 

Теперь у него был настоящий повод «гордиться» — Гастон был готов умереть от абсурдности ситуации — каким-то непостижимым воображению образом он все-таки обскакал своего неугомонного предка. А ведь его отец — Габриэль Роджер Браун — умудрился окольцевать маму меньше, чем через две недели после знакомства, о котором они оба, даже спустя много лет, отзывались как о неком удачном стечении обстоятельств. Хотя о какой удаче могла идти речь, в те-то годы…

 

Его родители познакомились друг с другом в тюрьме.

 

На его памяти отец вспоминал это каждый раз, когда как следует поддавал, и, заглядывая в глаза, неизменно, всегда повторял: «Я так рад, что женился на тебе», — «Ох, Габи, думаю, тебе хватит…» И хотя пил он всегда очень сдержанно, чтобы потом быть в состоянии если не долбать в стену спинкой кровати, то хотя бы просто поцеловать маму куда-нибудь в ложбинку между грудей, в такие моменты его внимание было доступно только для одного человека. Не для него, потому что именно в один из таких вечеров, как помнил Гастон, он, пользуясь своей незаметностью, наконец-то добрался до отцовской коллекции грампластинок. Ему было тогда года два где-то; мозаично запечатленное первое воспоминание детства: запах виски, винил, мама целует отца в светловолосую голову.

 

Да, им хватило всего две недели, чтобы понять, что эту жизнь они проведут вместе, но все-таки, к тому времени, как его мать — Эмили Браун, урожденная Эмили Уэлш, — наконец родила, хрестоматийный брак этих двоих длился почти девять лет! Они пережили Депрессию, мировую войну… Девять лет, черт возьми, — не одна ночь. Не одна ночь с проституткой, которой ты кинул дай бог всего дважды и решил повторить только по глупой случайности. Ей-богу, что толку быть акселератом, если ты делаешь со своей жизнью нечто подобное.

Издав похожий на всхлип смешок, Гастон болезненно шмыгнул носом.

 

И вот сидят они, «двенадцать разгневанных мужчин».

Приговор и без суда вполне очевиден и чью жопу будут поджаривать — тоже. Так, а виновница торжества? Он глянул на Джино, повисшего на телефоне. После одного единственного признания глотавшую слезы женщину отволокли и заперли наверху, видимо, в той же квартире, — постарался второй вышибала, по возвращению занявший «тумбу» охранника. Не проронившего за все время ни слова товарища звали Сихам, и Селиму он приходился вроде как родным братом, так что, когда все более-менее успокоились и Гастона под локоточек бережно швырнули за стол, он не выдержал:

— Я все же спрошу: Марокко или Пакистан?

Селим недоумевал почти искренне

— Вообще-то, Тунис.

— Агх, вот же черт.

Пока он отвлекался на всякие мелочи, его мозг продолжал составлять стратегии возможных исходов.

Да, кстати… Гастон вытянул шею, пытаясь привлечь внимание Джино:

— А можно мне обратно мой ствол?

Его пистолет все еще собирал грязь под мусорным баком на заднем дворе.

Он не слишком рассчитывал, что его позволят забрать, но и оставлять его здесь он тоже не собирался. Не хотелось, чтобы закрепленный за его именем табель вдруг всплыл где-нибудь как оружие массового убийства, лезть еще глубже в это дерьмо Гастон не планировал.

 

Разговором по телефону Джино был явно рассержен: брови на нос, руки мелко трясутся, — не отрывая телефонной трубки от уха, он махнул подбородком куда-то в сторону черного хода и его губы сложились в беззвучное: «Сел».

Пистолет ему подали по всем правилам, рукоятью вперед, — Гастон даже не знал, что и думать. Не то чтобы он собирался пускать его в ход, хотя элегантно решить проблему, тупо перестреляв тут всех, выглядело весьма заманчиво, только вот… — Гастон, чисто чтобы убедиться, с щелчком вытащил магазин: пусто! Ну, разумеется.

— Попробуешь снова его достать — я тебе шею сверну, — Селим всем весом съездил ему в плечо, чуть не спихнув на пол.

— Ладно-ладно! Иисусе… — Гастон вытер пистолет об штанину и убрал в кобуру. — Мы же взрослые люди.

— Заткнись.

— Я защищался, вы же напали вдвоем.

 

Наконец Джино приземлился напротив него. Развернувшись чуть вполоборота и явно вдохновляясь нуарными фильмами, он высоко кинул ногу одну на другую, так что его босая ступня с тряпичным вьетнамком болталась почти что у края стола. Прости, господи…

Джино хлопнул себе на колени одну из рабочих тетрадей:

— Ну, и что будем делать с тобой?

— Со мной? Не, — Гастон выставил перед собой руку, — то, что она беременна — очевидно, но у нее таких, как я, по пятьдесят в день, с чего у нее такая уверенность, что ребенок именно мой?

Нуарно слюнявя пальцы, Джино пролистал свой талмуд, по всей видимости являвший собой «журнал посещений», в котором он вел учет клиентуры каждой из подопечных.

— С того, что у нее за… два месяца до и за… почти за полтора после тебя не было ни одного клиента. И с того времени ее никто больше не брал, — он показал Гастону пустые графы. — У нее, конечно, дела всегда были не очень, но в последний год она совсем уж сдала…

— Ну нихера у вас товар залеживается. А что так?

— Должен и сам понимать. Она старая, — Джино, покривив губы в озабоченном жесте, пожал плечами. — Двадцать девять лет как-никак… уже в «мамки» годится. Давно бы выгнал, если бы мог… Скажу только, что она ни разу до этого не влетала от клиентуры и вообще была осторожна. Собственно я и поймал-то ее случайно. Так-то девки у меня все ответственные и проблемы решают сами, а тут, ну, хер поймет, видимо планировала молчать до последнего… Черт ее знает короче, может на твоей шее решила из профессии выехать, — смеясь, он сунул в рот сигарету. Щелк! — «Зиппо», — видимо хорошо ты ее откатал.

Вкус дыма говорил о качестве табака.

 

Стараясь не подавать виду, что начинает всерьез беспокоиться, Гастон, потерев лоб, осел на жесткую спинку стула. Дело — полная дрянь, и без жертв тут не обойдется.

Что он имеет? Очевидно: Джино изволит хотеть его денег. Не заплатит — его вероятно убьют, заплатит — начнут трясти, весь свой клан свой стянут к кормушке и уже не отпустят. И что дальше? Привлечь Мари и его людей? За «спасибо», которое только у него и останется, ни одна сволочь и пальцем не шевельнет, и будет, кстати, права. Да и Джино вряд ли даст ему позвонить. Тянуть самому? Один против троих он не выстоит, он безоружен и уже не в состоянии драться. И дура эта еще, кто ее за язык тянул, спрашивается…

Что же делать? Как накрыть всех их разом и вылезти без особых последствий?

 

Гастон со вздохом поднялся.

— Пойду поговорю с ней, — сообщил он. Здесь становилось слишком накурено.

— Валяй, она там же, где и в тот раз. Воркуйте.

— Угу…

— Да, и чтоб никакой стрельбы, — предупредил его Джино выкриком вслед, продолжая давиться смехом в сигаретном дыму и зная, что стрелять ему нечем, — здесь вообще-то люди работают.

— Да-да, только если вдруг не пойму, что решить проблему другим способом не удастся…

 

Времени было мало — хмуро подумал он, поднимаясь на третий этаж по же знакомым ступеням. В восемь тридцать утра открывался первый миланский банк, и это значило, что на поиск решения у него оставалось около трех часов.

 

Захлопнув за собой дверь, Гастон, не разуваясь, сразу же пошел в ванную: хотел осмотреть правый глаз. Женщина на его появление не сказала ни слова, если ей, конечно, вообще было дело. Согнувшись и уронив голову на руки, она неподвижно сидела на стуле, стоявшем возле стены. Те же туфли, то же пальто, висящее рядом, у входа. Бретелька темно-синей, атласной, похожей на короткое платье сорочки явно не ее размера неряшливо спадала с плеча.

Умыв лицо и намочив голову холодной водой, Гастон сразу почувствовал себя посвежее, хотя внешний вид оставлял желать лучшего. Ничего такого, но вглядываться не хотелось: синяки да ссадины. Когда желтоватая корочка, слепившая веки правого глаза размокла и Гастон смог его открыть, чтобы осмотреть, стало понятно, что сама глазница не пострадала. Только на нижнем веке, очень близко к ресницам осталась припухшая с краю царапина.

Ничего такого, опять же…

Вернувшись, он тяжело, прямо в уличных шмотках и в обуви, завалился на спину с краю кровати, чувствуя себя как утопленник, который под тяжестью своих сраных ошибок наконец опустился на дно. Напихал в карманы доверху, в горло — таблеток и башкой в омут.

Весело.

— Полстакана водки на чайную ложку соли…

— Что? — спросила она.

Гастон взглянул в знакомый потолок. А ведь это место могло оставить хорошие воспоминания… И черт возьми, так и было, пока все это не началось.

— Помогает от синяков, особенно на лице. Два-три компресса и все проходит. Да, водка — лучшее средство… Ай-й… — пробормотал он, надавливая пальцами на щеку. — Впрочем, если пить, тоже эффект неплохой.

Женщина ничего не сказала, да и вообще, видимо, о проблеме собиралась отмалчиваться.

 

— Ну, и? — спросил он и приподнялся на локте, чтоб видеть ее. — Какого черта ты меня так подставляешь? Что я тебе сделал?

— Я не подставляю.

— Я не вчера родился, и все ваши поганые схемы знаю, — тишина. — Что молчишь? Ну же, давай! Там, внизу, ты была весьма разговорчива. Что ты на меня навесить пытаешься, а?

Гастон резко встал на ноги и, подойдя, вздернул ее за предплечье вверх, перехватывая другой рукой под нижней челюстью. Она не сопротивлялась, но это отсутствие реакции выводило его из себя. Это сонно-уродское равнодушие на лице.

— Ну?

Ни звука.

Покачав головой, Гастон вдруг резко припер ее к стенке и, вытащив пистолет, приткнул дуло к уже довольно заметному животу. Плевать… Он прикончит ее. Да, грохнет эту желтую суку и дело с концом.

— Назови хоть одну причину, почему я не должен прямо сейчас решить обе проблемы разом.

Она, конечно, не знала, что патронов у него не было, но с каких пор из пистолета обязательно стрелять, чтобы кого-то убить? Лицом к стенке — и с наотмашь прикладом в основание черепа.

— Дж-Джино… — плаксиво выдавила она, скукоживаясь в захвате как насекомое, которому угрожали булавкой, — о, значит на ствол реагируем! — Гастон слегка надавил, закрепляя успех. — Я не хотела, он заставил меня рассказать. Обещал избить до полусмерти, если не признаюсь. Я… я надеялась, что даже если расскажу, ты все равно не вернешься сюда, но… Мне от тебя ничего не нужно, правда. Пожалуйста… — она попыталась вывернуться из-под прицела.

Гастон не позволил.

— Ребенок на самом деле от меня?

— У-у, у-у-у…

Боже.

Выругавшись, он убрал пистолет и отпустил ее руку.

— Так, прекрати. Перестань рыдать, слышишь, задрала! Ну залетела, ну, что теперь поделать-то, блин! Уже половина срока прошла, поздно лить слезы. Мой или нет?

— Твой! — она терла запястье, дрожа и всхлипывая.

— Ну и все, — он толкнул ее обратно на стул. — Заканчивай. Оба здесь постарались.

Не желая смотреть на сопли и слезы, Гастон развернулся и рассеянно сделал пару шагов в центр комнаты.

— Твою мать… Ах-ха, причем, — он провел рукой по затылку, — причем, ладно, ты дура! Но я-то! Просто слов нет… Я — идиот… — эта шмыгнула носом у него за спиной. — Тебе может ничего и не нужно, но вот сутер твой планирует как следует нажиться на мне. Да…

Он идиот, и теперь в прямом смысле будет за это расплачиваться…

— А вообще… — калька воспоминания моментально легла на действительность, когда его взгляд упал в темный дверной проем ванной комнаты. Гастон замер, а потом резко сорвался с места. — Я думал, что ты принимаешь противозачаточные. Да, точно! Я подумал об этом, когда увидел, как ты ешь таблетки!

Ящик — заботливо подбросила память, когда он подошел к тумбе и, полностью вытащив тот, вытряс его содержимое в раковину. Девичий мусор: косметика и в таком духе, женские обручальные кольца — штуки четыре, сережки, презервативы, бумажные блистеры анальгина — не то.

Женщина в комнате зашевелилась.

— Эти! — наконец выхватил он знакомую рыжую банку и вышел, едва не столкнувшись с ней на пороге и ткнув ей в лицо доказательство своих слов. — Я еще спросил тогда, что это.

В ответ унылый, невыразительный взгляд. Гастон раздраженно отпихнул ее от себя и прошел мимо, вертя таблетки в руках.

«Celebre, UPPER» 01 mg.

— Что… это…

Красная наклейка на банке с остатками белых колес.

— А что?

А он ведь почти забыл. «Сумерки». «Никогда не слышал о них?»

 

А что?

Он обернулся. И тут она поняла.

 

— Название этих таблеток о чем-то тебе говорит?

Она поняла.

Гастон сам сам не заметил как сдал назад. Неосознанно, то есть… Выдох — спазм в центре груди.

— Зачем?.. Зачем ты их ешь? Это же…

Выдох. Через нос. Воздух холодный.

— Вот-те на… — эта склонила голову. Гастон чувствовал, как его начинает трясти: она думала! — Впервые вижу обычного вне станций трафика и резерваций, который знает о нашем существовании…

Она все поняла, черт возьми, а теперь думала и решала, что делать!

— Если не буду есть их — умру, хотя, ты, похоже, не в курсе. Значит не из правительства. Черт, вот ведь… Выходит, случайность?

— Да этого быть не может… — Гастон скорее говорил сам себе. И почти улыбался. — Это же… Нет, я не понимаю…

— Да брось, — ее рот медленно разомкнулся: «Да-а-а, бро-о-сь…», будто еще одна рана на плоском, неподвижном лице. — Если ты знаешь, что такое Целебра, то знаешь и все остальное.

«Я ничего не знаю, я так и не успел…

— Ты ведь понял уже, — ему было совсем не смешно. — Кто я. Вернее, чем не являюсь.

…узнать».

 

Сами по себе, если не брать во внимание некоторые факторы, по силовому потенциалу все люди между собой примерно равны. Не столько как представители одного вида, сколько как форма жизни, достигшая некого предела развития.

Возникшая за спиной стенка чуть не лишила его связи с реальностью: взвившись, Гастон метнулся вбок, едва держась на слабеющих ногах, но в конце концов беспомощно оскальзываясь и падая на колени.

Да, вся история человечества — попытка выйти за этот предел… Чуть-чуть повысить свои шансы на выживание…

 

Не встать. Ну, же, давай…

 

…искусственно сделав себя сильнее.

 

Не встать! Господи…

 

— Они не знают, — голос как будто из-за стекла, — ни Джино, никто. И лучше бы им и дальше не знать.

 

Да, потенциально он сделал себя сильнее других людей, — уперевшись руками в фанерный, холодный пол, Гастон вскинул голову, — но это… не было человеком. Глубоко нутром ощущал: она сильнее, она была сильнее тех двоих вместе взятых.

 

— Не бойся.

И шаг к нему. Монстр, которому объяснили на пальцах, потому что, как бы Гастон не пытался, он не видел различий. Смотря на нее, он не видел ни одного гребаного отличия от человека!

Все, как тогда, с Патриком, несовпадающий образ. Выходит, он был таким же…

Нет, черт возьми…

 

Два шага. Три.

 

Господи, думал Гастон, она на самом деле разумна, и мыслит далеко не так примитивно, как утверждал Рой, говоря о представителях ее «вида». Не-е-ет, эта тварь использовала свой мозг на полную: ни тогда, ни сейчас он ничего не заметил! Твою мать, господи, как?! Не могла же она так сильно хотеть притвориться чем-то другим, что не растревожила ни один его чертов инстинкт! Нельзя изменить «химию» своего организма, блядь, да так не бывает! Все, все это время перед ним находилось чудовище и он не чувствовал ничего, пока его буквально не стукнули по носу!

Даже когда… Ух, было бы чем, наверное б вырвало…

Даже когда он самозабвенно трахал ее, здесь, на этой самой кровати.

 

Шаг. Она опустилась на оба колена напротив него, протягивая раскрытую руку.

 

Если честно, он никогда не боялся людей… Но от этого в нем поднимался почти что животный ужас, настолько глубинный, что это было даже не стыдно.

«Эта женщина, нет, это… существо может меня убить, — понимал он. — Оно правда… может убить меня».

 

— Не бойся.

 

Гастон дернулся, приоткрыв рот, когда она мягко и погладила его щеку, но из глотки вместо голоса раздался какой-то плаксивый свист.

 

— Я не причиню тебе вреда.

Силясь, Гастон попытался втянуть голову в плечи. Смешок.

— А ты казался более невозмутимым, хотя это даже забавно. Но, уж пожалуйста, постарайся взять себя в руки.

— Т-ты… чуд… — голос не возвращался.

— А ты обычный, — она легонько провела пальцами по его шее и убрала руку. — И ты первый обычный, кому я это говорю.

Он мелко сглотнул, вздрагивая всем телом.

— На самом деле я рада, что хоть кто-то узнал, — со странным выражением на лице посмотрев в пол, сказала она. — Иногда мне кажется, что я притворяюсь человеком дольше, чем живу.

На него в свою очередь снова накатывала тошнота.

— Пожалуй, здесь мы оба с тобой просчитались, как думаешь? — снова обратила она его внимание на себя, отвлекая от жжения кислоты в горле. — Я была уверена, что уже не забеременею. Но я ошиблась. И раз уж так все сложилось, раз уж ты знаешь правду обо мне, ты должен знать еще кое-что.

В общем-то Гастону было уже все равно, что она скажет, но черт возьми у нее получилось сделать все еще хуже.

— Ребенок внутри меня, — женщина взглянула на него сверху вниз. — Он не просто сумеречный. Он наполовину человек.

 

Есть мнение, что от самого переживания страха, если оно достаточно сильное и продолжительное, тело начинает испытывать шок, не меньший, чем от прямого столкновения с тем, что его вызвало. Словно затянутый, неудавшийся суицид, еще одна игра разума. Человеческий мозг иногда воспринимает реальность настолько абсурдно преувеличенно…

Гастон сделал, насколько мог, долгий, но поверхностный выдох, едва разжимая пересохшие губы.

 

Черт возьми, это не бог любит испытывать нас…

 

Но рациональность сопротивлялась, продолжая любезно искать решение для проблемы.

Он, сетуя, попытался отсесть: не тело, а клубок слипшихся на крови сухожилий и мышц, и что это за поза еще? «Делай со мной что хочешь, Братец Лис, только не кидай меня в терновый куст!» или, как он там говорил? Жарь меня, топи, вешай… Гастон шмыгнул носом, кривясь от вспыхнувшей искры боли в разбитом лице. Да, Братец Кролик был известным любителем драматизировать…

 

И тут его стукнуло смутное подозрение.

 

— А вот если бы я не пришел… — он осмелился посмотреть ей в лицо, — допустим, ты родила бы. Допустим. Неужели ты всерьез думала, что они позволят тебе оставить ребенка? Через полгода его бы у тебя отобрали и сразу же сбыли на той же станции трафика, как будто сама не знаешь. Что ты думала делать тогда?

— Убить их всех.

О-о.

— Убить? — Гастон болезненно раскрыл рот, обнажив зубы, и крепче стиснул себя руками: ему вдруг стало дико смешно. Истерически. О-о, спровоцировать эту дрянь — означало лишиться жизни, неплохо! Вот ведь, а все поганая трезвость… И страх. — Ага, как же! Убить она всех решила… — скривившись, он издевательски передразнил ее интонацию: — «Убью», «люблю»… «туфли куплю», — не смей бездумно бросаться такими словами! Кого, ты, жалкая дура, можешь убить?! Не смеши меня…

Она ничего не сказала, так что Гастон добавил:

— Не смеши меня, черт возьми…

И еще:

— Могла бы — давно бы здесь всех прикончила.

— А смысл какой? — непонимающее выражение на лице.

Он неопределенно махнул рукой в сторону:

— А что, лучше жить так в твоем понимании? — как бы подразумевая ситуацию в целом.

— Это не имеет значения, — она немного неуклюже пересела и вытянула ноги вперед. Потерла колени. — Мне нужны деньги, это лишь способ их заработать.

— Значит монстры выступают за честный труд, ха. Кто бы мог подумать.

Женщина вздохнула и, поправив упавшую с покатого плеча бретельку своего балахона, сообразила какое-то жутковатое снисхождение на лице.

— Мои… лекарства безумно дорогие. Особенно настоящие. Раньше не заморачивалась как-то, как выяснилось и на контрафакте протянуть можно. Но с тех пор, как узнала... — «Видимо решила не есть всякий мусор, рассыпанный на коленке», — додумал Гастон за нее. Закрыв глаза, эта, слегка покачнувшись, запрокинула назад голову, будто ища затылком опору. Усмехнулась.

— Мой поставщик с такими глазами сидел в первый раз, он и сам не мог вспомнить, когда в последний раз настоящую Целебру в руках держал…

Она поглаживала живот.

— Мир заботится только о тех, кто может выжить, верно? Мне не на кого рассчитывать, кроме себя.

 

Гастон ничего не ответил.

 

Это было опасно и тупо, но он выяснил, что хотел. Она ни разу не убивала, ни людей, ни кого бы то ни было, — опыт было бы сразу же видно. И в принципе, он изначально подозревал, что спровоцировать ее не удастся, уж больно похабно все получилось. Обычно он блефовал куда лучше.

Что ж, приходилось признаться себе: эта тварь была самый настоящий кремень и демонстрировать свое истинное лицо была не намерена совершенно. Почет ей и уважение, она прекрасно знала и соблюдала правила, по которым играет.

И таким образом… Прислушиваясь к себе, Гастон осознал, что почти успокоился. Пульс был все еще высоковат, хоть и упал почти до ста тридцати, живот — защитно втянут под ребра, но мышечный паралич постепенно его отпускал, позволяя немного расправить вспотевшие, ледяные конечности.

 

Черт знает, сколько они так просидели. В Святом Георгии отзвонили первую мессу, за окном посветлело… Он старался продолжать думать, что делать, и без вопросов отдал ей чертовы таблы, когда она попросила.

Вложил в протянутую ладонь.

Что же делать… Что делать…

Как соскочить, как попользовать положение? Джино он был нужен живым, ей — не нужен был мертвым, между ними двумя он был в относительной безопасности, но надолго ли?

 

— Нет, черт возьми… — со вздохом он вытер ладонью влажный, нахмуренный лоб. — На трезвую голову я такое решение не приму…

 

И, цепляясь на стену, поднялся.

 

Закрывая за собой дверь квартиры и гулко спускаясь по лестнице вниз он снова и снова прокручивал в голове то, что собирался сказать. Господи, выпросить что ли бухла? Должны же на следующий день у него быть для себя хоть какие-то оправдания…

 

Если коротко: нужно было выходить из игры. И выходить через Джино.

Этот крашенный сукин сын был уверен, что крепко держит его за жабры и что он уже не отвертится, но не тут-то было.

Ледяная, предельная адекватность слегка сгладила впечатление от его внешнего вида, так что сонная операционистка быстро его рассчитала и отпустила. Деньги не имели значения, Гастон смирился, что потерял их еще до того, как вытащил эту сумму со своего счета в банке, куда с ним за ручку ходил Сихам. Нет, чтобы выбраться, Гастону надо было буквально щелкнуть Джино, этого гада, по носу, и, черт возьми, у него получилось.

 

Серьезно, этот урод должен был быть ему благодарен.

Пока женщина принадлежала ему, ее втихаря протащенная беременность считалась его проблемой, за которую рано или поздно пришлось бы отчитываться. И раз уж Джино планировал все решать за его деньги, то зачем было все усложнять?

 

Гастон просто сделал его проблему своей.

 

— Мы уходим, — женщина, удивленно моргнув, вскочила со своего места, в немой растерянности смотря на него, тяжело выравнивающего дыхание после взлета по лестнице. Он резко оглянулся за спину, прижал руку под левый бок:

— Быстрее.

 

Полностью освобождая его от ответственности.

 

Выходя из злополучного здания, он не знал точно, сколько у них будет фора и как далеко им дадут уйти, прежде чем начнется погоня, но, казалось, — вдвоем у них больше шансов… Умеренно быстрым шагом они вынырнули в смурное утро, нацеливаясь в противоположную от Церкви Святого Георгия улицу, видневшуюся в просвете двух зданий.

 

План был не ахти какой, слепленный, полагаясь на чистую веру, что подручные Джино не пристрелят их прямо здесь, и что эта не кинет его. Гастон мельком взглянул на нее: побледневшая от напряжения, сжав губы и смотря только вперед, женщина, не отставая, шла рядом.

— Они тебя просто так не оставят…

— Хочешь, поспорим… — отстраненно ответил он, вдруг останавливаясь напротив одного из подвальных окошек.

Он бы не обратил внимания, если б не видел такого раньше: кусок фанеры, защищавший дырку в стене, был специально задвинут неплотно, светя очень характерный проемчик. Присев, Гастон отвел доску в сторону.

Бинго! — он вытащил наружу баллончик с краской. По всей видимости активистская нычка, эти часто совали свой хлам во всякие щели, и таких тайников в городе были тысячи.

— Сможешь поймать машину? — спросил он, встряхивая аэрозоль. Времени было мало.

Эта кивнула.

— Действуй.

Тайник попался ему очень кстати.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он бегом вернулся назад и, прикрыв нос и рот, по-итальянски выписал на стене почти что рядом со входом:

«За Афинами — Рим» — и бросил баллончик на землю.

 

Только он вылетел из переулка ему чуть ли не по ногам затормозил черный «Фиат Фамильяр», явно не новый, с парой заметных вмятин на правом крыле и длинной царапиной.

Гастон было выругался от неожиданности, но тут из окна переднего пассажирского места высунулась она! Не обманула!

— Давай назад, быстро.

Машина дернулась с места, не успел он закрыть дверь, оставляя надежду на то, что, кто бы ни был послан за ними вслед, он потеряет их в одностороннем сплошном потоке.

— Тю, детка, ухажер что ли… — расстроенно улыбнувшись сказал водитель, пока женщина поднимала стекло. Гастон перехватил его взгляд в зеркале заднего вида и постарался принять более достойную позу. Мужик, с виду типичный «белый воротничок», ехал в Барону, как он признался сам, разворачиваясь направо. Навестить брата в больнице Сан-Паоло или что-то вроде того.

— Может быть и вам стоит? — он обводил пальцем лицо, намекая на явные следы от побоев.

— Нет, нет… Я в норме, спасибо.

 

Прикинув в уме маршрут, Гастон попросил тормознуть их на севере Навильи, так как дальше ехать не было смысла.

— Выходим. А, ч-черт…

Наличных у него при себе не было.

— Все в порядке, я заплачу, — женщина помахала ему рукой, мол «иди».

— Если нет денег, уверен, мы сможем договориться, — как бы невзначай заметил водила и бесцеремонно брякнул граблю ей на колено.

Эта спокойно вытащила из кармана пальто несколько смятых крупных купюр и протянула ему:

— Прости, милый, я сейчас не на работе.

— Жаль, очень жаль — вздохнул тот.

И убрал руку.

 

Гастон покрутился на месте, ну да, окраина Навильи, какой он ее помнил. Засранный словесным политическим мусором мостик через канал, набережная, батарея жилых трехэтажек.

— Придется пройтись… — бросил он.

— Я не против.

Их обоих обдало ветром с воды, будто подталкивая не останавливаться.

 

Дом всегда принимал его, неважно в каком состоянии он в него возвращался. Равнодушным, веселым и пьяным, трезвым, разбитым или замучено-изможденным… Вероятно, она понимала, что он плутает, поэтому и не задавала вопросов, послушно, хоть и небыстро идя за ним следом. Гастон старался не слишком усердствовать и не красться как вор, все-таки, очевидной погони за ними не было, но тем не менее, когда они добрались, был уже полдень.

 

Взбив рукой волосы на затылке, Гастон принялся раздеваться: сбросил грязную куртку, как кожу, ботинки вместе с носками. Без вопросов взялся повесить протянутое пальто.

В доме чудовище тихо шло за ним по пятам: из коридора в большую комнату, из комнаты в кухню. И из-за этого было крайне сложно ее игнорировать, пусть она и не издавала ни звука.

 

Заглянув в пустой морозильник, он поскреб ногтями рыхлый снежок, намерзший на стенки, и смял, что осыпалось, в горсти.

— Я… не смогу вернуть тебе эти деньги, которые ты заплатил за меня, — наконец сказала она.

— Я не обязываю тебя возвращать… — он хлопнул дверцей.

Никто из них не смотрел друг на друга.

— Но ведь…?

Оперевшись на раковину, Гастон приложил холод к припухшей щеке. Затем — к переносице.

— Не воспринимай это как что-то личное. Я исходил исключительно из соображений финансовой выгоды. На условиях Джино я бы потерял куда больше, чем так. Вот и все.

Меньше всего ему бы хотелось, чтобы она видела в нем героя-спасителя, но ее следующий вопрос чуть не пробил его на смех.

— Что ты собираешься делать со мною здесь?

Она осматривала тесную кухню, щуро задерживая взгляд на окне, выходящем во двор. Второй этаж, не так уж и высоко, если подумать.

— Пф-ф, ты думаешь, я рискну хоть что-нибудь с тобой сделать?

— Я ведь даже не знаю, кто ты.

Гастон не нашелся, что возразить, хотя подобные опасения больше бы пошли человеку, чем… ей. Вздохнув, он отнял ладонь от лица.

— Я работаю на местные госструктуры.

— Ты полицейский?!

— Господи, нет, — он уже так привык к ее безучастному состоянию, что почти отшатнулся, настолько внезапной была ее реакция, — мне… мне просто платят за то, что я действую в их интересах.

— Ты значит военный? — недоверие.

— Да, можно сказать и так…

Струйка воды стекла вниз по руке, огибая запястье. Его рукав быстро намок.

— Послушай, я, я хотела сказать спа…

— Обойдусь, — он метнул выжившие остатки талых ледышек об раковину: БРЯЦ-Ц-Ц-Ц, — а то это будет выглядеть так, будто я сделал тебе одолжение.

И вытер об себя руку. Этой лучше уж было оставаться чудовищем до конца…

 

Выдернув стул от стены, понес его в комнату, стараясь не замечать, как эта плетется следом.

— Можешь занять мою койку в каморке, я останусь здесь на сегодня, — глухо бросил Гастон себе под ноги.

Секунда раздумий, две, три…

— Я не могу.

— Хочешь, чтобы я тебя туда затолкал?

— Мне бы не хотелось тебя выживать, это же твой дом, да и я…

Гастон со злой усталостью ее перебил:

— Так, давай сразу кое-что проясним. Квартира не моя, так что мне плевать. Это первое. Второе. Ты здесь не пленница, — он грохнул стулом прямо напротив кресла, но не вплотную, — меня не интересуют твои услуги, и ты мне ничего не должна. Если хочешь свалить — вали, никто тебя здесь не держит. Мне только легче: я дам тебе пару сот на дорожку и вперед, вон дверь на выход, — и махнул рукой в сторону. — Решай сама: нет? — оставайся, мне опять же плевать. Вон комната, иди туда, закрой дверь изнутри и чтоб я тебя ближайшие часов десять не видел. Все. Я спать. Не хочу больше ничего слышать.

Приземляясь на мягонькое и закидывая на стул гудящие ноги, Гастон со вздохом осел вглубь подушек. Поерзал, устраиваясь: кресло — не потолок, можно было и потерпеть один раз…

 

— А, да, — окликнул он, уже не смотря в ее сторону, — надумаешь сбежать, пока меня нет, — ключи бросишь в почтовый ящик.

 

Тогда ему показалось, что он задремал, может на час или два от силы, перенасыщенная гормонами измененная кровь гуляла по телу, не давая толком расслабиться: слишком много потрясений для одной ночи.

Так что остаток дня Гастон просто провел полулежа и не открывая глаза, пока солнечный луч полз у него по руке и грел ему кончик уха.

 

Вечером он сел, спустив тяжелые ноги на пол, и мельком посматривая на закрытую дверь, за которой пряталась женщина.

«Сумеречная, то есть…» — пора было уж называть чудовище своим именем.

Потом из общаги позвонил Бет, — Гастон едва вылез из душа, — надо было сходить засветиться на Главной, послушать, что говорят. Небольшая передышка в связи с летними сессиями, из-за чего большая часть революционной тусовки рассосалась по своим университетам, дала комиссариату возможность снова поднять дело «Пьяцца Фонтаны». По словам Бета эти активно взялись за кружок под названием «Группа Ар» некого Франко Фреда — очередные нео-фашисты, дщери небезызвестных «Красных Бригад». Гастон хмыкнул, на секунду поддаваясь желанию никуда не идти, так как уже немного имел представление, кто там и откуда.

 

«Началось все с Черных полковников».

Бирих сидел на ступенях главного управления, сцепив руки в замок, и поплевывал под ноги.

«Это кто?» — Мари оборачивался на ходу.

«Те, кто сейчас диктуют режим в Греческом Королевстве. Когда последний раз наведывался к Освальдцам, Фельтринелли еще живой был, свистнули, что у нашего клиента был с «полковниками» плодотворный обмен идеями. В рамках делегации что ли… Наши перебираются на правую сторону в общем, скоро начнется большая движуха».

«Но Фреда всего лишь шестерка Боргезе, разве нет?»

«Поэтому комиссариат и хочет его. Черный князь им не по зубам, его ведь и в стране сейчас нет, но видимо рассчитывают подобраться поближе. Как Князь сам говорит: за Афинами — Рим».

«Бог любит троицу, значит, — достав блокнот, Мари фиксировал для себя, — Вентура, Фреда, Боргезе. Да… Инман, предупреди, если с его подданными на контакт выйдешь».

Бирих заверял, что тот узнает об этом первым.

 

Это было пару недель назад.

 

Кто бы знал, что услышанное так удачно сможет сыграть ему на руку — высокомерно скривив одну сторону рта подумал Гастон, заворачивая у ближайшего таксофона.

— Центральная, слушаю вас, — раздалось в трубке.

— Я хочу сообщить о нелегальном борделе на пересечение Вагнера и Норино.

Он-то знал: сейчас полиция реагировала на все анонимные вбросы, и в этот раз на офицерскую крышу, которая несомненно была, Джино мог не рассчитывать. При других обстоятельствах он бы отделался предупреждением, все же открытое заведение подобного толка это само по себе ай-яй-яй, но за знаменитую кричалку Боргезе, оставленную на той стене, весь дом гарантированно перетряхнут до самого основания, а самого Джино публично подвесят за яйца. В такое время за малейшее подозрение в укрывательстве радикальной политической кодлы ждать могла только анафема зрителей.

— Благодарим Вас за обращение.

И слава христианской демократической партии, мать твою! Гастон со звоном повесил трубку и выставил ей средний палец.

— Жри, гнида.

Посадить Джино — может и не посадят, но его собственное начальство палева ему не простит.

 

Никому не расскажешь, что живешь с монстром под боком. То есть, дело даже не в том, что тебе не поверят, судя по рассказам общественности, страшные бабы водились абсолютно повсюду, у каждого находилась хотя бы пара историй. Недавно, вон, под синькой жаловался Мари: бывшая жена через суд добилась, чтобы ему запретили видеться с дочерью. Ему дружно сочувствовали — мол, вот же ж сука! — пока какой-то вольный ходок, из одиночек, как и он сам, не уточнил сколько дочери лет, и обсуждение не свернуло в другую плоскость, как это обычно происходило.

Мари пил и подначивал пить других, так как больше ничего не мог сделать.

Гастон же, пребывая в полной рабочей рассеянности, пытался сообразить, как жить дальше, потому что сам факт того, что женщина у него дома была нелюдем в прямом смысле этого слова, делало его случай из ряда вон выходящим.

— Эй…

Он постучался. Женщина не давала о себе знать уже почти сутки, это начинало слегка настораживать.

— Ты там живая вообще?

Надавил на дверь — оказалось не заперто, значит она все-таки выходила, пока его не было, просто решила не запираться. Может, ждала его.

— Ну что, не надумала сваливать? — оперевшись на дверной косяк, спросил он.

«Эй» подняла голову, сразу как-то сжавшись и выставив вперед плечи.

Не похоже было, что она вообще хоть раз сомкнула глаза с тех пор, как тут оказалась, даже не ложилась походу, — Гастон бросил взгляд на кровать, помятую только с самого краю.

— Так и не смогла заставить себя, — с трудом сумела промямлить она, не уточняя, что именно.

— Ты вообще спишь? Или… сумеречным… это не нужно?

Вероятней всего у нее просто аналогично была бессонница.

— Ладно, не суть, — почесав бровь, бросил он. Затем вытащил из заднего кармана джинсов тонкую пачку денег, перетянутую резинкой, и бросил ей на колени. — Это тебе, должно хватить на первое время. Трать на свое усмотрение.

— П-почему ты даешь их мне?

— Потому что тебе нужны деньги. А из-за меня ты вроде как потеряла работу. И в целом встряла вроде как тоже… — Гастон неуверенно поводил рукой около живота. — Поэтому, если решила остаться, я мог бы взять твои расходы на себя. В качестве компенсации, так сказать. Тебя это устраивает?

Она молча кивнула, испуганно опуская глаза.

— Замечательно. Что касается всего остального. Живем как в общаге, понятно? Каждый сам за себя, просто на одной территории. Готовить себе жрать я не заставляю, тут каждый сам. Уборка… Честно, не люблю всякую муть с распределением обязанностей, просто если видишь грязь — возьми и убери, думаю, это несложно. Комната твоя. Я буду жить в большой. Когда будут нужны деньги, просто подходишь и просишь — я дам. Это все, дальше живи, как хочешь. Не трогай мои вещи и не приближайся. В смысле, вообще. Держись подальше.

— Я поняла.

— Теперь насчет моей работы… По идее я выхожу посменно, или меня вызывают; я могу не бывать дома по несколько дней, работать ночью и в таком духе. Если я буду тебе нужен в рабочее время — позвонишь на Главную, я оставлю тебе телефон, попросишь меня. Если я буду болтаться в пределах досягаемости, то сразу подойду, если нет, ну, мало ли рейд, — перезвоню, как вернусь, мне сообщат. Звонить только в крайнем случае, поняла?

— Да, только…

— Что?

— Мне нужно знать твое имя. Иначе я не смогу попросить…

Поймав брошенный в руки армейский жетон, она то ли с большим интересом, то ли с трудом начала вчитываться. На этом ему показалось, что он все сказал.

— Стой-стой, послушай! — вдруг встрепенулась она и встала с кровати, вынуждая его придержать дверь. — Я правда могу остаться?

— Да, — он обернулся, — но знай, я ни на секунду не забываю, что ты такое. Дай только повод подумать, что ты хочешь мне навредить, — разнесу голову нахрен.

 

В общепринятом смысле они не общались, конечно.

 

— Эй.

Эта выглянула в коридор: вся в черном, юбка в пол, рукава почти до середины ладони. Гастон хмыкнул, отдавая ей свернутые купюры:

— Прикидываешься монашкой?

— Не то чтобы. Купила тут себе пару вещей… — «Эй» отводила за плечо расчесанные на прямой пробор волосы и натягивала воротник. — Понимаешь, все время чувствую себя голой… Даже не знаю, плохо это или хорошо. А ты как думаешь?

— Ходи, в чем хочешь. Мне все равно.

 

Удивительно, но она делала все, о чем он тогда попросил, — грех было жаловаться. Будучи дома, Гастон ее почти что не видел, разве что мельком и со спины, когда вертелась на кухне или убегала к себе. Привыкнуть к ней было легче, чем он рассчитывал.

 

Конечно, не все было идеально, иногда она здорово выводила его из себя:

— Не смей коверкать или сокращать мое имя. Просто вот… не смей.

Точней, не она сама, а ее личный загон всегда уточнять «Почему?». Почему-то, почему это, не объяснишь — не отвертишься. Почему?

— Потому что, Гас — это какой-нибудь парень с заправки в Техасе. А я — Гастон. У моего имени нет других вариантов произношения. Оно не сокращается и у него нет производных. Так что я тебя Христом богом прошу, не…

 

— Гастон, — аккуратно звала она, выглядывая из-за двери.

 

Но не более. Смешно, но в такие моменты он вдруг понимал, что не может привыкнуть к тому, что его называют по имени. Среди своих он был просто Браун, про его дурацкую кличку из «Уотчгарда» здесь не знали, а новой он так и не получил, поскольку, живя отдельно, был оторван от труппы и за два года работы так и не спелся ни с кем.

Гастон…

 

— Что?

— Это ведь твой приемник, да?

Сегодня она щеголяла в трусах и в майке.

— Можно мне его включать, когда тебя нет?

Пораскинув немного на тему того, насколько можно ей доверять свою любимую вещь, Гастон посмотрел на потрепанный маленький «Нордменд», стоящий рядом с кроватью. Он был куплен где-то лет семь назад в честь увольнения из родной воинской части и с тех пор везде таскался с собой; Гастон очень старался его беречь, хотя бы пока не выйдет что-то получше. Как у Мартина, например. У Мартина был один из новейших немецких «Грюндигов» — «Сателлит-210», пятнадцатифунтовая дура, звучащая как мечта. Он немного завидовал.

— Ну, пожалуйста, — эта как бы случайно встала поближе.

По-правде, Гастон не хотел давать его трогать, но он понимал. «Эй» банально помирала со скуки, хоть и не признавалась об этом вслух. Нормально читать газеты она не могла, поскольку все они были на итальянском, а телевизора в этой квартире никогда не было. Возможно поэтому он в конце концов согласился.

— Ну… Ну, хорошо. Только поосторожнее, он не новый.

По всей видимости уловив его беспокойство, женщина приняла свой самый внушающий доверие вид.

— Обещаю.

Она, конечно, прикидывалась, но упрекнуть в неубедительности игры ее было ужасно сложно.

Чертов монстр, ей-богу…

 

Должно быть он и правда стал привыкать к такому положению дел, потому что иначе бы точно свихнулся. Изнуряющая, непредсказуемая неясность ее намерений и природы здорово занимала его внутреннего параноика, но вечно его развлекать Гастон был просто физически не готов.

Свободное время он проводил, обложившись квитанциями и выписками из банка, и занимая свой беспокойный рассудок хлебом насущным. Ведь теперь он жил не один и приходилось считаться не только с ситуацией в мире, а в мире, точнее на родине, творился полный дурдом. И никаких тебе «сумерек».

Сраный дефолт, случившийся год назад, который резко сделал всех бедными и обесценил их труд, вроде бы постепенно достиг заключительной стадии, но продолжал существенно портить всем жизнь. Гастон старался следить за прогнозами. Ему еще повезло. Никсоновский припадок, превративший все деньги в зеленые фантики, его самого несильно затронул. Незадолго до этого он больше, чем половину своих сбережений перевел в швейцарские франки, но профессии этот выпад нанес тяжелейший удар, выбивший всех с колеи. Размышляя об этом, Гастон даже немного гордился, что его родной штат в свое время не был причастен к приходу подобной власти.

 

Примерно тогда же «Эй» совершила свой первый ход.

 

В тот вечер у него было слегка мрачноватое настроение, так что он, подтянув в кресло босые ноги, просто сидел и слушал какую-то длинную подборку хитов прошлого десятилетия.

Женщина его отвлекла.

— Что? — недовольно вздохнув, Гастон подпер рукой подбородок. Нежноголосый, неторопливый Джек Скотт сменился «Greenfields», той самой, ритмически точной копией похоронного марша, в свое время выигравшей Грэмми.

— Нам нужно кое-что обсудить, — «Эй» уселась напротив, на подтащенный стул, — я хотела бы подгадать лучший момент, но, боюсь, затягивать больше нельзя.

Внутренне его слегка передернуло. Когда женщина поворачивалась лицом, становилось заметно, что срок давно перевалил за шестой месяц.

— Это касается наших с тобой отношений.

— Воу! — Гастон выставил руки перед собой, садясь прямо. — Давай я напомню тебе, на случай, если у тебя память отшибло. Ты беременна от меня, и никаких других отношений у нас с тобой быть не может.

— Все обстоит немного сложнее, — сообщила она, поджав губы в явном неудовольствии. — Я обязана тебе кое-что разъяснить, но если ты не готов слушать, разговор не получится.

Гастон чуть не вскипел: эта сучка только что его пристыдила! Невероятно.

— Хорошо-хорошо, — с трудом себя удержав, он спустил ноги на пол и выключил радио. — Я весь во внимании.

Тварь…

— Видишь ли, есть определенные правила, которых сумеречные, обязаны строго придерживаться, чтобы сосуществовать с вами — людьми. Постараюсь объяснить на твоем языке… — она заправила волосы за уши, больше от неуверенности. — Понимаешь, как только ты меня выкупил, между нами был заключен контракт.

— Что? — Гастон нахмурился. К такому разговору он явно был не слишком готов.

Ни разу с того момента, как она вошла в его дом, они не говорили о сумеречных. Или о том, что случилось у Джино, когда он и, э, она…

Пока он не думал об этом, «сумерки» оставались не слишком внятным, тревожным и унизительным воспоминанием. Но эта похоже решила придать ему ясность.

— Что за контракт, ты о чем?

— Он негласно вступает в силу сразу же, как только у сумеречного — в данном случае меня, появляется новый владелец, — она указала на него пальцем. — Ты.

— Нет. Нет-нет-нет, на рабовладение я не подписывался. Выкупив у Джино, я тебя освободил. Ты мне ничего не должна.

Женщина отрицательно покачала головой.

— Сумеречные не могут быть свободными, — и нахмурилась, опуская глаза. — Это свойственно вашей природе, но не нашей. Жизнь каждого из нас, и моя в том числе, регламентирована определенными… обязательствами перед людьми, тем, что мы называем "контрактом". Владелец, или держатель, у одного контракта единовременно может быть только один. И это может быть исключительно человек.

— То есть, я теперь?

— Да.

— И что это должно значить?

— Это значит, что я должна беспрекословно выполнять твою волю, — она выпрямила спину. — Любой приказ хозяина… сумеречный обязан исполнить. Если прикажешь, я убью за тебя, умру за тебя, закрою собой…

— А если скажу уйти?

— Уйду, — она пожала плечами, — пока не прикажешь вернуться.

— И что же с моей стороны?

— Мм, я никогда об этом не думала... Наверное,.. просто не мешать мне.

Гастон осклабился со смехом:

— Прости. Меня не интересует контракт на подобных условиях, — развел он руками. — Поэтому, я бы хотел как можно скорее расторгнуть его.

— Нет. Невозможно, — сказала она. — Срок действия контракта… пожизненный для обеих сторон. Впрочем, об этом можешь не беспокоиться…

На «пожизненном» разговор, вероятно, можно было заканчивать — Гастон, не выдержав, расхохотался, закрывая лицо рукой. Хотелось бы ему посмотреть на того, кто все это придумал. Система, блядь!

— Извини, — и махнул на нее рукой, — я не буду отдавать тебе «приказы». Типа я приму твои слова к сведению, но я не позволю тебе еще глубже влезть в мою жизнь. Читай по губам: ты мне не нужна.

Может быть он поступил опрометчиво, так грубо ее развернув, потому что вдруг явно почувствовал, насколько женщина разозлилась. За идеальным притворством вдруг явно зашевелилась уже знакомая ранее дрянь.

— Не имеет значения, как ты будешь к этому относиться, — ровно сказала она, в момент подрубая его веселье ненавязчивым напоминанием, кто из них тут еще совсем недавно изображал дрожащую тварь, и медленно встала. — Но ты, обычный, теперь часть нашего мира и ты не можешь просто закрыть глаза на законы, по которым он существует.

 

«Эй»…

Да, похоже, это и было ее истинное лицо, — подумал Гастон сжимая подлокотники кресла моментально вспотевшими ладонями. Полная хрень, и пистолета под рукой не было.

— Я… Я никогда не подписываю контракты, не зная, на что соглашаюсь, это не профессионально. Что если… если я сперва захочу узнать о вас больше? О сумеречных, — примиряюще спросил он, чисто из соображений собственной безопасности надеясь немного ее успокоить.

Обернувшись в дверях своей комнаты, женщина чуть улыбнулась.

— Я расскажу тебе все, что знаю.

И это тоже было по-настоящему.

 

В те месяцы труппа была для него настоящей отдушиной. Благодаря ей у Гастона еще оставалась уверенность в том, что за всем этим у него еще есть выбор, есть жизнь, куда «Эй» дороги не будет.

— …и чего по нему бабы так прутся? Меня лично его мерзкая лошадиная рожа бесит, особенно эта ухмылка «Гхы-гы-гы-гы»… А?! Да заебал, что не включи — везде он, по телеку, блин, по радио…

— Не произносите имя этого человека!

— Поздно, бля, — сказал Мартин, начиная «на-на»-кать мотив и покачиваться, отбивая ногою ритм. — Так, так! Отошли!

Не обращая внимания, как того нагибают в четыре руки, народ собирался возвращаться в общагу. Говорил каждый со всеми и одновременно ни с кем.

— Эй, Браун, не хочешь сегодня к нам?

Он повернул голову: к нему обращался Паскаль — молодящийся, бодрый тосканец чуть старше него, относящийся к категории тех людей, кто старается каждого вытащить на контакт. Тоже из соло. Гастон знал его меньше всех.

— Мы будем сегодня кино смотреть. С Аленом Делоном.

— Он душка, — заметил Сантос, проходя мимо, и подбирая отросшие волосы.

— Про киллера фильм. Давай, чего дома-то делать?

— Не-а, дела, — сдав снаряжение, Гастон махнул всем рукой, не особо заботясь, заметили этот жест или нет, — может быть в другой раз.

И вышел.

 

Казалось, чудовище это все забавляло. То, как он пытается удержаться.

 

Всю жизнь, начиная с того момента, как он покинул родительский дом, Гастон мог подвести под единственный приоритет: всегда ко всему оставаться одинаково непричастным.

Независимость, непривязанность, нежелание вмешиваться в чужие жизни сверх положенного работой, — все это долгие годы помогало ему сохранять ощущение личностной безопасности. Но эта тварь…

 

— Хорошо, а если я прямо сейчас выстрелю тебе в голову, — он наставлял на нее пальцы, сложенные пистолетом, и изображал выстрел, — обычной пулей, со среднего расстояния, бах! Ты умрешь?

— От пули в голову? Конечно, умру.

— А если в сердце?..

 

Гастону с неудовольствием приходилось признать, что кое в чем эта была права: вероломно ворвавшись в их мир, он не просто стал его частью — из-за «Эй» и собственной неосторожности он стал соучастником преступления в пользу их вида. Здесь их законы работали против него, пока он не знал, как они действуют и как их обойти. В их мире он был «обычным», как она иногда унизительно называла его в контексте разговора о людях. Обычным, которому в случае патового исхода оставалось прятаться и бежать, бежать, сука, и прятаться.

 

«Если спросишь меня, что я такое, я вряд ли смогу ответить».

 

В первую очередь сумеречные были «внешностью».

«Мы и сами не до конца понимаем, наверное».

Без внешности от людей их, Гастон был уверен, наверняка истребили бы раньше, но их неполноценность при этом надавила в итоге на самый нежный эмоциональный процесс, который мог протекать в человеке — чувство собственного превосходства. Прибавить к этому немного эмпатии — и вот «новый вид» уже хотят изучать.

 

«Эй», как она сама говорила, была типичным представителем своего. Никаких внешних отличий от человека… Вообще никаких.

Гастон пытался забыть, как однажды немного сорвался на этой почве и из желания окончательно в этом удостовериться, пришел к ней, тупо потребовав без преукрас:

— Снимай все с себя.

Женщина на этот выпад подняла палец, мол «подожди», залпом допила свой чаек и послушно встала из-за стола. Но как только она заголила живот, пытаясь снять через голову водолазку, Гастон ее резко остановил:

— Я передумал, забудь, — и отвернулся, сжимая пальцами переносицу.

Разумеется, он не собирался ей ничего объяснять, просто случалось, что иногда ему удавалось успешно забыть, что у их игр все это время был молчаливый свидетель.

Слава богу, у этой хватило тактичности…

 

Второе — сумеречные были «Целеброй».

Таблетками, с которых все началось, не только для них, и для него тоже. Таблетками, которые с легкость можно было бы выдать за аспирин, только чуть мельче.

— Поверь, это хуже, чем наркомания… — она с привычно скучающим видом смотрела, как он снова читает написанное на рыжей пластмассовой банке.

— И ты должна постоянно ее принимать?

С рождения и до самой смерти каждый из них был зависим, только в отличие от наркоманов их приход был длиною в жизнь и в нем не было ни покоя, ни радости.

Но оказалось, с таблетками было связано еще кое-что.

 

— Вот, чего я понять не могу… — сказал Гастон как-то вечером и устало подмял подушку под грудь. Раскладушка, на которой он теперь жил, жалобно скрипнула. — Ладно, люди… Но как вы сами друг друга от нас отличаете? Как-то ведь вы это делаете?

Он не смотрел, но уже минут двадцать слушал, как женщина в ванной длинно щелкает ножницами. Стри-и-иг. Стри-и-и-иг.

Потом зашумела вода.

— Друг друга? — осведомилась она у его правого бока, наконец выйдя. — По запаху.

— По запаху?.. — Гастон в замешательстве опустил бровь. А потом резко сел. — В смысле?

Твою мать, это было оно!

«Эй» заправила волосы за уши, как всегда делала, чтобы ухватить мысль:

— Это из-за таблеток… Целебра токсична. Из-за того, что мы все ее принимаем, у нас довольно специфический запах, — она поднесла руку к носу, — с человеком никак не спутаешь.

— Ну-ка, — он мигом сел на кровати и подозвал ее жестом.

Женщина охотно у нему подошла, вставая почти вплотную и позволяя взять себя за руки в районе сгибов локтей. Его сидячее положение с лихвой нивелировало разницу в росте, так что…

— Только без глупостей, — предупредил он и, брезгливо помедлив, (ему не хотелось лишний раз прикасаться к ее животу, даже случайно), приблизил лицо к ее голой шее.

Вдохнул.

Эта, пользуясь случаем, положила ладошки ему на плечи, что Гастон в свою очередь проигнорировал, так как не знал, как расценить этот жест.

— Я ничего не чувствую… — отпустив ее и отстранившись, расстроенно сообщил он.

«Эй» улыбнулась:

— Это… нормально. По сравнению с нами, у вас, обычных, нюх совершенно неразвит. Впрочем, вам он не так уж и нужен.

Мгновение помолчав, она чуть наклонилась к его лицу:

— Если хочешь победить сумеречного, — вдруг серьезно заговорила она, держась почти что вплотную, так, что Гастон видел в ее глазах свое отражение, — в первую очередь лиши его обоняния. Это немного повысит шансы.

Шансы? В условиях стратегического «бежать и прятаться»?

— Единственное отличие и то невозможно увидеть глазами, — отмахнулся от нее он, выпутываясь из ее рук. — Запах… Кому вообще может прийти это в голову.

— Вроде бы еще можно по крови определить, — сказала «Эй», явно пытаясь его утешить. — Врачи нас именно так вычисляют.

— Это тоже не то, — вздохнув, Гастон лег обратно. — Один черт, кровь-то красная…

Постояв немного с ним рядом, она вдруг «проснулась» и быстро пошла к себе.

— Поднимайся.

От неожиданности Гастон чуть матом вслух не сказал. Чертова дура, ей-богу, когда-нибудь и его дураком сделает.

 

Она рассекала пространство, на ходу одеваясь в то, что по ее мнению должно было характеризовать ее как женщину, которая старается тебя впечатлить, но не так уж и сильно. Зашла в комнату, выглянула в окно, прищуриваясь на заходящее солнце.

— Давай, мы сходим с тобой прогуляться.

— Иди одна, — Гастон потянулся, закинув руки под голову.

— Ты ведь хотел узнать больше? — уточнила у него «Эй», поправляя бюстгальтер через воротник, и взлетая на каблуки. — Я считаю, что лучше один раз увидеть, — и добавила, — я ведь здесь не единственная. Заодно поговорим по дороге.

Поговорим, твою мать…

Судя по пыткам замка в прихожей, эта не могла открыть дверь.

Твою мать.

— Сейчас я приду, подожди, — он мысленно выругался и встал, снимая джинсы со спинки стоящего рядом кресла.

 

Город переживал середину довольно дождливого сентября, но в принципе, когда прояснялось, погода была вполне себе летней, даже под вечер. «В сумерках». Кажется, он открыл новую веху юмора.

Гастон поправил один из трех ремешков повязки на правом глазу. Новой. Она слегка отличалась от той, что он в драке похерил у Джино, поэтому с непривычки ему все время казалось, что она то жмет, то спадает, — сущее наказание. «Эй» прищелкивая каблуками, неторопливо шагала с ним рядом. Казалось, она была просто рада развеяться.

— Ну, что?

Поскольку в их спальном районе шляться в поисках приключений было бессмысленно, в какой-то момент женщина вышла на путь ведущий куда-то в сторону центра.

Гастон был не против.

В живой людской тесноте, шумной и опьяненной, как опиатами, вечным цветением, он мимолетно бросал на «Эй» короткие взгляды.

Сколько людей так же бездумно ходит по миру мимо таких, как она?

Или таких, как он сам.

— Можно для разнообразия задам вопрос я? Не возражаешь? — со сдержанным любопытством в голосе поинтересовалась женщина, чуть оборачиваясь к нему.

— Удиви меня.

— Как ты узнал о нас? Кто тебе рассказал?

— Сослуживец… Лет пять назад я работал в организации, которая, по словам очевидцев, нанимала кого-то из ваших… Ну и рассказали.

— И ты поверил?

— Нет. Ну, то есть, не совсем… Поначалу я много думал об этом, — он тотчас же воскресил в памяти Патрика. В крови, силой его фантазии забитый почти что до смерти — все как положено. Заиграла «Michelle». — Но потом стали работать — и я подзабыл как-то. Слушай, а вас… вас вообще много?

— В плане?

— Тех, кто притворяется. Таких, как ты.

Ему стало вдруг интересно, насколько она была «не единственной»?

— Думаю, нет. Большая часть моих собратьев предпочитает жить в концентрационных зонах, там безопаснее, — проходя мимо каких-то цветочных кустов она на ходу содрала с ветки несколько листьев и, осмотрев, подбросила в воздух, как конфетти. «Michelle, ma belle…» — Таких, как я, называют «бродячими» и нас не так уж и много, во всяком случае тех, кто действительно долго задерживается на свободе.

— Почему?

Она пожала плечами:

— Да из-за людей. Ну и потому, что там Целебру проще достать.

— А «бродячие» как «бродячие собаки» что ли?

Гастон усмехнулся, лавируя мимо какой-то парочки неразлучников посреди тротуара. На другой стороне улицы уже заводилась какая-то красная молодежь, подкидывая на руках красных визжащих девок. «Мао», — определил он по цветным лацканам. Местные группировки были вполне безобидны.

— Ха, суть правильно уловил.

— Сам себе удивляюсь, — глухо пробормотал он. — А меченные чем от вас отличаются?

Женщина удивленно склонила голову:

— Ты и об этом знаешь… Меченные живут только внутри резерваций, за их пределами этих не встретишь, но среди них очень много бывших бродяжек. Отличить просто: меченные всегда носят на шее жетоны. Вроде армейских, как у тебя, — она показала пальцами в центр груди, задев декольте. — Это своего рода «документ» для своих, чтобы не нарваться случайно… О-о.

Она застыла перед витриной.

— Эй, — недовольно окликнул он, не особо интересуясь, что она там разглядела.

— Да-да.

— На кого не нарваться?

— А, — она на секунду будто бы потеряла нить разговора, — а. На более сильную особь. На глаз-то не определить, а вот на жетонах написано. Поэтому прятать их считается дурным тоном, они всегда должны быть на виду.

— Там написано положение в иерархии, да?

— Ну, иерархия громко сказано. Мы называем это просто рангами. Чем ты сильнее, тем выше твой ранг.

— И какой ранг у тебя?

— Хм-м, — протянула она лукаво, — кто знает. Как ты мог заметить, я жетон не ношу.

 

Из-за людей тут и там было сложно сказать, сколько они ходили. Повинуясь времени года, вскоре быстро стемнело, и на небе взошел сгорбленный старый месяц.

— Ну, и? — наконец спросил он.

— Что? — он показал ей на пальцах, мол «где обещанные не-единственные», на что она затянула, — слушай, вообще не факт, что мы встретим кого-то сегодня.

— На кой-черт ты тогда…

Неожиданно женщина наставила на него палец и замерла, тяжело втянув носом осенний воздух.

— Эй!

— Тихо.

Повернулась на северо-запад.

Инстинктивно чуть сгорбившись, Гастон нахмурившись, уточнил:

— Ты… что-то, э, чувствуешь?..

С его стороны это звучало еще страннее, чем выглядело. Шмыгнув, «Эй» сунула руку под нос.

— Остаточный след, похоже мы разминулись… Тоже почуял что ли… Странно.

— Что?

— Видимо кто-то из центра приперся, тем, кого я знаю, здесь не по пути.

— М, понятно…

Задрав голову в темное небо, он хрустнул, зажатой шеей несколько раз. Повел плечами.

— Ну, что, хочешь, пойдем за ним? — эта послушно ждала.

Месяц был очаровательным.

— Нет. К черту, — проглотив зевок, Гастон сунул руки в карманы и развернулся в обратную сторону. — Ну?

— В другой раз так может не повезти.

Зевнув еще, уже по-нормальному, и потерев заслезившийся левый глаз, он ответил:

— Может оно и к лучшему.

— Может быть… — повторила она, как бы невзначай зацепляясь за его локоть.

— Незачем лишний раз судьбу искушать…

 

А потому, следующего раза попросту не было.

 

Если так посудить, то подобный подход в отношении «Эй» был, наверное, самым разумным, каким только можно. Отец просто как в воду глядел, вдалбливая в него эту простую науку, — думал Гастон, — но он в целом был весьма проницательным, так как по опыту слишком уж хорошо знал, чего можно ждать от людей. На горе себе, конечно…

«Эй» была на него чем-то похожа. Так что, быть может по этой причине, насколько Гастон мог судить, структурируя то, что женщина говорила, она продолжала скрывать информацию, к которой он, вероятно, был пока не готов, или ту, для которой не пришло свое время. Может быть из-за этого, после той самой прогулки, разговоры о сумеречных почти на два месяца прекратились.

 

Было похоже, что она дает ему передышку.

Как мило.

 

— Скажите, что Брауна к телефону, — на бегу передал кто-то из коридора, — там что-то срочное.

Гастон услышал от двери, но его все равно дернули на всякий случай:

— Тебя к телефону.

— Да-да, иду.

Царапнув инициалы и подпись в тетрадь, протянутую дежурным из-за решетки, он сдал амуницию и, переступив через ноги кого-то сидящего на полу, вышел из помещения.

 

Телефонов на Главной было установлено несколько, но условия для разговоров о том, что не касалось работы, Гастон считал непригодными. Среди своих многие думали так же, смотря как по холлу, скрипя сапогами, слоняются эти ваши блюстители правопорядка и прочие неприкаянные.

Приходилось терпеть.

 

— Четвертая линия, — его переключили.

Кивнув оператору, Гастон облокотился на стойку:

— Спасибо, — и в трубку, уже по-английски, — Браун, слушаю.

«Это я».

«Эй». Вечером накануне она была чем-то обеспокоена, носясь по квартире, как кошка перед землетрясением. Ходила-ходила, к одной стенке, к другой, — не успокоилась, пока он на нее не прикрикнул, чтоб валила к себе и спать не мешала. Своим неистовым маршем. Зараза. Гастон отнял трубку от уха и дунул в динамик. Не похоже, что были проблемы со связью, но опознать ее голос получалось с трудом.

— Говори громче, тебя плохо слышно. Что-то случилось? — он поковырял стойку ногтем, морщась от фоновых трелей и болтовни. — Если нет, я кладу трубку.

«Гастон, подожди… — очень устало сказала она, явно без всяких намерений почем зря его беспокоить. — Я родила».

— Что? — уточнил он, не до конца понимая, и выпрямился. — Кого, то есть… В смысле?

«Буквально пару часов назад…»

Гастон недоуменно опустил бровь.

А?

И тут его пробрало до кончиков пальцев

— Что-а, — ох, ЧЕРТ! — П-подожди, ты откуда звонишь вообще? — ошарашенно спросил он, проводя потной ладонью по волосам и отмахиваясь от оператора, говорящего не повышать голос.

Несколько человек на него обернулось.

Не могла же эта придурошная…

«Из дома, конечно, — ну, молодец! Гастон пытался совладать с осознанием, что его тупо лишили контроля над ситуацией. Как родила? И когда, главное? Неужто срок подошел, а он протупил? Рано ведь. Вытянув шею, он посмотрел на часы в холле, показывающие пятнадцать минут восьмого. — Извини, я хотела сразу набрать, не могла до телефона дойти. Только сейчас доползла…»

Нет-нет, тут нужен был календарь. Календарь, календарь…

Когда она там залетела? — он перегнулся за стойку, но ничего ценного для себя не увидел, так, канцелярия и прочая хрень. Безобразие.

Март, апрель, май… да черт бы с ней, с женщиной, но у него в голове не укладывалось, что эта дура теперь вот так тупо ставила его перед фактом.

Родила она… И что ему было теперь с этим делать?

«Все хорошо, не волнуйся, — заверила «Эй» в ответ гнетущую тишину. — Запиши куда-нибудь дату на память, будь добр».

Будь добр… Гастон не решался хоть что-то сказать, опасаясь сорваться.

«Хотела же еще что-то… О чем я вообще?» — после паузы раздался ее голос. — «Прости, мне очень тяжело говорить, я лучше пойду обратно в кровать…»

Он открыл было рот: эта дурочка, она ведь не сказал самого главного! Она ведь, она…

«Ах, да…»

 

Дослушав ее до конца, Гастон, не прощаясь, молча повесил трубку. Не озаботившись разрешением, взял из-за стойки квадратный листочек бумаги и ручку и записал сегодняшнее число, которое минуту назад не мог вспомнить. Опять взглянул на часы: двадцать минут.

 

Еще можно было успеть, если поторопиться.

Беттино поднялся, когда он вошел:

— Мужик, ты чего?..

— У тебя, что, умер кто-то?

Гастон обвел всех настороженным взглядом и ощупал свое лицо, показавшееся ему почему-то каким-то натянутым и худым. И бледным, наверное, вот они и подумали…

— Нет-нет, — он сдержанно мотнул головой и начал одной рукой расстегивать пуговицы на форменном кителе, — ребят, мне надо сегодня свалить. Вернее, вот прямо сейчас. Прикроете, если спросят?

Народ участливо переглянулся.

 

Он брел под красноватыми взглядами уличных фонарей, в глухом отрешении от всего, кроме своих собственных мыслей, ловя за шиворот и на плечи тупую мелкую морось. На мгновение, с размеренного спокойного шага, немного сорвался на бег, легкий бег ни о чем, не вынимая рук из карманов.

От угла, поболтавшись на светофоре, он снова пошел, распаленный и слегка взмокший под курткой, расстегнутой до середины груди. Можно было еще пробежаться, — размышлял он и чувствовал себя лишним в потоке прохожих. К тому же, все еще хотелось успеть.

И, чтобы ночь была ясная, как тогда.

 

Тогда, пару недель назад, он сидел выходной дома и было глубоко за полночь. По радио передавали как-то блюзовый витиеватый мотив и исполнитель, как истинный блюзмен, пожелал остаться неузнанным. А потом к нему вышла «Эй».

 

Замученная бессонницей и своими недоступными людям переживаниями, она долго стояла, прислушиваясь и пытаясь почувствовать ритм, а потом начала двигаться. Босиком, липковато вышагивая по затертым, уложенным елочкой половицам. Пятка, носок. Поворот…

Вытянувшись на своем кресле, Гастон губил по чуть-чуть, украдкой смотря, как она тянется к потолку пальцами, почти что приподнимаясь над полом.

Голая, довольная луна.

 

«Ты знаешь, что под блюз не танцуют?» — сварливо уточнял он, заглядывая в стакан.

«Нет, — не останавливаясь отвечала она, прогибаясь в спине. — А что делают?»

Ее глаза были закрыты.

 

Повезло, что успел. Пригладив мокрые перья под козырьком, Гастон вошел в белое, почти что пустое почтовое отделение, и, скрипя по плитке подошвами мокрых ботинок, сунулся в пустое окошко.

— Добрый вечер. Международные сообщения отправляете? Хочу телеграмму послать.

— Пожалуйста. Но я попрошу вас поторопиться, мы закрываемся через пятнадцать минут.

— Да, хорошо.

 

В протянутом пустом бланке он быстро набросал текст сообщения, адрес и имя-фамилию получателя.

Что делают… Хороший вопрос.

Рука замерла над графой «От кого».

 

«М-м, — думал он, подливая себе, — пьют?»

Женщина улыбнулась на его голос. Совсем как в тот раз, когда они встретились.

«Почему?»

 

— Сеньор, — очнувшись, Гастон оглянулся назад, понимая, что в отделении больше никого не осталось. Оператор терпеливо ждал бланк. — У вас все в порядке?

— Вы знаете, я… — сказал он, комкая лист, — пожалуй, я передумал. Простите, что задержал, доброй ночи…

 

«Потому что блюз это про одиночество, а танцуют, как правило, всегда с кем-то. С самим собой, например...»

 

Свидетельство своего «передумал» он бросил в мусорную корзину на входе, стараясь забыть об этом.

 

«Забудь, что я сказал, — отмахнулся Гастон от своих мыслей и от себя в том числе и поднял стакан. — Я за тебя выпью».

И выпил.

 

До дождя все-таки не дошло, чему он был рад, поглядывая на задвигавшееся небо, пока шел до ближайшего кабака — единственного на свете места, где он хотел сейчас оказаться.

 

«Гастон…»

 

— Поминаем кого-то? — к нему наконец подошли.

Гастон поднял взгляд от своих лежащих на стойке рук.

— Да… Да, почему бы и нет.

— Что будете пить? — бармен профессионально его осмотрел. — Бурбон?

— Угу, золотые поля, — хмыкнув, он взял картонный кругляш, который подкладывали под пивные бокалы, повертел и отложил в сторону. — Нет уж, не хочу ничего слышать о родине этой ночью. Я уже чуть было не совершил самую большую ошибку в жизни…

Бармен покивал ему и, поставив на стойку бокал, обернулся к батарее высокоградусной артиллерии за спиной.

— Тогда попробуйте это, — и вытащил в полки на четверть пустую бутылку. Откупорил, взмахом руки подтянул к себе аромат, расплываясь. — Граппа. Мадзетти — душа Пьемонта.

Гастон усмехнулся.

— М-м, алкоголизм это не поэтично, — протянул он с улыбкой, подпирая кулаком щеку и обводя пальцами край бокала на слишком тонкой высокой ножке.

— Сам по себе нет. Но что может быть поэтичнее воспоминаний.

— Только покончить с ними. Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук…

Ему налили. Аромат был действительно ничего, хотя Гастон не считал себя знатоком.

— Прошу. Правда, должен сказать, сеньор, что сорт стравеккиа может быть весьма крепким для иностранных гостей. Пить ее надо очень неспешно, чтобы распробовать.

— Не поймите это как оскорбление ваших традиций, но сегодня я пью совсем не за этим. Так что просто оставьте бутылку. И дайте нормальный стакан.

— Да, сеньор.

 

«Гастон…»

Она выключила приемник, оставляя его с тонким шумом алкоголя в башке, когда он поднялся со своего места.

Подошла.

«Дай свою руку…»

Вяло сморгнув, Гастон подчинился, позволяя женщине осторожно прижать ее к низу своего живота, чуть справа. И это прикосновение, хотя оно было даже не к коже, а через одежду, оставляло сильнейшее чувство неправильности природы того, что было внутри. Руку немедленно хотелось отдернуть…

 

Нет, — думал он, на ощупь идя домой и с ужасом понимая, как сильно колотится сердце.

Нет, нет, нет.

 

«Чувствуешь? — прислушиваясь к своим ощущениям спросила она. — Осталось недолго».

И тут он не сдержался:

 

— Эй! — он выкрикнул в ночь.

 

«Почему ты не сделала аборт?»

 

Нетвердо стоя в желтом пятне фонаря во дворе своего дома, он смотрел в темные окна на втором этаже. За время, пока он перся, его начало слегка отпускать, но сердцебиение все еще было пугающе быстрым. На самом деле, ему было ужасно страшно. Так страшно, что аж смешно.

Потом нащупал в кармане пару монет и, выбрав помельче, бросил в свое окно железку достоинством два чентизимо.

— Эй!!!

 

«Ты знаешь…» — отозвалась она в какой-то растерянности. Неравнодушная и отвергнутая самой собой.

 

На секунду он слегка испугался, что не рассчитав силы, расшибет случайно стекло.

— А ну заткнись нахуй, урод, два часа ночи!

Хозяевам не понравится…

— Пф-ф…

Он бросил еще монету — та попала по деревянной обшивке, но наконец за стеклом загорелся маленький свет, рама вздрогнула, и через подоконник перегнулась она.

 

«Я поняла, что я не хочу».

 

Это было бы почти романтично, если хоть на секунду забыть, кто они были друг другу.

— Гастон?

— Спишь? — брякнул он, шмыгая носом.

— Да нет, может немного, — проговорила она, пытаясь не сильно кричать, но и говорить достаточно громко, чтобы он ее слышал. — А ты что там? Ты в порядке?

— В полном! Кстати, я не сержусь, если что.

— Правда?

— Конечно.

 

«Тяжело объяснить…»

 

— Ты поднимешься? Или давай я спущусь, — она суетливо оглянулась за спину.

— Не, — сказал он и, покачнувшись, припал ладонями на колени, переживая приступ головокружения и тошноты. Закашлявшись и слегка отдышавшись, он выпрямился и продолжил, — я… Я, я под градусом… Лучше не надо.

Помолчав, женщина без тени даже малейшего недовольства, спросила:

— Тебе есть, где провести ночь?

А ему было где? Он лениво задумался.

— Да, есть.

 

И махнул ей рукой.

 

Ему не хотелось ничего объяснять, вообще ничего.

 

«Сколько я себя помню, я никогда не хотела детей. Но когда забеременела.. Это было... не просто частью меня. Это было частью не только моей природы, той природы, от которой мне пришлось отказаться,.. но и твоей. Той, которую я никогда не смогу сымитировать. И, — ее лицо исказило кривоватой ухмылкой, — я не знаю, может быть это самая искренняя моя часть. Глупо звучит, наверное…»

Не найдя, что ответить, и чувствуя сухость во рту, Гастон сказал:

«Я думаю, что ты придаешь этому слишком большое значение».

Эта прыснула, быстро смаргивая и потирая пальцами нос.

«Может быть ты и прав. Видишь, я тоже могу быть сентиментальной».

«Тоже?» — Гастон шутливо изобразил на лице удивление.

«О, да», — «Эй» опять засмеялась.

 

— Ребята, здесь Браун, — обрадованно сказал Паскаль, свешиваясь вниз головой с подоконника первого этажа общежития. Судя по выкрикам, минуту назад его пытались из него выкинуть.

Страдая от светобоязни, Гастон сообразил пару любезностей подошедшим удостовериться.

— Прывет-пр-рывет.

— Можно к вам?

— А чего? У тя ж своя хата, — самодовольно напомнил Мартин, явно пока не простивший ему последний конфликт.

Гастон простуженно съежился в куртке:

— Да просто.

Паскаль забрался обратно в комнату, так как его отпустили, и громко спросил:

— Инман, вход-то закрыли уже?

— Время-то сколько, конечно… — ответили из глубины.

— Бля, ну давай так, — и протянул руку в захват.

Гастон, зацепившись, оперся дрожащей ногой на стену и подтянулся.

— Блин, ну че ты…

Его крепко хапнули за шиворот, потом за ремень на штанах, затаскивая наверх, пока Гастон, не соскользнул с подоконника об пол.

— О, нет-нет…

Прямо на голову.

Сверху еще уронив на себя свое же бренное тело. Со всеми ногами там… Прости, господи.

— Еб твою мать, мужик, — подытожил Паскаль.

— Я в норме, я в норме… — заверил он, но подняться уже не сумел.

Руки под ним подогнулись и он опять хлопнулся лицом об пол.

— Мда, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, что он бухает, — сказали над ним.

С трудом приоткрыв глаз, Гастон увидел только отполированные носки чьих-то ботинок.

Смешок.

— Похоже наш американ бой пошел в разнос.

Его похлопали по щеке.

— Слышь, смотри на меня, ты что пил вообще?

— Похоже мы что-то пропустили.

— Так, оттащите его и положите в углу, — сказал кто-то. — Только газету под голову подстелите на случай если блевать надумает, а то убирать лень.

 

Его почти аккуратно отволокли, приподняв под руки.

Дернувшись от прикосновения к холодной стене Гастон рефлекторно сжался в комок, подгибая колени.

 

Уже уходя к себе, женщина, обернувшись, сказала ему короткую фразу:

«Гастон, этот ребенок будет любить тебя».

Получив в ответ:

«С чего бы ему вообще это делать...»

 

Он уронил лицо на бумагу и подсунул потные руки под впалый зажатый живот, стискивая себя под расстегнутой курткой. На краю разбитого алкоголем сознания, как на падающем флагштоке покачнулось воспоминание о смятом листе в урне почтового отделения, на котором было написано:

 

«Сегодня, 29 нояб. 1972г., у меня родился сын. Скажи маме сам, а то она с ума сойдет».

 

Он на самом деле… чуть было его не отправил.

Какой кошмар…

Мари сказал: он полночи стонал во сне. Что не удивительно, если сердце полночи колотится как отбойник. Симптомы похмелья, когда он смотрел на себя утром, тридцатого, были не так страшны, как могли быть, на щеке отпечаталась новостная колонка с первой страницы газеты, на которой он спал: Йемен принял решение прекратить стрельбы и наконец слиться в республиканском экстазе. Хоть у кого-то были хорошие новости…

— И все же, не делай так больше… — проговорил он, заглядывая в глаза своему отражению, с некоторой тревожностью вспоминая свою аритмию. — Тебе больше не восемнадцать.

На его просьбу недолго пожить тут, со всеми, Мари ответил согласием.

— Только проставься на вахте, ты же не будешь на полу спать?

— Давай я проставлюсь тебе?

— Хорошо.

За бутылку чего-то там, с наилучшими пожеланиями никогда больше не нажираться, ему подогнали матрасик, который он расстелил там же, у стенки, уже считая это место своим. Сменных вещей у него при себе не было, каких-то лишних эмоций и мыслей о будущем тоже, но зато у него был матрас, своя пайка, обогреватель и мартиновский «Сателлит».

Этого было вполне достаточно.

— Так значит, керамика? Дай потрогать. И дорого взяли?

— Тоже надо идти вставлять… Зубы сыплются как стекло.

На самом деле, в общаге он никогда прежде не жил, зная о местных порядках только со слов сослуживцев, но, как выяснилось, его информация от реальность была не так уж и далека.

— Не было ничего! Не было! — тряс кулаком Хейли.

— Да ладно тебе, давно твою историю прояснили, че ты ломаешься.

Тот обиженно взвизгнул:

— Да не трахал я эту блядь!

Фраза, точнее противная интонация которая у него получилась, не смогла оставить людей равнодушными, так что сразу была принята в обиход и применялась когда попало и как попало.

— Достали…

Хейли был рыжий, обритый, с двумя шрамами на башке и приводом по износу на месте службы. Доказать факт причастности не смогли, но из армии дурачок вылетел, а своими его история в первый же день разбрехалась с такими подробностями, что, казалось, он сам удивился.

Ему было двадцать три, и когда он пришел в допсоставе подразделения — кто-то его протащил, — народ согласился, что пацан слишком мелкий. И докучи тупой. Гастон был на стороне большинства, хотя сам, справедливости ради, первый контракт заключил где-то за месяц до наступления официального возраста и день рождения — двадцать пять лет — отмечал уже в труппе.

За местную фауну ему пояснял Бирих. Первый этаж — все свои, выше — достопочтенные комиссары и остальной офицерский состав, с которыми стоило пересекаться разве что в общей комнате.

С полицией отношения все так же были не очень, но если конфликты и возникали, то из-за чрезмерной чувствительности жандармов ко всяким шуткам про деньги, от которых не мог удержаться буквально никто.

Так Гастон думал, пока мельком видел, как Альдо — возрастной рекрут из новичков, чей голос всегда можно было узнать по характерному присвисту (у него отсутствовало три зуба в верхнем ряду), и Бет общались с каким-то молодым комиссаром без формы и правой рукой, обездвиженной в гипсе.

Эти трое, насколько Гастон мог судить по акценту, выхватив краем уха обрывок их разговора, были родом из одной области. Как раскидывает людей по жизни.

— ..они хорошие люди, просто вы, мерсенеры..

— Полегче, — Беттино слегка апатично зевнул, покачиваясь на ногах. Он держал в руке полную пепельницу, хотя никто из всей троицы не курил.

— Ты это забудь, где услышал.

— А что? — комиссар склонил голову.

— Слово не очень, — Альдо выставил руки, обозначая предел. — Между собой мы можем друг друга так называть, но когда это делают остальные, знаешь, звучит унизительно. Не для всех, — помахал, — но к нашим лучше его не используй. Наемник.

— «Наемник» нормально звучит, — кивнул Бет.

— Типа, да, мы не за идею, но это не значит, что…

— За другую идею. Гусик, гусик, а-ха, — засмеялся тот, подталкивая его локтем.

Альдо хрыкнул от смеха и шумно подтянул сопли.

— Да, гребаный, гребаный мерк.

На этаже у «гребаных мерков» везде было чисто. Даже на общей кухне, рядом с которой кто-то советовал не светиться и даже воздухом лишний раз не дышать из-за опасности быть методично припаханным чистить траву всякую или же корнеплоды, — в сочетании с мяском дешевый, доступный харч. Дежурные вроде смогли наладить режим, но жрать всем хотелось почти постоянно.

Те, кто властвовал тут над ответственностью, просили от постояльцев только одно. Соблюдать очень простое правило, которое называлось «Делай, что можешь». Стой на кухне, чини замки, меняй лампочки, мой полы в туалете, — делай, что можешь. Или вали. Гастон не особо любил казарменный образ жизни, но сейчас подобный подход оказался ему по душе. Он делал, что мог, что хотя бы был в состоянии делать, смотря между делом как над участком плохой проводки трудятся выпускник Йеля и техник, едва закончивший среднюю школу.

— Может монтеров вызвать? — предлагал престарелый вахтер, держащий стремянку.

— Спокойно, отец. Мы все сделаем…

В каждой комнате, отданной для своих, и в той, где обосновался Гастон, ютилось за раз от восьми до двенадцати человек. При отсутствии рейдов и патрулей основная движуха была на двухъярусных койках, которые тут называли «насестами». Кроме них в комнатах были лишь пара столов, несколько стульев и два умывальника в разных углах.

Все по-божески, остальные полезные вещи приобретались отдельно и за свой счет.

Как-то народ притащил телевизор — ажиотаж был невмерный.

«Вы что, ящик из общей комнаты сперли?»

«А мы вернем!»

Новостей всем хватало в газетах, но кто-то нашел по программе запущенное в самый поздний эфир кино с прославлением бандитизма и цветной легкой эротики. Гастон не особо был в настроении, чтобы смотреть, так что просто лежал и слушал, как время от времени аншлаг вразнобой восклицал:

— А-атас, они показали Денев в нижнем белье…

— Что он сказал? Что он сказал? Я не понимаю! Переведите!

Импровизированный дублер морщился, подбирая слова, и догонял реплики, без выражения надиктовывая под нос:

— «Нет-нет только не это тебе так просто не уйти за кого ты себя принимаешь шлюха возбудила меня и бежать…»

— Им вообще можно такое по телеку крутить?..

— «А... значит тебя нужно брать силой…»

— А Марсель-то вылитый Альдо, только ему новые зубы уже поставили, га-га-га.

— Тихо там.

— Пьер будет отнюдь не в восторге, когда узнает.

— Если узнает.

— Господи, а ведь они ее правда раздели… Денев действительно согласилась сниматься голой…

— Не удивительно, что Марсель влюбился в нее… У нее очень красивая спина… И мне нравятся ее волосы.

— Мда, порнография…

— Пуританская церковь не в этом здании.

Телевизор после киносеанса, конечно, пришлось вернуть, так как кто-то из офицеров нажаловался на вахту.

Поддержав обмен впечатлениями, Сантос расстроенно сообщил:

— Если честно, я немного не понял концовку… Ее муж в итоге стал овощем или нет?

— Нет, не стал, это тоже была фантазия.

— И в чем смысл?

— Раздеть Денев? — Паскаль забрался к себе на насест. — Богатая буржуазная сука просто хотела крепкого члена, вот тебе смысл.

— Нет, ты не прав, — осадил его Бирих, проходя мимо, к своей кровати. — Ее желание выражено вполне конкретно.

— И что это?

— Власть, Малыш, — и похлопал Сантоса по плечу. — Власть над другим человеком, абсолютная власть. Она думала, что хочет, чтобы властвовали над ней, знаешь, фантазировала о насилии и унижениях, но, побывав проституткой, поняла, что и сама неплохо справляется. И теперь ее мысли занимает, — он прищелкнул языком для выразительности, — совсем другое. Овощной Пьер бы зависел от нее полностью, и поверь, в таком виде она бы любила его больше жизни.

— Дела…

— Да, Северин — страшная женщина. А ты как думаешь, Браун?

— Я, — запнулся Гастон, немного давясь уже подостывшим обедом и убирая с прохода ноги. — Я не знаю. Я не вникал.

На порог залетел кто-то из пятой:

— Ребят, Никсон — человек года.

— А-ха-ха!

— Я, блядь, не верю…

Несколько человек протянули Инману деньги.

— Помянем профессию.

— В крайнем случае снова получим зарплату в лирах…

Под болтовню о финансах, Гастон, расчленяя в тарелке остатки лазаньи, не удержавшись подумал: все же, «Эй» совсем не была похожа на Северин, скорее уж на Марселя. А Никсон… в общем, черт с ним.

— Шестая!

— Да, детк!

— Кому-то из ваших звонок. Некая женщина, — Гастон сам неожиданно для себя приподнялся, опираясь ладонью на стол. Парень, поддерживая рукой штаны, посмотрел на огрызок бумаги, — Маккензи Сантос.

Ох?.. Вот как,… — он слегка потупился.

— Ищет своего мужа-дебила, по имени…

Его заглушил выкрик:

— Да ладно! Малышка Мак!

— Так где он?

— Топится в душе, крикни там, да погромче.

Сантос бежал галопом, судя по звуку.

— Быстрее, малыш!

— Дайте что-нибудь сверху накинуть, — послышался его взволнованный голос от двери.

— Не-а! Так беги!

— Уроды…

Потоптался и убежал.

— Давно ее не было слышно, — сонно заметил Мари с насеста, натягивая одеяло.

— Маккензи? Они что, не развелись до сих пор?

— Раз не развелись, значит всех все устраивает. Деньги-то Санта носит домой, че еще-то?

— Эй, Сантос! — кто-то выкрикнул в коридор. — Скажи Мак, что у нее все еще самые классные сиськи!

Раздался гогот.

— Пф, да сколько он может там приносить, я тебя умоляю.

— Тем более, что половину заработанных денег он тратит на шлюх.

— Мадридский двор.

— Маккензи была завидная баба, пока он не сделал ее терпилой.

Поколупав пустую пачку от сигарет, Паскаль вышел из комнаты. Гастон краем глаза заметил, как за ним увязался кто-то еще.

— Слушайте, да она сама небось шлюхует не меньше, нахер он нужен ей раз в три года? Она что ли дура?

— Не дура.

Обсуждающие расползлись по близстоящим кроватям, когда Сантос, явно замерзнув топтаться на вахте в одних трусах, босыми ногами прошлепал по комнате и, швырнув крохотное полотенце, которым вытирал волосы, принялся одеваться.

— И нет, не шлюхует, — его голос был ровным. — За ней присматривает моя сестра.

Молчание.

— Вашу мать, их там еще и двое!

— А сестра младшая или старшая? Сколько лет?

— А чем занимается?

— Старшая. Она играет. Олимпийский резерв.

Завалившись на покрывало, Сантос взялся за свою книжку, одной рукой придержав переплет, пострадавший от частых пинков по комнате под крики убрать с глаз долой фашистскую пропаганду.

Сам Сантос объяснял свое чтение Геббельса и причастных желанием выяснить, что движет людьми снаружи. В труппе к его увлечению относились презрительно.

— Диос мио! — передразнил его кто-то, всплеснув руками.

— А она за ней, это, прям во всех смыслах присматривает?..

Снова смех.

— Да нахер ваш телек, я этот сериал смотреть хочу…

Белый шум при включенном свете, и он — в центре проходного двора.

Законопаченный болтовней от любых мыслей настолько усердно, что временами ему начинало казаться, что он слышит в своей голове, как жужжат и прищелкивают постоянно горящие в потолке висячие лампы накаливания.

В такие моменты что-то внутри него порывалось уйти.

Его внутренний ритм был сбит и мысленные картины жестокости, которыми он пытался отвлечься, прячась от гомона где-нибудь на холодном пролете черного хода или в толчке, где некий инкогнито регулярно покуривал травку, выходили какими-то неприятными. А их участники сбитыми с толку. И музыка не играла.

Кажется, что-то похожее мучило его в армии, разве нет? Ведь именно из-за этого он, если мог, жил один? О чем они говорят? Зачем? Важно ли это? Какой в этом смысл? из-за этих вопросов ему с каждым днем все сильнее казалось, что он так и не смог приобщиться. «Нильс — не гусь, верно?»

Щемящее чувство. Все было так, как будто он встрял в дурацкую сцену военного черно-белого фильма. Ускоренная прокрутка, вокзал, белый шум; он стоит на платформе в толпе и смотрит вслед поезду, уезжающему на фронт, в окнах которого продолжают болтаться люди, трепыхаться ладошки, платки и воздушные поцелуи. Он смотрит, не отрываясь, толпа обтекает его, шурша как песок, провожает и провожает их в вечном цветении.

И из радио на вокзале звучит…

..другая песня, но голос тот же. Он не мог ошибиться, слишком хорошо помнил.

«Гастон…»

«Эй» в его памяти плыла и качалась в своем грубом танце. Тогда тоже пел «этот». Блюзмен, пожелавший остаться неузнанным.

— Мартин?

— Ау?

— Слушай, а кто это, ты не знаешь?

Подойдя, Мартин подкрутил ручку приемника, отчего в музыке проскользнули помехи.

— Сиксто Родригес. Его прошлогодний альбом. Нравится?

— О, — Гастон по привычке зашарил под грудью, потому что обычно хранил свой блокнот в нагрудном кармане, но потом вспомнил, что тот лежал в куртке. Запишет потом. — Я просто слышал его, но не знал исполнителя.

— Серьезно, ты его только услышал? — он удивился.

— Где-то месяц назад. А что он кроме соула поет?

— Блин, сколько раз тебе повторять, нет такого жанра как «соул», — Мартин, закатывая глаза, явно опять оскорбился.

Мартин, «диос мио»!

— Есть, иначе, что я, по-твоему, слушаю последние двадцать лет?

— Блюз, как я понял?

— Мартин, я не буду опять начинать с тобой этот бесконечный спор.

— Ребята, ребята.

Гастон заметил как к ним летящей походкой пристроился Альдо и — о, нет, — успел подумать Гастон, — одной рукой схватил его за голову. Второй — Мартина, так же.

— Ребят, давайте признаем, вы оба, да, и ты тоже, Росса, слушаете унылое говно.

Мартин, лицо которого пошло красными пятнами от клокочущей ярости, цыкнул сквозь зубы:

— Туше.

И скосил взгляд на Гастона.

Гастон, ответил ему таким же. Пускай и таким путем, но взаимопонимание было достигнуто: их объединяла унылая музыка и ненависть к людям, не умевшим держать при себе свои грабли.

Песня со взвизгом оборвалась на припеве, когда Альдо, чувствуя себя миротворцем, отпустил их и резко сменил частоту у приемника.

— И вообще, сегодня мы слушаем классику.

Мартин, остервенело отряхнув волосы и отклонившись назад, выглянул у Альдо из-за спины, сказав тихо:

— Ладно, напиши мне потом, что послушать из твоего «соула»…

В таком темпе, наверное, его пребывание здесь могло существенно затянуться. Если бы не тот случай…

— А почему кличка такая? Или вы, типа, Марио? — спросил Хейли.

Мари нехотя заворчал, так как явно не в первый раз слышал этот вопрос.

Народ в большинстве своем полуночничал, кто-то спал. Начиналось все общем-то безобидно.

— Он так-то не местный, — заметил Альдо, — лицо не то.

— Ну, почему?

— Покажи им, пусть успокоятся, — сказал Бирих.

Мари выдернул ноги из-под обогревателя и встал, задрав водолазку и майку под ней. Через всю грудь и живот у него была выбита очень подробная, но чуть расплывшаяся Мадонна, сложившая в умилении руки.

— Ого, мать твою.

— Потому что Дева Мария.

— Эх, с такой опознать будет как нефиг делать… Красиво.

Мари хохотнул:

— Как сдохну, уж точно будет плевать, кто там меня опознает.

— Ну-ка, дай посмотреть, — отделился от двери какой-то кадр.

Слегка примелькавшийся на общих вылазках одиночка, которого никто особо не знал, но и гнать смысла не видел. Свои есть свои.

Гастон наблюдал.

Навскидку он был с Мари примерно одного возраста, но тяжелее и коренастее. Непримечательное лицо, обожженное ухо.

— Что смотришь?

— Хм, да интересно, где и сколько этот товарищ сидел. Слышь, ты, язык, — окликнул он Бириха, впрочем, не отводя от Мари взгляд, пока тот одергивал майку, — у твоего друга случайно нету нигде на теле цифры «18»? А то мне прям интересно, уж не от «Мары» ли ты, Мари.

Отойдя, осклабился:

— Думаешь, если по струне сверху иглой забить — будет не видно?

— Кому надо, тот увидит, конечно, — ответил Мари, — да и я не скрываю…

— Ты — Джон Кэссиди, — перебили его.

Реакции зала на этот выпад конечно же не последовало, ну разумеется в труппе знали его настоящее имя. Джон, значит…

— В моей старой труппе о тебе говорили, — немного кичливо продолжал тот, — чем ты и твои люди занимаетесь. Это круто. Так и… долго мотал? — он оглянулся на остальных, ища поддержки в партере, но все зрители просто ждали, что будет. И Гастон тоже. Невербально Мари не подавал никаких признаков неприязни или агрессии, — ой, да бросьте! Вы, да хоть ты, язык, не задавались вопросом, каким образом Джон превратился в «Мари»? Это закономерный вопрос, разве нет? — и снова к нему, — а ты — везучий ублюдок! Не знаю, под чей бок тебя подоткнули, что ты умудрился чистым лицо сохранить, ну, кроме этого, разве что.

Он обвел пальцем обветренный, красный контур верхней губы:

— Этим ведь тебя там наградили?

Демонстративный тип! — Гастон даже почувствовал, как загорелся. И хотя сам он, будучи непосвященным во внутренние разборки труппы, был больше сбит с толку, но вот остальные… Малахольный товарищ почти вызывал у них восхищение.

— Предположу, что работу свою ты делал хреново.

Мари зажевал губу, пораженную герпесом, но потом усмехнулся, покачал головой.

— Что может быть отвратительнее, чем жить рядом с опуще…

И из-за его спины в придурка выстрелили два раза.

— Вашу ж дивизию! — выразили очевидно всеобщую мысль из коридора — одна пуля попала в дверь.

Хейли дернулся. Кто-то проснулся и вяло промямлил, едва ворочая языком:

— Вы совсем конченные? Кто-то, между прочим, со смены, мудаками не будьте, а?

— Инман. Зачем… — Мари посмотрел на него.

Бирих положил пистолет и уклончиво, почти в точности передав голос и выражение Марлона Брандо из его последнего фильма, заключил:

— Никогда не говори чужакам, о чем думаешь.

Ему хлипко поаплодировали: «Браво, Крестный».

— Не стреляйте! — повторил голос снаружи, а потом дверь с расколом от пули медленно приоткрылась. — Не стреляйте, свои! — Паскаль сперва высунулся на полдюйма в проем, еще раз предупредил и вошел, наконец заставляя себя опустить задранные почти что за голову руки. — Что за херня, я на две минуты вышел поссать, а вы уже кого-то убили! Кто это, блин?

— Хрен его знает.

— Смешная херня. Была. А-ха-ха!

Хейли, по виду впервые столкнувшись с подобным исходом, склонил набок голову, робко интересуясь:

— И что теперь делать?

— Убрать, — Бирих пожал плечами и, не глядя, бросил Мари: — извини, капитан.

— Инман, поставь водичку погреться. Кофе охота.

— Братан, помоги-ка…

— Ага.

С трупа сняли верхнюю одежду и обвязали вокруг головы, чтоб кровь не текла, затем тело за руки и ноги приподняли от пола.

— О, а давай его в пятую бросим!

Энтузиастов никто не стал тормозить, так что, как только убитого отволокли, все стало так, будто бы ничего не случилось.

— А если спросят? — Хейли почесал шею.

Сантос, зевая спросонья, бодренько подтирал тряпкой кровавый след.

— А мы не видели, — сказал Альдо, легкой рукой давая рыжему подзатыльник. — К тому же, у нас тут под боком целый кордон. Пусть они разбираются, от чего он умер…

В коридоре с паскудным выкриком хлопнула дверь:

«Сюрприз, суки!»

Грохот.

«Да что за еб твою мать!»

Офицерский состав в общем-то ждать себя не заставил. Инман выстрелил без глушителя, так что в течение минут двух жандармы в трусах прискакали с верхнего этажа.

— А ну, забирайте жмура своего! — крикнул кто-то.

— Да-да, — все еще неоднозначно поглядывая на Бириха, хмуро ответил Мари и вышел. За ним еще несколько — видимо до курилки.

— Эй, ты!

Беттино, поправив скользнувшие между рябых лопаток жетоны и католический крест, загородил собой узкий дверной проем, переступая по полу босыми ногами.

— Что происходит? Мы слышали выстрелы.

— Выстрелы? Мы не в курсе.

— Кэссиди, как там тебя! Эй! Кто из ваших стрелял?

— Ты это сделал?

— Да не трахал он эту блядь.

За дверью заржали.

— Он не из наших! — еще один голос. — Вы что творите вообще?

Другой:

— О, господи... Сообщите в убойный, у нас огнестрел… Ага… И труповоз закажите. А ты — стоять здесь. Вы все — стоять смирно.

— А не пошел бы?

Судя по интонациям, затаенная непримиримость вырывалась наружу.

— Я кому сказал: стой!

— Сгинь, бля!

— Лучано!

— Тебе смешно, я не понял?

— Ей-богу, как первый раз замужем. Да у нас тут у всех шесть приводов-две судимости в среднем на каждого. Или ты думаешь, он — единственный, кто здесь свое уже отсидел?

— Пушку, блядь, убери. Гнида.

— Давай, комиссар. Да! Я могу всех вас здесь положить — хер мне что будет! Меня ваши законы не покрывают! А вот ты, ты за меня так низко на нары присядешь… Да! Лет эдак на семь!

— Вот разорались… — Мартин, свесив ноги в носках со своей верхней полки, выковыривал сигареты.

Его сосед снизу натянул на голову одеяло:

— Козлы…

«Сто раз говорили, не курить в комнате», — «Да-да, я пока не курю…»

— А я тут одну историю вспомнил… — услышал Гастон, как заунывно протянул кто-то. — Давно, кажется, в труппе Денара, какой-то придурок то ли министра убил, то ли еще кого из верха. Не специально, по синьке. Так его тихонько лишили зарплаты за месяц и депортировали. Даже не разбирался никто.

— Да ну, скажешь тоже… Не его это была труппа.

Еще один:

— Кстати, я тоже что-то такое слышал.

— Ага, вы еще вспомните, как Денар со своими людьми вторгся в Анголу на велосипедах.

— А это вот, кстати, правда.

— Ага, конечно…

— Так Бирих не присядет в итоге? — говоривший понизил голос.

— Нет, не присяду, начальство меня развернет еще на входе в Централ, — сказал Инман, заставив их замолчать, и отключил кипятильник. «Ой, а мне кипяточку плесни?» — «Осторожно». — Эй, Браун…

Гастон догадывался, что он сейчас ему скажет, так что сразу же встал с лежанки.

Бирих к нему подошел:

— Я знаю, ты согласовывал все не со мной…

— Ага, я и сам понял, — он быстро, и не расчехляя, свернул свой матрас и затолкал под стоящую рядом кровать. Надел куртку, ботинки; Инман открыл окно, так что в комнату сразу пахнуло декабрьским воздухом.

«Блин, холодно!» — заныл кто-то.

— Если из-за случившегося начнутся проверки, тебя здесь быть не должно. Не пойми жест превратно.

— Без обид, о чем речь, — Гастон перебросил ногу через подоконник, затем вторую. — Шмотки верну, как выстираю.

И спрыгнул.

— Давай.

— Вали домой, янки!

Ругань даже отсюда было прекрасно слышно, но отрезвляющий холод за пределами этого странного мыльного пузыря, в котором он жил — сколько? Недели, наверное, две? — совершенно закономерно подтолкнул его к мысли, что ему наплевать на всех них. И, кажется, всегда было. Гудящий, несущийся вдаль состав, вслед которому он смотрел, стоя с самого края платформы, — потерявшая четкость и смысл, эта картина больше не трогала его сердце.

Он должен был возвращаться.

Транспорт, конечно, уже не ходил, — было поздно, — так что, Гастон, выдохнув изо рта облачко пара и посчитав, что утром уж точно будет готов, пошел в близлежащее круглосуточное заведение, где просидел, пока на улице наконец-то не стало светать.

Признаться, было приятно видеть ее… втянувшейся. Не в том смысле, что Гастон был сильно счастлив опять созерцать ее равнодушную плоскую физиономию, но ее растущий живот все это время вызывал у него нерациональную стойкую неприязнь. Хорошо, что теперь его не было.

Несмотря на осунувшесть, «Эй» сохраняла свое привычное амплуа. Она не спросила, где он, собственно, был, или почему не был дома так долго, — что там еще может спрашивать женщина на ее месте? Ей вообще, кажется, не было интересно, так что Гастон решил пока придержать свои оправдания.

Поеживаясь от прохлады, он прошел в кухню и сел вполоборота за стол. Задумчиво перебрал пальцами по столешнице.

Эта молчала. Похоже, «молчанка» была для нее любимой игрой в таких ситуациях.

— Ну и… как себя чувствуешь? — почесав нос, спросил он, решившись как-то начать. — Все же ты…

Родила, да…

Ему не хотелось бы знать, как и где именно она это сделала, хотя он предполагал — заметил плохо замытую кровь на полу в ванной комнате.

— Привыкаю.

Красноречиво. Что ж, судя по виду, она продолжала страдать разве что от бессонницы, хотя черт ее знает, с ее скрытностью как всегда сложно было судить.

«Эй», морщась, потерла рукой под грудью.

— Сложно?

— Ну… Мне чуть-чуть помогали.

Вот как! — он задумчиво опустил бровь.

— Кто?

— Я подружилась с соседкой снизу.

Это было… внезапно. Насколько Гастон мог вспомнить, этажом ниже жила какая-то немолодая, одинокая женщина, которая постоянно теряла работу и почему-то все время спрашивала его про состояние партии.

Что он мог сообщить? Христианские демократы совсем растеряли свое влияние в последнее время.

«Национальное право» — союз монархистов и неофашистов их почти вытеснил.

— Она меня научила, что делать. Ну и помогла купить тут вещей на первое время. И еды.

Черт… Гастон кашлянул с закрытым ртом.

— Помощь это хорошо… Хотя на твоем месте я бы был осторожен с соседями… Она партийка, как и многие здесь.

— Я знаю, как местные относятся к иммигрантам, — она помахала рукой, мол «Да-да…» — Я была осторожна. Я всегда осторожна. Просто она сама пришла и предложила помочь, а я не смогла отказаться.

— Рассказала ей небольшую историю?

— Да, — «Эй» чуть-чуть улыбнулась, принимая его интерес, — о себе, о том, как ты работаешь на благо нашей страны и не можешь быть рядом. Выглядела я при этом соответствующе, конечно. Хуже, чем сейчас…

— И как, проняло?

— Ты здороваешься, — похоже, что это ее слегка веселило. — Так что нравишься ей. Кстати, она считает, что ты из спецслужб.

— Ага, из контрразведки.

— Говорит, хорошо, когда рядом живет такой человек.

— Что ж… — при желании тетка могла сдать ее с потрохами, подумал Гастон. Или же умереть… Даже в ослабленном состоянии, эта могла всерьез навредить ей, он был уверен. — Придется отвесить ей пару «спасиб» по возможности…

Да…

В наступившем молчании, «Эй» пялилась на свои ноги в носках, выглядывающие из-под подола длиннющей шерстяной юбки.

Смотря на нее, сам не зная, зачем, он сказал:

— Меня долго не было… — и взглянул на нее исподлобья.

«Эй» преступила с ноги на ногу.

— Да, — кивула она, сведя брови, — но ты ведь предупреждал… Ну, что пропадать можешь. Помнишь? Я и не беспокоилась.

— Да, предупреждал…

— По правде сказать, — призналась она, не поднимая тупого взгляда от пола, — мне всерьез не помешает помощь со всем этим.

— Я помогу. Буду помогать.

— Спасибо. Правда… Ты хочешь… — вот так они наконец подошли к самому главному, подумал Гастон, чувствуя, как сжимаются легкие, а язык быстро сохнет во рту, — ты хочешь увидеть его?

Он закусил внутреннюю сторону щеки. Что ж, раньше, когда свидетель был молчаливым, его можно было не замечать, но теперь, когда он обрел голос…

— Я только переоденусь.

…вряд ли это было возможно.

Ладно-ладно, он в своей жизни ни разу не видел вблизи новорожденных детей. И ему не хотелось смотреть на то, что «Эй» всунула ему в руки, но он себя пересилил.

Вот тебе яркий пример силы крови… Смешно, но в нем она проявилась как следует: внешне мальчик не взял от него ничего… Черные волосы, желтовато-смуглая кожа…

Он не был пухлым, — Гастон, чуть склонив голову, попытался перехватить мимолетный блуждающий взгляд. И сильно радостным в общем-то тоже не был. Сглаженное легкой отечностью личико без бровей было каким-то странно худым для ребенка. Не то чтобы неприятным, но не имело ничего общего с тем, какими изображали младенцев на рекламных картинках к журнальным статьям, которые Гастон иногда видел в детстве; тогда рисованная реклама была еще популярна. Интересно, кому вообще пришло в голову, что шизофренично счастливые дети с красными, вздувшимися щеками, как будто засунули в рот пару теннисных мячиков, это то, что ты хочешь видеть за завтраком?

Мама тоже их не любила. Мама…

Гастон раскрыл было рот, совершенно не находя слов в еще большей растерянности, чем прежде. От напряжения, да и с непривычки держать что-то подобное, у него пережало спину и плечи. Прям как, когда ему в первый раз дали оружие. После парочки марш-бросков его руки едва поднимались…

— Он… Он не плачет, — наконец сказал он, изогнув брови. Скорее себе, чем ей.

Эта, взглянув на него, зашла сбоку.

— Я боялся, что он будет кричать…

— Он знает, кто ты… да? — ответила «Эй», осторожно кладя ладонь мелкому на живот.

Гастон поджал губы, когда тот в ответ дернулся.

— Я не думаю, что он понимает, кто я такой…

— Может и нет, — уклончиво протянула она, — но это твой дом. И твой запах знаком ему. Поэтому он не боится.

Запах… Не стоило ей акцентировать на этом внимание. Пока она не сказала, ему удавалось удерживаться от мысли, что ребенок, которого он держал на руках

(твой сын)

был не совсем человек. И, ведь… Черт…

Тем временем, мелкого, кажется, привлекли его волосы, вернее их цвет, так что он чуть-чуть задрал голову, нешироко раскрывая глаза. Узкий разрез, темно-карие, почти черные. Гастон дернул уголком рта.

Когда держишь на руках нечто, что обещает вырасти монстром, тебе волей-неволей хочется видеть хоть что-то, что будет напоминать тебе о его истинной сути…

Ведь так?

И тут у него аж в животе потянуло. Он сперва не обратил внимание, но как только увидел, сразу узнал, потому что наблюдал в зеркале, сколько сам себя помнил.

— …у него мои уши… — силясь произнес он.

И прихватил пальцами встопорщенное, как у него, и чуть вывернутое ушко, отчего мальчик, зажмурившись как от мигрени, попытался отвернуться.

— Нос, кстати, тоже не мой… — «Эй» улыбнулась, поводив пальцем по своей почти что отсутствующей переносице. Краем глаза Гастон с каким-то внутренним ужасом узрел, что она очень довольна его реакцией. — Он будет похож на тебя. Думаю, это будет заметнее, когда он подрастет.

И он подрастал.

В связи с этим им с «Эй» пришлось обговорить и несколько изменить правила. Да-да, пресловутое разделение обязанностей.

Почти все время, пока Гастон был дома, решая вылезшие бытовые проблемы, вроде возможности минимального отопления всей квартиры, а не только маленькой комнаты, куда переехал обогреватель, «Эй» спала. Просыпалась она только, чтобы покормить мелочь и принять таблетки, но на большее ее пока не хватало.

Выполнение мелкой домашней работы за ней осталось, но все остальные дела, требовавшие что-то носить, поднимать, наклоняться или ползать по полу, перешли на него.

К его крайнему неудовольствию реформы коснулись не только их личной совместной жизни. Забота о мелком тоже была теперь на двоих. Пока он работал, мелочь, до сих пор оставаясь придатком, неприспособленным к жизни за пределами ее тела, полностью находилась в ведении «Эй». Но в его выходные — родителя изображал он.

Где-то в среднем, учитывая, что Гастон был единственным, кто работал, нагрузка получалась примерно равной.

Эта не жаловалась. Гастон учился.

Несмотря на то, что диаметрально их мнения по части методов не расходились, споры у них случались, хотя и редко. В свое время не обошлось без увещеваний на тему, что эта затянула со сроками и мелкий так и не получил ни одной прививки, какие там делают детям в первые дни — часы — жизни.

«Эй» тупо уперлась рогом: вычислят, заберут в резервацию — и баста. И ее вместе с ним. Гастон помнил о смутной возможности установить «сумеречность» организма по анализам крови, но взяв во внимание практически нулевую осведомленность общественности о таких, как она, шарахаться от каждого шприца в округе было глупо. А тем более подвергать риску мелочь.

В конце концов ему удалось убедить ее, что если ребенка кто-то придет отбирать, то вероятней всего это будут ювенальные службы, если у кого-нибудь хватит мозгов настучать им о наплевательском отношении к здоровью малого, которому едва исполнилось несколько месяцев.

— Если он заболеет, его положат в больницу. Лечить его будет гораздо палевнее и дороже, чем лишний раз накинуть доктору за молчание, если он что-нибудь заподозрит. И да, извини, но пока мы живем на мои деньги, мы эту тему больше не поднимаем, все.

Его дедушка на всю жизнь остался хромым после полиомиелита.

Хорошая новость: «Эй» отступилась. Плохая: забота о здоровье мелкого — раз он такой умный, — целиком и полностью упала под его ответственность. Пришлось заниматься. Все равно ему тоже надо было обновить кое-что.

И не что бы Гастон совсем игнорировал ее опасения, совсем нет. «Эй» сложно было обвинить в излишней эмоциональности, когда дело касалось подобных решений; все же, несмотря на то, что ее осторожность граничила с качественной паранойей, которую надо было немного сдерживать, она была одной из немногих среди ее сумеречных собратьев, кому удалось удержаться в мире обычных людей. Уж в чем она разбиралась, так это в конспирации и в том, насколько она важна, если ты прячешься в стаде людей, будучи волком.

Из нее вполне мог получиться хороший внешний разведчик.

— Признаться, я думала, что ты будешь более…

— Брезгливым?

Женщина щупала новообразовавшуюся, общую тему для разговоров.

— Большинство моих сослуживцев как правило почему-то убеждено в том, что я жуткий педант, — пожав плечами, сказал Гастон.

«Эй» сдержалась, но в ее взгляде явно скользнул вопрос, заставив его продолжить.

— Но приходится жить с разными людьми и быстро мириться с их привычками… В моей первой труппе был один парень. Когда он пил, он сперва набирал воду в рот, гонял ее там, потом сплевывал обратно в кружку, и только потом уже выпивал. Это всех бесило, и это еще безобидный пример… У меня… не особо чистая работа, иногда в такое дерьмо занести может… Тем, кто служил в горячих точках, особенно не в городской среде, всегда есть, что рассказать… Бывает, народ разве что гной не жрет…

Эта его внимательно слушала.

— А с этим, ну… Он ничего с собой сделать не может. В отличие от взрослых, у него нет выбора, — продолжал рассуждать он, как бы между делом, — лежи себе да ори в надежде, что подойдут и спасут…

Без каких-то особых эмоций или усилий, уже выработав к непритязательному процессу отношение, как к разбору и чистке оружия, он ненапряжно упаковал мелочь в чистое.

— В общем, как по мне, взрослые люди могут быть более отвратительными. Да и предположу, что по опыту работы ты и сама знаешь…

— Есть, что вспомнить, — она явно смаковала лучшие моменты, — среди клиентуры всегда хватало мерзких типов… — но осеклась. — Прости, лучше не буду об этом. Не обижайся.

— Да ладно, я был одним из них.

— Это не так. То есть… Я хорошо помню, что у тебя были чистые, короткие ногти. Мне это очень польстило. В общем-то, с тобой это был один из немногих разов, когда я действительно работала с удовольствием…

— Я старался. Вот, результат совместных трудов. Держи.

«Эй» прыснула и взяла протянутого ребенка на руки. Гастон закатил глаза:

— Мне кажется, я теперь могу юморить на эту тему целыми днями. Но лучше пойду прилягу…

— Полежи-полежи.

Нерешенным, и наверное, самым проблемным на тот момент, когда сезонные дожди начали идти на убыль, оставалось одно.

«Ты уже придумала имя?» — спросил он через какое-то время после своего возвращения.

«Эй» сидела на своей кровати и задумчиво нянчила спящую мелочь. Он стоял, оперевшись спиной на косяк и сложив на груди руки.

«Надеюсь, не какую-нибудь глупость, он же будет носить мою фамилию».

«Я прикидывала варианты, но, кажется, это совсем не то, что нужно…»

«А у сумеречных что, детей как-то иначе называют?»

«Многие бродячие, ставшие меченными, носят как имена названия мест, где их поймали».

«Вот это как раз из серии глупостей».

Она задумалась еще глубже.

«Знаешь, думаю, я бы хотела, чтобы ты дал ему имя. Тебе, наверное, будет легче…»

Его думы на этот счет были ленивыми и скупыми. С имени началась бы привязанность к этому… существу, которой Гастон, признаться, совсем не желал, да и все имена, что приходили ему на ум, либо принадлежали его сослуживцам — незавидная судьба, либо каким-то знакомым из детства и юности, о которых ему не хотелось бы вспоминать. В честь своих родственников называть пацана не хотелось тем более, хотя какое-то время он всерьез думал над именем Роджер — в честь дедушки, — это имя ему всегда нравилось, но все же, этот вариант тоже пришлось отложить. Помимо всего прочего это было и вторым именем отца — свято место, как говорится.

Через месяца полтора в таком темпе, по факту уже весной, он неожиданно кое-что вспомнил. Спасибо Беттино, ведь именно на фоне рабочего разговора с ним, его зацепила одна идея.

В декабре, в первых числах, когда Гастон еще жил в общежитии, Бет, прихватив Альдо, свалил в самоволку в честь празднования Дня Сан Николо. Какой-то локальный католический праздник, но не суть важно. Среди своих было много католиков.

На пробу Гастон перебросил засевшее в голове имя на американский манер. Подумав, оставил во втором слоге характерную для итальянского написания одиночную «си». Не то чтобы он старался. Просто подумал, что за всю жизнь он не знал ни одного человека по имени Николас…

С Беттино кстати забавно вышло.

Без учета того, что он случайно стал «крестным», тема родительства неожиданно сблизила их, и на ее почве у них завязалось неожиданно близкое общение, хотя раньше Гастон по большей части его игнорировал. Бет — бледноватый цвет нации, всегда казался ему не на своем месте. Он был «обремененным», как говорится, но при том не в нужде. Из тех, кто дважды в год празднует именины каждого родственника, и вдруг меняет семью и детей на сомнительное по происхождению, недолговечное братство.

Среди своих за глаза Бету завидовали: такие, как он, если все-таки пробивались сквозь скепсис работодателя, в деле, как правило не задерживались. Они могли соскочить и никогда не вернуться; среди остальных, по статистике, самые высокие шансы. Гастон вот таких не имел.

Как же у них все сложилось? Беттино был первым, кто понял. В труппе Гастон о своем новом статусе не упоминал даже вскользь, но Бет смотрел неожиданно зорко и потому его раскусил.

Причина была прозаической: весной Николас неожиданно бросил грудь.

Почему он это сделал — было неясно, просто отказался и все, и это был первый раз, когда Гастон видел «Эй» в панике. Ее бесконтрольное состояние ужаса вылилось в то, что Николас явно в последствии начал страдать от тревоги, которой подпортил всем сон в течение следующих месяцев. Игнорировать его крики настолько, чтобы не просыпаться от них каждый раз, Гастон не умел. Жуткий звук.

«Не паникуй, «формулу» придумали как раз для таких ситуаций. Сейчас она должна быть получше, чем в моем детстве».

В его детстве это была вынужденная мера. Мама забеременела им весной тридцать девятого, когда они с отцом оба решили, что достаточно оправились. А в сентябре началась Вторая мировая война. Гастон знал, что при других обстоятельствах, она бы не променяла его ни на один из контрактов, подписанных УВХ-шниками, но тогда, спешно родив его точно в срок, она почти сразу вернулась к работе. С возрастом Гастон смог оценить иронию по достоинству: ему-то пророчили, что он будет похож на отца, но похоже…

«И не расстраивайся».

Эта молча сидела напротив, зажав дрожащие руки между коленей.

«Тебе так даже удобнее будет. И мне, кстати, тоже. Это не так уж и вредно, как все говорят. Как видишь, у меня от нее только дрянной характер».

Ситуацию удалось выровнять, как ему показалось, но вялые телодвижения в обе стороны, которыми можно было охарактеризовать их рейды в последние месяцев семь, сильно расслабили его организм, так что вынужденный прерывистый сон или вообще его отсутствие вскоре сказались.

Примерно тогда Бет его и спалил.

— Ну-ка, взгляни на меня.

— Что?

Участливо присмотревшись к его лицу, он заключил:

— О-о, этот взгляд… — покачал головой словно доктор, со знанием дела готовый поставить ему смертельный диагноз. — Я думал, что мне показалось, но нет. У тебя родился ребенок.

У Беттино своих было двое и от законной жены. Он любил их.

— Первый? — отрицать очевидное было бессмысленно. — Оно и видно.

Они немного поговорили. Потом еще немного. Беттино слегка виновато признался, что они спорили в труппе.

— О чем?

— Ну, наши давненько подозревали, что ты с бабой живешь, ну мы и поспорили, так, немножко. Я был за тех, кто так не считал, — похоже, он опасался его задеть. С чего бы это? — Знаешь, обычно о таком не задумываешься, а у тебя оказывается все серьезно.

По всей видимости, терзаясь легким чувством вины за это, — никак иначе объяснить его благородный порыв Гастон не сумел, — Беттино предложил отдать ему кучу мелких вещей, принадлежавших его второму, теперь уже подросшему отпрыску. Мол, третьего не планируем, бери, пригодится, один фиг без дела лежит.

— Слушай, ну, мне неудобно.

— Не отказывайся, если надо.

Гастон вздыхал и почти уговаривал того взять оплату, чтобы не превращать это в акт дешевого альтруизма.

— Бери. Возьми, я сказал, деньги лишними не бывают.

В конечном итоге он просто засунул ему купюры в нагрудный карман.

Беттино-родитель, как ему показалось, даже излишне старался его поддержать, испытывая к его положению глубокую нежную солидарность. «И мне было тяжело, но потом будет легче».

Гастону хотелось бы верить.

Как Бирих когда-то сказал в своем разговоре с Мари, те, кто перебежал на правую сторону, в один момент начали шевелиться.

В семьдесят втором их потуги над простыми людьми заимели определенный сексуальный подтекст: насильственность действий придала весу красным статейкам, пока итальянский народ тем временем нагибали. Нагибали нещадно.

Рабочий класс, зажатый в тисках центристов и апостолов Карла Маркса, свистнувших у столицы порядка восьмиста тридцати миллиардов лир, был на той стадии терпимости, когда сарай уже сгорел, а хату я сам поджег, чтоб не мучиться.

Воняло тухлятиной, причем, отдавая откуда-то с головы, так что шоу политических уродов, звездой которого последние года два были сросшиеся в случайных местах сиамские близнецы по имени Комми и Наци, продолжало радовать глаз, пока по всем СМИ транслировали их слаженную борьбу за внимание подыхающих от нищеты профсоюзов.

Тем было сложно их игнорировать. Пока левая сторона покусывала за задницу исполнителей правящей власти: полицию и военных, правая — без разбора убивала людей.

В июле семьдесят третьего из-за всей этой хрени половине его сослуживцев, и ему в том числе, сообщили о том, что в связи с обострением политической ситуации их командируют.

— И надолго?

Гастон собирал вещи:

— Месяца на три-четыре.

«Эй» кивнула в ожидании от него каких-либо указаний и взяла на руки Николаса, когда он подполз к стоящему на полу кейсу с оружием.

Пацан издал звук ржавой дверной петли, взбрыкнув пару раз и прикусив ее за плечо, но затем, видя, что мамочка не обратила внимания, мрачно обмяк. У него всегда было такое странное выражение на лице…

Гастон осмотрелся, потом, похлопав себя по карманам, вытащил и надел повязку на глаз.

— Значит, смотри, — сказал он, подтянув ремешки и выставляя все к двери. — За квартиру я деньги отдал, но оплата счетов останется на тебе. Проблем с этим быть не должно.

— Я знаю, кого попросить помочь, если что.

— Да. Так, что еще… Деньги на все расходы, плюс, немного на экстренный случай, у тебя есть, я посчитал там, должно все хватить, если не будешь транжирить.

— Ага.

— Ну, вроде все… Не потеряй опять телефон доктора.

— Да-да… Мы будем очень скучать… — тихо сказала она Николасу, — очень сильно… ведь так?

Увернувшись от ее близости, Николас протянул к нему руку, но Гастон его проигнорировал.

— А-х…!

Убедившись, что ничего не забыл, он открыл дверь и, вдруг ощутив какой-то порыв, обернулся еще раз.

— Эй, — он хлопнул женщину по плечу, отчего та, вскинув брови, уставилась на него.

Гастон похлопал ее еще раз.

— Я оставляю тебе приемник. Слушай его. И постарайся не привлекать внимания.

Уже пролетев половину лестничного пролета через ступеньку Гастон добавил, зная, что эта услышит:

— Я позвоню тебе через две недели! — его голос грохнул на весь подъезд, — Не забудь заплатить, чтобы телефон был включен!

А потом — романтика поездов. Гастон любил их.

— Берлингуэру не стоило этого делать, пока он в таком состоянии.

Альдо раскрыл на столе журнал итальянской коммунистической партии «Ринашита», купленный на вокзале, и постучал ногтем по нужной странице.

— Ему, блин, не стоило.

Все почитали: «голова Комми», товарищ Энрико Берлингуэр, вдруг разразился политоткровением в трех частях. Прямиком из болгарской больницы, где его собирали после автоаварии, произошедшей совсем не случайно по мнению многих. Бездоказательно, разумеется.

— Вот людей жалко, — говорил Альдо и трогал свой лоб. — Если его прикажут убрать прямо там, на гражданских никто и не взглянет.

Будучи молодым, Альдо отметился на гражданской войне в Индонезии. Входил в сокращенный и обновленный армейский состав, сформированный генералом-майором Насутионом для борьбы с кем бы вы думали? После, вернувшись на родину, Альдо вышел из дела. Продержался в завязке почти что пятнадцать лет и вернулся. И был одним из немногих, кому действительно не было все равно на судьбу своих соотечественников.

Остальные вносили в поездку здоровую атмосферу.

— Вы знаете, господа, мы обладаем редкой возможностью, узреть своими глазами Корпус Карабинеров.

— О-о!

— Их доставили сюда прямиком из Кальяри.

— Поразительно!

— И совсем скоро мы сможем увидеть их в действии.

— Боже, Инман, полегче, а то у меня от перспективы в один толчок с такой элитой ходить аж погоны краснеют.

Поезд нес их. «Сателлит» умудрялся играть Джетро Талла в такт стучащим колесам, и все ему подпевали, ну, «подкрикивали». Хейли, как выяснилось, пел чище всех, пока Сантос выдавал гитарное соло на кейсе своей винтовки ЦЕТМЕ-А. Инман…

Инмана убили на второй день. Во время вооруженного столкновения.

Гастон видел, как он умирал от открытой черепно-мозговой травмы, нанесенной каким-то обломком, он пытался что-то говорить, держа сидевшего рядом Паскаля за рукав, его левый зрачок растекся в глазу; а потом замолчал.

Замер с приоткрытым ртом, в который с верхней губы капала кровь, ручьившаяся из носа.

Еще двоих из соседнего отряда убили с перерывом через несколько месяцев. Сорок восемь человек смешанного состава получили ранения разной степени тяжести. Малыша Сантоса в критическом состоянии из-за осколочного ранения в брюхо в реанимацию увезли почти сразу.

С ним еще нескольких. Все надеялись, что хотя бы его удастся спасти.

К людям на другой стороне — ничего личного. Все причины, мотивы — все было известно заранее и даже опубликовано, и не раз. «Бунт против несостоятельной власти», все старые песни о главном, поменялся только язык, на котором та власть говорит. Гастон все понимал. И никого не винил, даже когда из него выдирали слепую, засевшую гадину.

Пулю затормозила лямка бронежилета, но сдержать не смогла, так что тридцатый калибр с академической точностью, словно по книжке, вошел ему в мясо, где и увяз, почти что пробившись наружу. Верхняя часть трапециевидной мышцы, левая сторона.

Черт, это не было первым его ранением, но все же какие незабываемые ощущения может доставить впившийся в тело кусок свинца массой девять и тридцать три грамма!

А ведь удавалось так долго этого избегать…

«У тебя как-то лицо изменилось…»

«Эй» стояла подле него, задумчиво подперев подбородок.

Он вернулся домой в октябре, когда их отозвали. Вытряхнули из вагона, как из мешка, ушибленных от потерь в личном составе и мелких ранений: «Всем прийти на разбор косяков, работали отвратительно!»

«Просто волосы отросли».

Полураздевшись, он топтался в полутемной прихожей, небрежным движением убирал набок светлую челку, щурясь от идущего из большой комнаты сероватого света.

Этот стоял в нем; Гастон поднял голову.

За все предыдущие месяцы, когда он общался с ней только по телефону, он ни разу не спрашивал про него. Легко было поддерживать разговор, сводящийся всего к двум вопросам, один для него («Ты в порядке?»), один для нее («Тебе денег хватает?»), а тут, значит…

Поймав его взгляд, мелкий юркнул за угол, и Гастон на секунду почувствовал себя самозванцем.

— Николас? — подозвал его он, но видя, что Николас за импровизированным укрытием не шелохнулся, спросил, охваченный странным, неловким чувством: — Слушай, давно он ходит?

«Эй» помогла унести его вещи. Из-за ранения его левую руку пришлось обездвижить — пришпилить к переду кителя парой английских булавок.

Не дожидаясь ответа, Гастон снова его позвал, чуть присев.

— Ты меня не узнал?

Судя по звуку, Николас потянул носом воздух. У него явно был насморк, что неудивительно, раз уж его нерадивая мать позволяла ему ходить босиком по холодному полу.

Озадаченный и тревожный, Николас сделал шаг из-за стенки.

Встав прямо, он проявил не слишком плотное, узловатое телосложение…

— Давай, иди сюда.

…тяжелеющие черты лица и полуживотные, едва осмысленные манеры, в чем Гастон лишний раз убедился, когда Николас, доверчиво подойдя, взял его дающую руку и начал обнюхивать кожу вокруг ногтей и почерневшую из-за въевшейся грязи ладонь.

Не выдержав, Гастон быстро зажал его нос между большим и указательным пальцами и потянул наверх.

— Люди так не делают, — недовольно сказал он, — слышишь?

И отпустил.

Когда эта вернулась, Гастон мрачно думал о том, что сейчас сделает ей хорошенький втык. Какого черта она не купировала у него эти отвратительные привычки?

Николас, к его удивлению, кажется, не был обижен на грубость, так как сразу же попытался влезть ему на ногу. Гастон досконально ощупал его холодные пятки, чтобы удостовериться, а потом за шиворот маечки оттянул его от себя.

— Нет, на руки не возьму, — сказал он, поднимаясь и отправляясь на кухню.

С «Эй» он решил позже поговорить, стараясь не слушать, как Николас у нее на руках разочарован его поведением. Ничего не хотелось, только залечь на дно.

— А что, спички дома иссякли? — Гастон порылся по ящикам в кухне.

— Нет, я убрала их. Туда.

Запалить колонку одной рукой было непросто, но он справился, удовлетворенно себе кивнув, помахал сгорающей спичкой, пока та не затухла, а затем бросил ее в стоящий рядом с плитой стакан. Никогда нельзя было слишком сильно скучать по горячей воде.

— …он? Гастон?

Иногда усталость не чувствуешь, пока наконец не садишься, протянув ноги.

От неожиданности он вскинул голову, отлепившись щекой от колена, о чем сразу же пожалел: шею слева тут же дернуло болью.

Его сразу немного пробрало, покрыв рябью гусиной кожи. Вода мягко била ему по ногам, а ватный горячий воздух тянуло наружу, в узкий дверной проем. Разморенный, Гастон понятия не имел, сколько так просидел, только помнил, что ненадолго закрыл глаза.

Женщина на коленях стояла рядом, сложив обе руки на влажном бортике ванны.

— Проклятье, чего тебе? — он вытер лицо распаренной, мокрой ладонью, чувствуя, как неважно побрит.

— Решила тебя проверить.

— Я в норме, не видишь?

«Эй» склонила голову набок, смотря на него в упор.

— Ты такой смешной, когда уставший… — снисходительно проговорила она, протянув руку. Ее ладонь скользнула вверх по его виску, поднимая и приглаживая скользящие между пальцев чуть влажные волосы.

Какого… хрена?

Гастон тут же крепко перехватил ее за предплечье. Ему очень больно было поворачивать голову к левому плечу, так что пришлось повернуться всем корпусом:

— Не делай так.

Возможно ему показалось, — на секунду задумался он, — но ее рука стала как-то плотнее и тверже с тех пор, когда он последний раз ее так держал. «Эй» следила за ним.

Он почти сразу ее отпустил, стараясь забыть о своем наблюдении.

— Тебе не стоит оставлять этого одного, возвращайся к нему, — и отвернулся.

Он прислушался, насколько позволял шум воды, но шлепанья ног по полу не различил, смутно начав ощущать что-то похожее на тревогу.

— Не волнуйся, он спит. Я его… угомонила слегка, просто мне захотелось побыть с тобой, здесь.

Гастон посмотрел на нее, как на ненормальную и хотел было задать вопрос: что, черт возьми, она сделала?! — но вместо это только украдкой, почти незаметно качнул головой.

— Я устал.

Спит так спит, она бы ни под каким видом не причинила Николасу вреда, — решил он. Она, конечно, безумная сука, но не настолько.

Черт возьми, не настолько…

Покоробленный этими мыслями, Гастон весь напрягся до кончиков пальцев, когда, намочив руки, «Эй» зачерпнула из ванны воды, сколько ее там набралось, дюйма четыре, не больше, и тяжело несколько раз провела ему вдоль позвоночника. Через обе лопатки. Под мышками.

— Я вижу… Все прошло не так гладко, да?

Было не то чтобы неприятно, но ее прикосновения его как-то слегка угнетали. А может быть усыпляли.

— Не должно было, — глухо ответил он, не противясь. Эта мягко намыливала ему голову. — Но так получилось… Убитые есть…

Легким надавливанием на затылок, она чуть склонила его вперед и смыла посеревшую пену.

Гастон снова вытер лицо, сморкнувшись от мыльной воды.

Отсыпался он не так долго, как бы хотелось, конечно, закрытая дверь в маленькой комнате, куда женщина предложила ему перебраться на время, от внимания Николаса его не спасла. Кто бы знал, что это так больно, когда тебе всей пятерней, как клещами, впиваются щеку.

— Что? — Гастон все пытался очухаться.

Николас, влезши на койку ногами, тупо смотрел на него, хмуря короткие, куцие брови. Полапал ведущей левой рукой небритость на его подбородке, дернул за волосы. А потом выдал:

— Папа?

С таким заявлением он бы его и мертвого поднял.

С его точки зрения, Николас рос весьма бесхарактерным существом — он его попросту не заимел, кем бы он не являлся. Видимо, дело было в Целебре.

Его мимикрия под человека, по большей части, была инстинктивной, — скачущий, неосмысленный взгляд его выдавал, но «отголоски сумеречной крови», что Гастон так силился отыскать, не проявляли себя. Николас, как подтвердил врач, развивался, как самый обычный ребенок. Не выделяясь ничем, кроме небольшого недовеса, которым, похоже, страдал с рождения.

Не животное, не человек…

«В ближайшие пару лет не жди от него чего-то особенного», — смешная! Не жди… Как будто он собирался. — «Наши дети такие же слабые и беспомощные, как и ваши».

Ее понимание собственной «мифологии» как всегда было довольно занятным.

«Не все сводится к Целебре. У нас тяжелая кровь и ей нужно время, чтобы созреть, но этого может и не произойти».

«Мы рождаемся другими, но не сильными, понимаешь?»

— Я думал, все сумеречные сильнее людей.

— Нет, — отвечала она отстраненно, — далеко не все. И есть еще кое-что…

Гастон старался не рыть глубоко, пока было можно, а Николас… Что ж, он был не виноват, что его юркий сперматозоид по неосторожности угодил в сумеречную зону, полную каламбуров. Его появление, как и он сам — недооформленный сгусток дурной, разбавленной крови, — были лишь следствием, а не причиной. Что уж поделать…

По крайней мере, Николас от своего состояния не страдал, чем, в целом, избавил Гастона от лишнего беспокойства.

Ну, как ему показалось.

Он не был врачом или ученым, конечно, но потом, много лет спустя, пытаясь во всем разобраться, приходил раз за разом к неутешительным выводам.

Очевидно, что Николас не был рожден глухим.

«Мне показалось, или он стал плаксивее, чем обычно?» — Гастон тогда чуть не поддался порыву взять мальчика на руки.

Он старался не делать этого, как минимум — делать это не слишком часто. Может быть, он немного жалел его. Николас развивался как человек, при этом частично им не являясь, кто знает, каково это было? Неполноценный, с какой стороны не взгляни, казалось, он рос, будто бы потерявшись в своих ощущениях, и его вялая, недоуменно-тоскливая маята порой становилась невыносима.

«Э-эй!».

Это они упустили момент, когда все началось. Хотя, спустя годы, пожалуй, он думал об этом гораздо спокойнее.

Самым обидным являлось то, что эта дура тогда ему совершенно не помогала.

«Эй!»

«А?» — отвечала она, прислушиваясь к его голосу, будто пытаясь понять, реален он или нет. Замкнутая в своей апатии. — «Я не знаю… Наверное».

Она была бесполезна. А ее странные «состояния», проявившиеся в тот год, выводили его из себя.

Он злился. Таким же, немного бессильно-ребяческим гневном как в тот момент, когда осознал, что его правый глаз безвозвратно утрачен. Ей стоило сразу сказать ему, но к тому времени, когда «Эй» впервые заговорила о «компенсации», их отпрыск уже перестал откликаться на обычную речь.

В отличии от его матери, сам Гастон убедился, что Николас игнорировал именно выкрики со своим именем, но, как ни странно, не самих говорящих. Втихаря уже будучи тяжело тугоухим на обе стороны, Николас в целом охотно шел на контакт и всегда отвечал, если ему задавали вопрос напрямую.

Подозревая неладное, Гастон иногда немножко сильнее хлопал дверями, поглядывая на реакцию. Ронял на пол вещи. Чуть громче, чем нужно, делал свои шаги у него за спиной. Эта игра «в тяжелые звуки» мелкого забавляла, и он был рад еще «поиграть», когда Гастон уже прямо ему предложил.

— Смотри, Николас, — он привстал на колено напротив него, отвлекая от ковыряния половиц. Тот попросту водил пальцем по затертым стыкам орнамента. — Это такая игра.

Непривередливый в том, чем играть, (как-то Гастон почти два часа занимал его, снова и снова вдевая шнурки в ботинки), Николас согласился.

— Я скажу тебе слово. Любое. Тебе нужно всего лишь повторить. Сделаешь? — Николас чуть покачивался, смотря на него, как будто решая, какая игра интереснее. А может быть он усмотрел что-то в его лице, черт поймет. — Николас?

Тот немного рассеянно покивал:

— Хорошо.

Обычно его отношение было скорее пренебрежительным, но сейчас, действительно (и уже достаточно долго) ощущая нутром мрачное беспокойство, Гастон воспринял затею с достаточной долей серьезности, чтобы прикосновение было негрубым. Он был, черт возьми, почти аккуратен, закрыв ему левое ухо, крепко прижав ладонь к голове. А потом, наклонившись к нему с другой стороны, шепнул первое, что подбросила память.

Николас был в восторге, завороженный, вот только, похоже, не словом, а его пальцами у себя на затылке, примявшими волосы. Виданное ли дело? Он все еще был достаточно мелким, чтобы все на земле, включая чужую ладонь, казалось ему непомерно огромным. Хотя, так и было.

— Николас, повтори, — и Гастон отнял руку. — Николас, что я сказал?

— Я… — Николас заозирался по сторонам, заломив губы, и его взгляд, и без того слегка туповатый, стал совсем мыльным, блуждающим. — Я не знаю. Скажи еще, ладно?

— Ладно, еще раз.

Гастон повторил процедуру. Снова на лево. На право. Он говорил с ним, наверное, час, а потом уже врач подтвердил. В отличие от Гастона, Николас был еще слишком мал, для таких осознаний, но вместе с этим диагнозом вскрылось еще кое-что.

«Но он отвечает, если с ним разговаривать. Ну, прямо, лицом к лицу. Не с первого раза, бывает, но, если, как вы говорите, он растерял слух настолько, что уже все, напрочь, то как?»

«Я предположу, что как и многие люди с подобными патологиями, он может читать по губам».

Уцепившись за это предположение, Гастон начал медленно сопоставлять доводы в его пользу. Убедившись, что он не смотрит, Николас, почти что задрав колени к груди, полз на жопе от края стула назад. «Только не в обуви,» — Гастон придержал его за лодыжки.

Врачиха пускалась в доступные объяснения о том, как это происходит:

«Освоение речевого аппарата начинается с копирования артикуляции, но со временем, зрительно мы, слышащие, не полностью, но перестаем связывать звуки с движением губ. Поэтому людям, теряющим слух уже в зрелом возрасте, очень тяжело вернуть этот навык, в то время как детям, которым свойственно обращать большое внимание на лицо родителя, он дается гораздо проще. Хотя в отношении таких малышей, как ваш, у которых формирование речевого аппарата еще не завершено, можно говорить о том, что в попытке адаптироваться к новому восприятию, в их развитии происходит небольшой… откат и…»

К специалисту, когда ситуацию прояснили, Гастон его не повел. «Симптомы типичны», что-то там про природу и полную глухоту в будущем, бла-бла-бла, — он не думал, что ему хватит сил слушать все это еще раз.

«Эй», черт возьми, — как же его распирало от злости. Она была дома все время, она знала, наверняка ведь! Гастон был готов задушить ее к чертовой матери, но решил сперва посмотреть на реакцию, особенно, по возвращении, когда выяснил, что этой дуры нет дома.

Гастон тогда сел в свое кресло и, легко подняв Николаса, усадил себе на колени. Тот спросил, что они будут делать.

— Подождем маму, — ответил Гастон, перебирая пальцами дробь.

Ну, они поругались тогда. Без криков.

«Я же просила не материться при нем».

«А ничего. Он не услышит».

Гастон хотел наорать, о-о, как бы он хотел вытрясти из этой суки ее сраное спокойствие! Однако, выяснив суть проблемы, «Эй», как была нераздета, в пальто, опустилась на корточки перед мелким. Ласково потрепала за щеки.

И придурковатым, искрящимся голосом, просипела:

— Вылезла наконец…

Гастон тупо взглянул на нее, покачнув отяжелевшей башкой:

— Знаешь, что…

— Гастон, ты просто… — она вскочила, разворачиваясь на каблуках, и всплескивая руками. — Я так боялась, что у него будет то же, что и у меня, но…

Гастон ничего не хотел знать о ее чувствах. Он так устал, он так устал от всего этого дерьма:

— Мне кажется, ты не совсем понимаешь…

«Эй» подлетела к нему с таким взглядом, будто бы, разорвав цветную бумагу, только что получила самый желанный в жизни подарок. Вот только он ее радости не разделял.

— Все благодаря тебе! — взяв его руки в свои, она чуть надавила большими пальцами в середины его ладоней.

И рассказала про «компенсацию» — побочный эффект Целебры, которым все монстры расплачивались за силу. Такие, как она. И такие… как Николас.

— Ты знала, что это случится? — проронил он, словно песка насыпал.

— Я не знала, Гастон. Вернее, не знала, как именно. В виде чего. Я не хотела тебя пугать, ты даже представить не можешь, насколько коварная эта дрянь. Она способна убить. Но ты…

Коварная дрянь, значит… Когда она попыталась приникнуть к него груди, Гастон ватно отставил ее от себя и развернулся на выход. «Эй» за ним не пошла, так что он со спокойной душой весь вечер торчал на лестничной клетке, сидя на коврике для вытирания ног, и посасывал содержимое фляги.

«Врожденные уродства», «недоразвитость»… — об этом ему говорил,… господи, как же того парня звали. Его предупреждали.

Гастон больше не злился, так, думал о том, о сем. Что толку было талдычить, что у ее вида буквально любые проблемы были «из-за Целебры…» Из-за Целебры, ха… Он не знал, может быть он невнимательно слушал ее. Все, что «Эй» рассказывала о Сумерках, в его понимании было о «чистокровных», таких, как она.

В отличие от нее, Николас пусть и частично, был человеком. И из-за Целебры, он, в общем… — Гастон вздыхал, немного запрокидывая назад голову.

Увы, безвозвратно.

Он смирился в конечном итоге, а что было делать? — смирение напоминало рассасывающийся синяк на сердце. Старался жить дальше. Николас, судя по перспективам с его диагнозом, вероятней всего был потерян, — в задумчивости Гастон надавливал пальцем на свое медленно заживающее ранение над лопаткой. Кружочек лоснящейся кожи. А «Эй», ну… Гастон попросту не хотел лишний раз ее трогать.

— Гастон.

— М?

Николас, сидя возле него, катал по столешнице шарик хлебного мякиша.

— Попробуй сделать вот так, — Гастон условным движением обратил его взгляд на себя и придал мякишу форму кубика, положив его перед ним. Николас что-то хмыкнул, поморщившись и потер глаза кулаками, прежде чем снова взялся дербанить лежащий рядом батон. Гастон, покуда сидел с ним, просто хотел насушить чуть-чуть сухарей.

Эта стояла в дверном проеме.

— Я хочу, чтобы ты пошел сегодня со мной.

— М-м, — протянул он, надавив языком на обратную сторону верхних зубов, — а Николаса куда денем?

— Я договорилась. Соседка снизу с ним посидит, это только на пару часов. Пойдем, пока не стемнело.

«Эй» попросила его сходить с ней за таблетками. Сказала, ей что-то тревожно, хотя раньше спокойно ходила одна, обходясь без эскорта. Стабильно, как по часам, каждые три месяца она тащила в подкладке пальто несколько пачек налички, чтоб обменять их на пару-тройку оранжевых баночек с красными метками.

«Мисс Богачка!» — шутливо подбросил он как-то раз. Было дело, что предложил отнести ее вещи в химчистку, мало ли надо, на что она согласилась, но минут десять потратила, чтобы вспороть из подкладок все тайники. Его замечание про богатство немного ее смутило.

Будучи без настроения, он все-таки согласился. Тревога? — бывает.

Николаса заслали к соседке с должной торжественностью и в глазури из осторожных предупреждений. На третьем году жизни ребенок наконец осознал, что ноги ему даны не для того, чтобы бесцельно шататься на них из угла в угол. Удивительное открытие. Нет, для своих лет, Николаса было сложно назвать неуклюжим, но его чувство границ окружающего пространства, может быть из-за отсутствия слуха, развито было ужасно слабо. Никак иначе то, что он умудрялся влетать буквально во все, Гастон просто не мог объяснить.

Неторопливо шагая по улице рядом с ней в расстегнутой куртке, он вдруг пришел к мысли, что даже ни разу не представлял, как вообще выглядит точка сбыта. Фантазия нарисовала ему окошко похожее на бойницу, запаянное решеткой, как было у них в арсенальной, и выдачу наркоты по талонам. Но на деле они пришли к самой обычной аптеке. Даже зловещности никакой, — он признался себе, что немного разочарован, и молча поднялся за ней по ступенькам крыльца, ведя рукой по перилам.

Из дверей в явном расстройстве на них вылетела молодая турчанка: волосы собраны, мышиный нарядик.

— Я не смогу, — бормотала она, соскальзывая со ступенек. — Я не смогу, я не смогу здесь.

«Эй» проигнорировала ее, отступая. Девочка перемахнула через проезжую часть, вызвав ажиотаж на дороге, и скрылась.

Внутри тоже не было ничего криминального: яркий свет, полы чистые.

— Деда! — позвала «Эй» на итальянском, постучав костяшками пальцев по стеклянной витрине.

«Нонно!»

Гастон осмотрелся: в углу, на пластмассовом стульчике, стоящем под информационными плакатами про поддельные вакцины и порядок выдачи лекарств по рецептам, сидел скромно и не по сезону одетый молодой мужчина.

«Нонно!»

Просто сидел. Глаза на горизонт, как у крепко сконтуженных, на морде пластыри.

— Ох, он опять здесь, — заметила «Эй» вслух, отходя от прилавка. Потом сказала громче: — Он опять убежал, да? Я слышала, месяц назад его сбила машина.

— Его родителям повезло, что он всегда прибегает сюда… Я уже позвонил им, — сказал голос. Смягченный акцентом английский из недр витринных рядов, снисходительно старческий, но все еще сильный. Потом за прилавок вышел владелец. — Они скоро его заберут…

— Привет, Андреас, — «Эй» махнула сидящему, вытащив руку из кармана пальто.

— Привет, Андреас, — отозвался не-мальчик-но-муж, качнувшись как механическая кукушка в часах. — Привет, Андреас.

Ку-ку!

Гастон со спины наклонился к ее уху, прикрытому чуть завитыми волосами, и спросил шепотом:

— Эй, он ведь тоже…?

Эта чуть к нему повернулась:

— Иногда компенсация бьет не по телу, а по мозгам. Это хуже всего… — одними губами сказала она. — Не смотри.

Гастон, выпрямляясь, перевел взгляд.

— О, нет, нет...

«Нонно» был в том возрасте, когда, как принято говорить, человек «растет вниз». Все тело тянет к земле, но порой даже это не может скрыть выправку и манеру держаться.

Словом, Гастон очень ясно увидел, каким он мог быть лет тридцать назад. И он был уверен, что не ошибся, увидев военного.

Складывалось ощущение, что этот человек был единственным, кто здесь работал, что заимело следы на подтекшем лице. Усталость. От особого контингента.

Дед недовольно махнул рукой:

— Мы это обсуждали. Я не хочу, чтобы ты приводила сюда клиентов.

Захотев возразить, Гастон открыл было рот, но:

— Он не клиент, — «Эй» чувствительно сжала его двумя руками под локтем. — Это — новый владелец.

Потом отпустила.

Какой еще, к черту, владелец! Ладно она при нем порола свою чепуху, но на людях? «Нонно» долго смотрел на нее, словно пытаясь понять, а потом с удивлением уточнил:

— Неужели ты продала свой контракт?

«Эй» хмыкнула, пожимая плечами:

— Так получилось.

— Времена меняются… Вот уж не думал, что ты однажды все же решишься на это…

Казалось, он был обрадован этой новостью, и, черт возьми, судя по ее виду, он ее только что похвалил!

Гастон чуял, что надо вмешаться:

— Вы… вы один из них?

— Что? — дедок замер с учетной книгой в одной руке и с очками в другой, — о. Нет. Нет-нет-нет.

— Нонно — обычный, — эта сдержанно улыбнулась, обернувшись к нему, — как и ты. Мы знакомы много лет.

— Они все… зовут меня так. Их было много, — медленно проговорил он, на мгновение потеряв ясность во взгляде. — Больше, чем можно уместить в жизнь…

Когда он подозвал «Эй» к себе, Гастон снова в раздумьях отвлекся на не-человека в углу, краем уха расслышав едва-едва:

— У меня для тебя плохие новости.

Этот, Андреас, — размышлял он, — явно был ненормальным, если не сумасшедшим. Но если он — Сумерек…

— Это все, что у меня есть, ты забыл, сколько я тебе заплатила?

— Этого не хватает.

…значит, что он сохранял свою силу при этом? Хуже действительно не придумаешь.

— Ты знаешь, не я устанавливаю цены, Целебры мне доставляют лишь столько, сколько возможно на данный момент. В Эргастулуме сейчас неспокойно.

— Но я-то здесь, а не в Эргастулуме! Черт!

Словно почувствовав что-то, мужчина на стуле вцепился себе в вихры и зашелся протяжным:

— Но я-то здесь… Зде-е-е-есь… — и из его глаз потекли слезы.

Гастону еще никогда не хотелось так сильно себя ущипнуть — дикость какая-то, словно бредовый сон, а потом одна фраза:

— Ну-ка, замолкни! — и сопли в углу прекратились.

Поморщившись от собственного голоса, «Эй» склонилась вперед, навалившись всем весом на деревянный прилавок. Переступила на каблуках.

— Сколько на этот раз продержаться?

— Два с половиной месяца, может три, но не меньше.

— Два или три…

— Я поставлю тебя в начале очереди на следующую партию. С деньгами поступим так: оригиналы отдай своему ребенку, пока его дозировка мала, ему хватит. Сама принимай это, Целебры в них немного, но хватит, чтобы чуть-чуть протянуть. Справишься?

— Черт… Черт. Да.

— И еще кое-что… Ты, слышишь? Давай, подойди.

Гастон даже не вопрошал, зачем ему по карманам рассовывают таблетки как наркодилеру, просто сразу почувствовал: «Эй» была зла. Ее лицо было полностью недвижимым, но то, что творилось за ним, — словно полчище насекомых под кожей… О-о, он не мог видеть, но точно ни с чем бы не перепутал. Андреас, похоже, почуял именно это.

Затем ему протянули подвязанный тонкой резинкой «букет» — четыре обклеенных красным "маркера" толщиной в палец, или что это было. Гастон захотел снять с одного из них колпачок.

— Нет-нет, не открывай! — «нонно» остановил его, разворачивая в его пальцах пластмассовый корпус, вверх надписью.

Стоило догадаться…

Celebre UPPER, 01 mg.

— Как держателю ее контракта лучше доверить это тебе. Это автоинъектор, шприц, так что не открывай, он стерильный: игла, все. Они заправлены и работают идеально. Сумерки в периоды перебоев с поставками легко срываются, их зависимость это не то, чему можно противостоять, — «Эй» ничего не сказала на это, так что старик продолжил. — В этой инъекции концентрированная доза. Это Целебра в чистом виде, единственном, который до сих пор не научились подделывать. Если в следующие месяцы ее состояние резко ухудшится, — дед кивнул в сторону, — вколи ей один такой, это важно, один. Инъекция сразу купирует приступ, вызванный нарушением режима приема препарата. Но помни, что это только на крайний случай.

— Я хочу иметь один при себе, спасибо, — ровно проговорила она и, не спросив разрешения, дернула шприц из его рук, сразу же пряча его в карман и скользя поворачиваясь на выход.

— Подожди меня там, — успел бросить Гастон, прежде чем она вышла, оставляя его наедине со всем этим.

— Чем-то еще могу вам помочь?

— Пачку пластырей, йод, будьте добры, — нужно было для Николаса. — И еще кое-что, но-нно.

Тот поморщился, доставая товар и пробивая его.

— Эргастулум… место, где вы берете Целебру. Что это?

«Нонно» выглядел удивленным.

— Почему ты мне не сказала?!

Догнав, он дернул ее за шиворот, заставляя прекратить бегство. Что ж, злить ее сверх имеющегося было опасно, но он был отчаянным парнем!

— Эй!

— Я собиралась сказать, когда придет время.

«Эй» мягкими пальцами отцепила его от себя, продолжив идти, смотря в землю.

— Отлично… И что, — протянул он слегка издевательски у нее за плечом, — ты… приперлась оттуда?

— Гастон, я никогда не была в Эргастулуме, — дрогнувшим голосом отмахнулась она от него, явно не впечатленная его тоном.

— Это не значит, что надо было молчать. Это важно!

Эта встала и резковато к нему обернулась:

— И что бы ты с этим знанием сделал? В суп его положил?

— П-ф, я бы, — замявшись, Гастон развел руки в стороны, — я бы хотя бы был в курсе, что в этой стране есть ваша чертова резервация!.. В четырехстах километрах от столицы…

«Эй» хотела еще что-то высказать, но, мотнув головой, шмыгнула носом чуть в сторону.

— Не будем спорить… Пойдем…

— Куда ты идешь, — почти простонал он.

— Будь рядом и не отставай.

Он остался. Пошел за ней. Порою оглядываясь назад и пытаясь прикинуть, куда несут ее ноги. Ладони в карманах, выдвинутые плечи, — продолжая кипеть внутри, женщина пряталась от разговоров, варясь в своих мыслях. Может, решила проверить другую точку, если такая была? — думал Гастон, ощупывая в кармане банку с таблетками. Шприцы он спрятал под грудью вместе с записной книжкой. Вся эта муть с «перебоями», с причинами неспокойствия в их резервации будоражила его голову, пока молча «Эй» перлась куда-то и перлась, не поворачиваясь ни на витрины, цвет которых, как он полагал, любила разглядывать, ни на прохожих.

На ее капроновых колготках была дырочка под коленом и Гастон думал об этом ей сообщить, когда поднял голову на то, что их окружало. Какая-то долбаная окраина.

— Эй, что ты, мать твою, делаешь…

Сплошной уродливый новострой, для социального расселения. Комуннальный рассадник, заклеенный пропагандисткой макулатурой. «Карманы», слепые дворы, переходы, законопаченные изнутри окна — рай для любителей уличных фейерверков, обожавших такие районы за огалтелое эхо, предупреждавшее всех об облавах, запутанность и невозможность быстро перетряхнуть многоэтажное здание от чердака до подвала.

В таких кирпичных колодезных стенах жилого массива под самое небо они и стояли теперь, благо до темноты еще было время и можно было не беспокоиться об отсутствии уличного освещения. Хотя в подобных местах время суток не так уж и важно, если шатаешься в поисках неприятностей.

— Зачем ты преследуешь нас? — громко спросила она на английском, тяжело встав на месте и оборачиваясь.

Она не заметила как Гастон закатил нахрен глаза.

— Тише-тише…

Какой-то малолетний придурок, несмотря на раздавшиеся в длину телеса и конечности, вытянул шею из-за угла. Ему не было и двадцати, но принадлежность к небезызвестной диаспоре уже пробивалась на смуглом лице со втянутыми щеками. Одежда с чужого плеча местами висела, местами была натянута слишком сильно.

Ромал выставил перед собой руки:

— Я не иду, просто... Думал, сородичи же, поможем друг другу, да? Чао…

«Эй» нахмурила брови.

— Ты можешь помочь? У меня денег нет, — затянуло оно, выворачивая карманы — на землю попадал какой-то мусор, — а мне доза нужна. То есть, не мне, не для меня. Дай мне хотя бы чуть-чуть, у тебя есть ведь?

— Ни у кого нет. Если был у нонно, сам знаешь.

Сумеречный... Гастон замер, придерживая дыхание. Его мозг пытался понять, за что зацепиться.

Ее сородич тоскливо сгорбился еще больше, хотя был по идее выше нее почти что на голову.

— Да брось, — его голос немного окреп. Он приблизился, — мы же собратья, мы должны держаться друг друга, чтобы тут выжить.

— Я с собратьями дел не веду, — холодно осадила она, ни дрогнув ни одним мускулом на застывшем лице.

— А с кем ведешь?

— Эй, — не выдерживая, Гастон взял женщину за плечо, ловя легкое удивление в ее взгляде. — Чего ты вообще здесь с ним разговариваешь? Пусть идет на хер, — и парню, резко: — слышал?!

— Какой-то у тебя… странный запах, — неожиданно сбил его с мысли пацан, вдохнув с подозрением носом воздух.

Гастон растерялся в словах. Кто бы сказал ему, что он однажды услышит что-то подобное.

А тот с удивлением продолжал:

— Ты ведь обычный! Почему ты пахнешь как сумеречный?

Гастон краем глаза увидел, как на этой фразе у «Эй» дернулась крупная жила на шее. Все, однозначно они были в заднице.

— О-о-о…

Товарища от осознания натурально перекосило, он вперился в них, а потом не своим голосом выдал:

— Фу, мерзость… — маска презрения отваливалась с него, обличая застывшего в ярости истукана. Он задрал подбородок, надменно вытягиваясь. — Ты из тех, что ложатся под человека.

И двинул на них.

«Эй» отвела ногу назад.

— Когда ж мусор, вроде тебя, мешающий нашу кровь с людским дерьмом, передохнет весь… Опуститься до такого… Что может быть более отвратительным, чем трахаться с обычным.

Гастон неосознанно выставил руки. К сожалению, «Эй» подтвердила его опасения:

— Он нападает. Приказ?

«Меня просто тошнит, когда смотрю на тебя».

С самого первого взгляда Гастон ни капли не сомневался: Сумерки были монстрами.

— Приказ!

— Черт возьми, нет!

«И знаешь, я сперва ебыря твоего грохну».

Эта бросила руку вперед.

«Хочу, чтоб ты видела».

И теперь ему выпал шанс столкнуться с этим вживую.

Раздавив хваткой его запястье в момент, когда этот козел попытался ударить, свободной рукой «Эй» вкатила себе укол прямо в шею. Резкий вдох-выдох:

— Ф-ха… Что ж, теперь, — сказала она, разжимая пальцы — корпус пустого инъектора отскочил от асфальта и откатился, — я имею право все сделать сама.

Если бы кто спросил у него, в чем заключалась их суть, Гастон бы сказал, что они были оборотнями.

Впав в секундное замешательство от ушедшей на глазах дозы, пацан и не понял, не успел среагировать, когда она дернула его за руку и он, словно мяч с перекрутом, расшибся об землю метрах в пяти от нее, влетев по инерции в дальнюю стену дома.

Не стой Гастон рядом, спустя время он бы, наверное, пришел к мысли, что даже видя все своим собственным глазом, выдал желаемое за действительное, но «Эй»…

Ее тело внешне оставалось нетронутым, никто не отращивал зубы и когти, но идеально притворная выправка, надежно скрывающая от мира ее истинный вид, расползалась под тяжестью ее силы, словно намокший от лимфы шов.

— М-м… — женщина хмыкнула, от плеча резким движением встряхиваясь до кончиков пальцев.

И, широко раскрывая глаза, занесла ногу, одним точным ударом ломая на туфле каблук. И на второй тоже, отрывая руками. Под кожей в месте укола, у нее набухал круглый, багровый синяк.

Видя ее состояние, даже трудно было представить, какое количество сил она прилагала все это время, чтобы непроизвольно не «перекинуться», — так он это видел. Чудовищный, доведенный до исступления самоконтроль.

«Эй» как прицелом сверкнула глазами. На мгновение застывая от осознания собственного намерения, а потом резко срываясь в атаку.

Как назло он не взял с собой пистолет...

Она мазала... Недостаточно опыта, прыти, что с ним приходит.

«Это», — кашель, — «это нечестно, подруга…» — услышал Гастон, когда двинулся по дуге от нее и потом быстро выбрался из «кармана».

За его спиной раздалась пара взмахов, тройка хрустких ударов.

Он не оглядывался.

Раздраженно:

«Я не дура драться с тобою честно…»

Здравый смысл подсказывал, что ему следовало бежать. Бежать и прятаться, как и было завещано предками, но, заняв позицию за ближайшим углом, Гастон почему-то не мог заставить себя ее бросить. Украдкой выглядывая, он пытался анализировать то, что видел, точнее, что успевал разглядеть. Как никогда за последние годы ему не хватало второго глаза!

Непоследовательная хаотичность их драки была ужасающей, подразумевая чудовищной силы рефлексы, но не объясняя его ощущения от увиденного. Даже животные не дрались так...

Безобразно.

Заныривая обратно, он слышал, как крошится асфальт и куски кирпича.

Они были безобразны.

— У тебя мало времени!

Крикнув это наружу, он вновь спрятался за угол и присел. По его скромным подсчетам, навскидку, в запасе они имели минут, может, семь, прежде чем гипотетический вызов пригонит сюда ближайший патруль и жертв станет больше.

Эта вскрикнула, — грохот, — задребезжала висящая над землей пожарная лестница. Гастон, оставаясь на корточках, не шевелился. Ему не надо было смотреть до конца, чтобы все осознать. Что даже, будь у него оружие на руках, оно не сыграло бы роли.

В академической технике ближнего боя, любой прием можно разложить на последовательность движений: два, три, шесть… В армии эти вещи доводят до автоматизма, но даже автоматизм в конечном итоге упирается в скорость реакции, которая у человека имела определенный предел.

За углом раздались глухие удары об землю. Или об стены. Что-то тяжелое то взмывало, то падало, сопротивляясь и отбиваясь азмашисто, злобно. Он закрыл глаз.

Их бой — это был совсем другой уровень.

Недосягаемый для него…

Признаться, его застали врасплох. Гастон дернулся в сторону, когда ее оппонент, спрыгнув сверху, — с седьмого? Девятого этажа?? —приземлился на ноги прям перед ним. Но прежде, чем Гастон смог принять стойку, прямой пинок в середину бедра выбил его правую ногу назад, свалив наземь.

«Че-ерт возьми», — мимолетом подумал Гастон, рефлекторно схватившись за нее, это мог быть перелом, стой он немного иначе. Удар этой сволочи весил, наверное, тонну, как у боксера в тяжелом весе.

«Нападает», — он успел вскинуть голову, успевая вцепиться в него и не давая себя отбросить, когда чертов урод рванул его вверх как будто в нем не было веса.

— Достал… тебя…

Гастон видел, как этот засранец гонит кровь из раздутых ноздрей, ну, из тех дырок, что были ими. Одна из его рук была сломана. Челюсть тоже, кровь шла из ушей, и один из глаз хоть и был, но уже вряд ли видел.

Эта дурында… — Гастон мимолетом припомнил выражение ее глаз. Она хорошенько над ним поработала: ее собрат будто попал под летящий на полном ходу грузовик, сделав пару мотков на колесах.

— Сука…

Ну, нет, — сцепив зубы, Гастон резко почувствовал что разозлился, — он не собирался давать ему шанс. Он видел, куда придется его удар, который скорее всего станет фатальным, и его это выбесило.

Вот, что в их «стиле» борьбы его так раздражало, — наконец осознал он, — ни «Эй», ни этот проклятый урод

не умели.

черт возьми.

драться!

И, не давая тому опомниться, Гастон перехватил его голову с размаху приложил лбом по лицу.

Оглушенный от неожиданности и боли, сумерек в исступлении попытался его отшвырнуть, но не смог справиться и удержать равновесие. Гастон тут же вырвался, откатившись, с внутреннем омерзением чувствуя как по лбу катится сумеречная кровь.

Момент был исчерпан.

— Эй, Жанна Д’Арк! — выкрикнул он, оборачиваясь.

И дал деру.

На адреналине он даже почти не хромал, настолько не думал про боль.

Еще бы, настырный ублюдок с каким-то отрывом в секунды летел прямо следом за ним, очевидно, от ран даже толком соображая. Гастон видел ее, «Эй», уже без пальто, нетвердо стояла в конце тупика, а потом подняла что-то прям из земли и, кажется…

«Вспышка спереди!» — только и промелькнуло в его мозгу. Он даже не успел осознать, что именно разглядел, рефлекторно, одним движением падая навзничь ногами вперед, когда женщина бросила нечто прямо в его направлении.

Удар за ним и все резко закончилось.

Металл захлебнулся ужасным скрежетом и замолк, как и тот, кто бежал позади.

Гастон слышал только свое дыхание. Лежал, словно лист, прижавшись боком к земле и не решаясь даже нормально вздохнуть:

— Мать твою… Пролетела прям надо мной, — он шокировано сказал сам себе, переворачиваясь на спину и подпирая бритым затылком голый, холодный асфальт.

Потом медленно сел. Почувствовал, что немного ушибся, когда упал, и наверняка содрал кожу под джинсами, а еще порвал куртку на локте.

Располосованная тут и там, обжимая себя в охапку, «Эй» прошла мимо, только сказав ему:

— Не подходи. Эта тварь еще не сдохла…

Гастон едва узнавал ее голос, когда она заговорила с лежащим.

Мать вашу, — он судорожно оглянулся, — видя чугунную ливневую решетку. Без учета броска эта хрень весила фунтов сто тридцать, и «Эй» ее бросила… в них.

Гастон встал, покачиваясь, на ноги, слыша сдавленный вскрик.

И, прихрамывая, подошел, в отстранении задаваясь вопросом, как этот хрен до сих пор мог там что-нибудь говорить, и шаря глазами по красному. Конечности гребанного балбеса беспорядочно двигались, а потом «Эй» быстро вскинула пятку и опустила ему на голову.

До этого он мог разве что нафантазировать себе что-то подобное, но его личные кровавые «музыкальные стулья», уютные, как домашняя порнография, никогда не были настолько... сырыми. Как реальная плоть. Увиденное совершенно не возбудило его, разглядывать не хотелось, и в смущении от своих обострившихся чувств, Гастон отвел взгляд, слегка жмурясь, принявшись вытирать кровь со лба рукавом. Он не отстранился, когда женщина робко взяла его руку под локоть.

С тем же успехом, они могли бы всю ночь полировать виски шампанским, а потом рискнуть утром добраться до дома и не умереть.

Собравшись, но все еще чувствуя в воздухе адреналиновое похмелье, охватившее ее сумеречное существо, Гастон без каких-либо мыслей прихрамывая пошел, подобрал с земли ее сброшенное пальто. Отряхнул, подержал, когда она завернулась, зацепляясь неловко пальцами за манжеты.

Не было смысла теперь говорить ей про дырочку на колготках, — подумал он, капрон на правой ноге был одной сплошной дыркой от самой лодыжки до середины бедра, на левой прилип к свернувшейся с грязью крови и держался только от этого.

— Можешь идти?

«Эй» как Золушка высунула ногу из развалившейся туфли и пошевелила голыми, побагровевшими пальцами. Нити капрона врезались в ее ступню.

— Да, могу, — она покивала.

Гастон заглянул ей в глаза и вытащил из кармана платок, подав ей.

— Вытрешь лицо? А то нас первый же встречный патруль тормознет, и придется сказать, что это я тебя так, — женщина начала быстро приглаживать волосы к голове и заозиралась в поисках хоть какой-то зеркальной поверхности. Гастон пальцем показал ей, где потереть. — Колготки сними, наверное, тоже...

Учитывая случившееся, она выглядела почти что неплохо, как он отметил уже по дороге домой, когда впечатления чуть ослабли и Гастон смог взглянуть трезво. Взъерошенной и напряженной. Обтесавшей углы, но сохранившей целым лицо.

«Надо избавиться от тела…».

«Ты вроде вскрыла канализацию…».

Еще в переулке он задавил в себе скомканный назидательный тон, поглядывая, как «Эй» осматривает разбитые ноги и слушая заверения, что беспокоиться не о чем.

«Его будут искать».

«Не будут...»

Бродячих не ищут.

Остановившись где-то на полпути перевести дух и оцепенело подергиваясь всем телом она с сожалением бросила обувь в пустую урну на улице, продолжая идти босиком.

— Это были мои единственные туфли…

Идя рядом, Гастон отстраненно сказал:

— Я куплю тебе новые.

Эта слегка усмехнулась:

— А говорил, не бросаться бездумно такими словами…

— О, это было до того, как ты размозжила тому парню голову.

Дойдя до дома и отправив ее вперед, он сходил забрать Николаса: соседка выдала его спящим, так что, дойдя до квартиры и с недоумением перешагивая в прихожей дорожку из брошенных на пол вещей, Гастон уложил того в маленькой комнате, завернув в одеяло. Женщина сразу с улицы заперлась в ванной.

Он закрыл дверь и, спустив куртку на пол, зашел к ней. Ее блузка, юбка и нижнее белье были брошены под ноги и, не особо раздумывая, Гастон босыми ногами на них наступил.

— Сказала же, не волнуйся, — «Эй» опередила его вопрос.

Она стояла внаклонку в ванне и набирала в ладони бегущую воду, а он протрезвел от увиденного достаточно, чтобы сказать:

— Это было безответственно.

Сняв с глаза повязку, Гастон сунул ее в карман. Расстегнул джинсы, спустил до колен, присаживаясь в трусах на мокрый холодный бортик.

Его бедро заклеймил отпечаток подошвы.

— Господи боже мой, а если бы ты не справилась?! — не сдержался он, оборачиваясь. Зажившее пулевое ранение отдало в шею.

Потянувшись и набрав в ладонь воду, он умыл лицо с брызгами, оглядывая ее сверху до низу. На ней все же было чуть больше живого места, чем он предполагал изначально. Может тот парень бил не особо прицельно, но сильно, — вода у ее ног окрасилась в розовый.

— Но я справилась.

— А если бы нет? Ладно я, но ты хоть секунду подумала, что было бы с ним? — Гастон указал рукой в сторону двери.

«Эй» проследила за его жестом, и недоумение в ее взгляде постепенно облагораживалось стыдливым испугом. Ну, слава богу вспомнила, ради кого они все собрались! Ее дыхание чуть участилось.

— Себя не жалеешь — его пожалей… — глухо пробормотал он, закатывая рукав, и с раздражением осмотрел разбитый до крови локоть.

«Эй», стоя за ним по щиколотку в воде, шмыгнула носом. Начала умываться и мочить голову.

— Нет, я, конечно… — проговорил он, подавая ей мыло, — он мог убить нас, я тебе верю...

И снова взглянул на нее, проследив борозды ссаженной кожи. Казалось, что все ее кости целы, но она то и дело переминалась с ноги на ногу, морщась то ли от боли, то ли от тяжести собственных молчаливых переживаний.

— Ненавижу… — наконец «Эй» прижала руку ко лбу. Ее рот искривился, сцепляясь с косой морщиной, идущей от носа. — Сраные поборники «чистой крови», ненавижу их всех… Я не должна была, но этот парень, — будто бы утешая себя, она уперлась в стену ладонью, ненароком, хрустя давая по плитке несколько мелких трещин, — он меня просто взбесил!

— Эй, перестань…

Вверх по ее руке метнулся мышечный спазм:

— Еще и дозу потратила… — она со стоном опустилась на корточки, сгорбливая разбитую спину и обнимая колени. — Дура… — ее встряхнуло. — Угх… Да что ж такое.

— Я скажу тебе, что… — Гастон встал и спустил джинсы вниз до конца, выпутываясь из штанин. — Ты ведь впервые кого-то убила?…

— Да... Плохо вышло?

— Нормально.

— Я думала, это происходит быстрее...

— Если стрелять побыстрее, конечно. Но надо бить сразу в голову.

— Когда стреляешь, то проще?... Справляться...

— Мне не нужно справляться, — Гастон чуть помедлил, — в отличие от тебя сегодня, я не принимаю таких решений. Мне приказывают, я целюсь и нажимаю на спуск. В плане психики это не то же самое…

Вдруг осознавая, что сам лишил ее этого, Гастон прогнал пару вздохов и обернулся.

«Эй» расчесывала ногтями по локтю и смахивала из-под носа и подбородка капли воды. Снова и снова, как маятник, или механическая кукушка.

— Черт, да что с тобой такое?

— Это Целебра… — сдавленно отозвалась она, вырываясь из круга. — Тот шприц. Я не привыкла к такой дозировке… В таком состоянии я плоховато себя контролирую.

Посидев минуту в молчании, а потом неожиданно сжав кулак, она вдруг спросила:

— Знаешь, почему сумеречных помещают в резервации?

По правде сказать, он не думал, но после увиденного ответ казался ему весьма очевидным.

— Подумай.

— Предположу, что из-за возможных конфликтов с людьми, — Гастон ощупал ушиб у себя на боку. — Вы опасны. Не все вы, полагаю… Но если хотя бы часть ваших такие, как этот, сегодня, то…

— Не обязательно быть сумеречным, чтобы сидеть в тюрьме, если ты об этом, — «Эй» скосила глаза в его сторону, — в конце концов, обычные тоже убивают друг друга.

Гастон только хмыкнул.

— Ты же слышал, что он сказал тебе, да? — монотонно спросила она, уставившись взглядом перед собой. — Что он говорил обо мне. О том, что мы сделали.

Ох, вот же…! Гастон поднял брови:

— Они… не хотят, чтобы вы скрещивались с людьми... — озвучил он ошарашенно свою догадку.

Он не мог знать, кто такие «они», знал только, что подобного рода внушения обычно людям спускают в корзинке откуда-то сверху, как заложникам в яме.

Запрет на истребление, обеспечение не из дешевых…

Гастон не особо разбирался в генетике, но сложив в уме все, что знал, он узрел очень четкую и простую, линейно построенную стратегию: их резервации, черт побери, были не тюрьмами. А фермами.

Уродства, пороки развития, сумасшествие; в резервациях сумеречным предоставлялась не просто возможность спастись от угрозы быть истребленными, что напугает любого, но в безопасности сохранить и культивировать чистоту вида, при этом, по сути, множа свой, часто не совместимый с жизнью генетический мусор. Запустить такой процесс в изоляции проще простого, были бы близкие к идеальным условия и слепая уверенность подопечных в том, что сторонники межвидовых отношений должны подлежать выбраковке, а дальше все будет раскручиваться само собой. Они будут размножаться, их болезни — накапливаться... С каждым следующим поколением выживать будет все меньше и меньше, пока последний носитель «сумеречного гена», не способный оставить потомства, не умрет.

Гуманное вырождение вида.

— Люди не хотят этого... — Гастон вновь обернулся на ее голос. — Чтобы мы выжили.

Гастон действительно понял теперь: бродячие, вроде нее, сумевшие затеряться среди людей, были отступниками от веры и содомитами.

— На самом деле, многие наши тоже этого не хотят.

Она на мгновение замолчала и поднялась из воды. Он тоже привстал, выпрямляясь, опустив вдоль боков руки.

— Я знаю, что много моих собратьев попросту не доживает до того возраста, когда можно иметь детей. И много наших детей умирает просто из-за болезней, с которыми их рожают.

Гастон смотрел на нее. Подняв подбородок, женщина повернулась к нему, не пытаясь прикрыть свою смугло-желтую наготу.

— Но Николас… — «Эй» взглянула ему в лицо, — он другой. Наш ребенок. Может быть, он не будет сильнее или быстрее, чем я или другие, из-за своей крови, но у него будет шанс. Ему будет легче. Потому что благодаря тебе он здоров…

Гастон скользнул взглядом по ее телу вниз до пупка и вновь вверх, последний раз он видел ее обнаженной еще до беременности. До того, как все это началось, что взбудоражило его куда больше, чем синяки и ушибы, которые, как он и сказал ей, он мог оставить и сам.

— Раньше я думала, что мы справимся, но сейчас знаю точно, — «Эй» будто не могла замолчать. — Без вас, людей, мы…

Гастон сам не понял, что нашло на него. Зачем и как так случилось, что он медленно наклонился к ее лицу, приподнимая в ладонях к себе ее голову, словно на блюдце.

Целуя. Пытаясь угомонить их обоих.

Может минуту, замерев каждый в своих ощущениях, они будто прислушивались друг к другу. И когда ее рот, как ему показалось, поколебался, Гастон тут же себя осадил, сухо расклеив залипшие губы.

Отпрянул, держа ее взгляд сквозь едва приоткрытые веки обоих глаз: живого — серого водянистого цвета, — и белой округлой стекляшки.

— Прости… — извинился он тихим голосом. — Тебя только что крепко отделали, сейчас не лучшее время.

Женщина осталась стоять, слегка часто дыша. Его ладони все еще мягко обхватывали ее щеки.

— Нет, — так же тихо сказала она и потащила вверх край его водолазки. Тут же откликнувшись и сорвав с ее губ еще один поцелуй, быстрее, быстрее, Гастон сбрасывал все с себя, как мертвую кожу, — сейчас единственно лучшее…

От боли в ноге и, может быть, от волнения у него сперва плохо стояло, но унылая нежность, на которую намекал его неокрепший друг, была явно не тем, в чем они оба нуждались, когда не смогли сделать лишние пять-шесть шагов, чтобы дойти до кровати или хотя бы до кресла. Возбужденных, казалось, одним только видом друг друга, приправленным невинными поцелуями, их свалило прямо в прихожей, на расстеленной на полу куртке. Она хотела его, оголтело, как никто до нее, как будто он был последним мужчиной на свете. И Гастон хотел, чтобы так все и было. Хотел быть единственным.

Может быть потрясение от увиденного искало выход, — его сдавило промеж ее бедер и «Эй» надсадно вскрикнула ему на ухо, может — желание доказать…

Свою состоятельность. Свою пресловутую мужественность.

Он боялся остаться слабым, обычным в ее глазах, и она, словно все понимая, не пыталась отнять или высмеять эту его потребность. Только целовала в ответ его лоб, виски, щеки, притираясь, выгибаясь всем телом ему навстречу.

— Мы, это, с тобой, без защиты, — со вздохом Гастон мотнул головой, вновь попадая под ее губы и прикрывая глаза, — я постараюсь, конечно...

— Не надо, — просипел ее голос, — пускай...

— Хочешь родить от меня еще раз?...

От этой мысли в ее объятиях его развезло совсем в кашу.

Его сознательность покачивалась на грани, тяготея то к ней, то заваливаясь обратно к пережитому и услышанному, тянуло, словно в трясину, в воспоминания о кремовом мозге, вылезшем сквозь порвавшие скальп кости черепа. Смотрел на синяк от инъекции под кожей на ее шее, борясь с тихим, как удушье, желанием пройтись по нему языком, от чего останавливала лишь мысль: ее кровь заражена ей,…

«Принимая ее, ты становишься…»

…Целеброй.

Все ее тело было наполнено этим ядом, лишая его беспечного отношения к ней, лишая доверия, близости... Лишая ее секса с ним. Может, все это время она фантазировала, кто знает.

И может сегодня ей хотелось иметь оправдание, чтобы позволить себе наконец перестать притворяться.

«Ты становишься сильнее…»

Чтобы он наконец-то увидел ее настоящей.

Сумеречной. Пунцовой и в уже вздрагивавшей в поджилках от его фрикций.

«Сильнее боли…»

Посмотрите на эту мисс-меня-хорошо-поимели...

Стараясь не наваливаться всем весом, он тем не менее продолжал налегать, чувствуя ее пальцы у себя в волосах на затылке, гладящие, скользящие вниз, а затем обводящие позвонки в основании его шеи. Продолжал игриво ее подталкивать, соприкоснувшись щекой к щеке, потом носом — к губам, к подбородку… Мокрая между бедрами она резко расслабилась и так же резко сжалась вокруг его члена:

— Ах, а...

Гастон хрипло охнул в ответ.

«Даже сильнее смерти…»

Оргазм дернул его и мгновением позже он кончил.

Время, казалось, повисло, пока они молча дышали друг другу на кожу. Пока твердый пол под ними снова не стал ощутимым. Тогда «Эй» наконец-то дала ему выскользнуть.

Шутки-шутками, но он кончил внутрь, — прорезалось в вату его мозгов, но Гастон не сказал ничего и, привстав над ее колыхавшейся грудью, зачем-то долго смотрел на ее мягкую от удовольствия физиономию, потный нос и подсохшие губы. Слишком взмыленный, чтобы ворчать. Думающий, что дальше, в момент, когда женщина тоже к нему поднялась, потягиваясь навстречу.

Лишь чтобы они синхронно услышали шум за дверью маленькой комнаты.

Николас хоть и не должен был слышать их охов-вздохов, но возню по полу мог точно почувствовать.

Сворачиваться пришлось торопливо. Спихнув его сверху, «Эй» быстро вылезла, прошуршав по подкладке расстеленной куртки и заперлась в ванной, выбросив ему за борт чуть влажное полотенце, чтоб обтереться, и висевшие там сухие спортивки, в которых он спал и ходил дома. Нужно было привести себя в чувство. Когда дверь открылась, Гастон уже натянул штанки на голое тело, но с места не встал.

Николас выплыл из комнаты сонным и как обычно безрадостным.

— Привет, приятель, — сидя на полу, Гастон поднял руку, усмехнувшись. — Проснулся? Ну, иди ко мне.

Спросонья тот явно искал мать, но Гастон одним ловким движением утянул его на себя.

— Не-ет, — Николас мотнул головой, вырываясь. — Ты потный.

Гастон хохотнул:

— Да это вода, чего ты! Мама сейчас придет, не беги, мне больно, — он дал ему встать ногами на свое здоровое бедро.

Перестав дергаться, Николас придерживаемый подмышками, немного повисел на его плече, откинулся, влажно припечатал его кожу ладонью там и сям.

— А ты немного подрос, — сказал Гастон больше самому себе, а потом спросил, громче, — слушай, мне кажется, или он правда стал больше похож на меня?

«Эй» вышла из ванной полностью, глухо одетая в то, что нашла там.

— Ну, давай посмотрим, — сказала она ласково, подходя и с трудом и болезненностью садясь на пол рядом. — У него твои скулы…

Она провела пальцами.

— Нос… Верхняя губа…

Как и пообещал, туфли Гастон ей купил: обычные, мягкие лодочки. На каблуке.

Они не притворялись, что ничего не было, тем не менее постаравшись не нарушать уже устоявшийся и понятный для них обоих порядок вещей. Они не прикасались друг к другу, их разговоры и взаимодействия не выходили за рамки приличий, прошлых договоренностей и родительских обязательств, отяготив следующие недели разве что медленными осторожными взглядами.

Гастон не знал что сказать. Был у них секс, и что дальше?

Пока «Эй» переваривала совершенное ей убийство и бессловесно страдала физически (показываться врачам она наотрез отказалась), он был подточен совершенно другим.

Плевать, они переспали, но ее откровения в тот чертов день… О сумеречных, о резервациях… Об их детях.

О Николасе…

Его мысли курсировали от фактов к домыслам, отравляя его самочувствие. Ведь в его видении то, что она рассказала, значило лишь одно…

— Скажи… Ты ведь использовала меня?

Поклевывая со сковородки остатки макарон с сыром, Гастон обернулся, но лишь для того, чтобы убедиться, что Николас не навернется со стула, слезая с него. Малой вытер об себя руки, оставив бардак и крошки, и он забрал оставленную посуду, сложив ее в мойку.

Сгрузил сковородку туда же, припав на обе ладони к краю затертого тряпкой буфета.

Он не собирался повторять свой вопрос, и ощущал, как поднявшись из-за стола, «Эй» молча буравила его спину. Даже будто дыхание задержала.

Гастон подернул напрягшимся горлом, чувствуя как его до краев заполняет бессильной обидой.

— Ты ведь знаешь, что это не так, — сказала она и ее голос неверяще встрепенулся.

— С чего бы...

Он знал только то, что она ему говорила. И с каждой мыслью все больше начинал сомневаться, чувствуя, будто его против воли втянули как... донора, в биологический эксперимент.

Они оба услышали скрежет пружин его раскладушки из комнаты и повернулись на шум. Николас часто лазал в его постель, ворочаясь там как змея пузом кверху и видимо, получая особо удовольствие от металла, давящего на кости.

— Иди к нему, я пока приберу тут... — Гастон опустил плечи и выпрямился.

— Ты ведь знаешь.

— Иди я сказал.

Вместо этого монстр подкрался к нему, ступая босыми ногами.

— Я ведь уже говорила… — сжав зубы, он чувствовал, как она прижимается грудью к его спине, обнимая. Нет лифчика… Ее твердый лоб лег аккурат ему между лопаток. — Неужели ты думаешь, я тебе солгала?

Случайность… Ее беременность стала случайностью для него.

Гастон опустил голову, видя, как ее руки мягко обвили его живот поверх майки. Затем скользнули в подвздошье и пошли ниже, поддевая пояс спортивных штанов.

Обида, обдав ему жаром затылок, вскипела, сворачиваясь до злой убежденности в своей правоте. Она была лживой тварью и он не верил ей ни секунды.

Ее ладони были теплыми. Лежали, словно погруженные в воду в его паху, кожа к коже, прижав его там, не хватая, но немного поглаживая короткие волосы. Постояв так с полминуты, Гастон все же не выдержал:

— Прекрати.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы он видел…

И извернулся в своем дурном оправдании, прежде чем ей удалось его возбудить.

Отпрянув, «Эй» взглянула в его лицо.

Когда-то он мог бы, пожалуй, потешить себя милой мыслью, что она не способна спланировать и провернуть нечто подобное. Именно так она подавала себя. Пока в это время, где-то, под выверенной до последнего заусенца наружностью, трудился и день, и ночь ушлый животный рассудок.

— Ма! МА! — с ломаной интонацией раздалось в комнате. Пружины вновь заскрипели, и женщина отошла от него в сторону выхода.

Хмурясь от негодования Гастон подтянул выше пояс штанов, пытаясь оправиться.

— Слушай... Ложись сегодня со мной… — сказала она, замирая вполоборота, и вышла, оставив его в одиночестве со своими словами.

Закончив на кухне, в задумчивости он выпил немного. Притупленно понаблюдал за возней в комнате без каких-то эмоций, хотя его спальное место, заправленное с утра, разворошили до самого основания, будто в армии.

Сам виноват, убирать надо было.

На коленях рассевшись перед его раскладушкой, «Эй» ворковала что-то малому в висок, а потом резво сгребла на матрасе его вертлявую задницу. Николас взвизгнул, не успев увернуться, а эта явно не опасалась получить пяткой в нос по неосторожности.

У него было время подумать.

Вечером он накинул еще может пару глотков и решил уступить.

Малой на его предложение поспать ночью как взрослый на его месте разразился несвойственным энтузиазмом — целая ночь в одиночестве, а не у мамы под боком. Гастон хмыкнул, смотря на все это. Неутомимый сопляк… Его даже уложить было сложно в таком возбуждении.

— Так, Николас. Вытаскивай шило из одного места и успокаивайся, а то передумаю, — Гастон вытер его после мытья и усадил на матрас, помогая одеться.

— Я не хочу спать... — невнятно ответил тот, подавившись дыханием, и качнулся, попытав жестяную конструкцию.

— Можешь не спать, если не хочешь, но вставать и шататься по комнате запрещаю, понятно? Отбой всем, и тебе тоже, давай, — ткнув того пальцем в лоб, Гастон небрежно накинул на него одеяло и оглянулся в проем маленькой комнаты.

Потом погасил свет везде, кроме ванной, и прикрыл за собой дверь.

— Заходи. Я постелила чистое.

«Эй», наклонившись, разглаживала руками постельное белье, так что Гастон, слегка продрогнувший после теплого душа, остался стоять в ожидании.

Не чувствуя опьянения, он прислушивался к себе.

По сути, в своем приглашении она не говорила про секс… Немного щурясь и привыкая к розовато-неяркому свету низко стоящего ночника у постели, Гастон скользил взглядом по комнате: выключенный обогреватель, одежный шкаф с ящиками внизу. Один ящик был выдвинут.

Устроив вторую подушку и взойдя на тахту как на подмостки, «Эй» с нетерпением развернулась к нему. Актриса...

Гастон подошел.

— Завтра я его выселю от себя. Он беспокойный и спать будет плохо.

Гастон сообщил это просто как факт, он-то завтра выходил на работу и это ей предстояло справляться с последствиями в виде нытья.

«Эй» кивнула. На ней была непрозрачная темно-синяя комбинация, новая, судя по целому без зацепов тонкому кружеву, облегавшему ее груди.

— Ты тоже беспокойный... И плохо спишь последнее время.

Возможно, она чуяла от него запах выпитого, но с тем же эффектом он мог проглотить пару ложек сиропа от кашля. Он не был пьян.

Из-за тахты они наконец были одного роста и Гастон мог смотреть ей в лицо без усилий. И она тоже. За дверью, как цепи, звенели пружины.

— И что будем делать?

— Не знаю, что хочешь… — предложила «Эй» тихо и подняла к нему руки. — Можем спать лечь.

Чтобы не соблазняться, Гастон отвел взгляд ей за ухо. В комнатке было окно, но, только въехав, Гастон затянул его стекла газетами, так что свет уличного фонаря пробивался снаружи только намеком. Он рассчитывал, что темнота поможет ему от бессонницы в первые ночи здесь, а потом не было времени отодрать.

Заголовки «Синистра пролетариен» четырехлетней давности накладывались один за другой.

«Эй» поводила глазами по его выражению на лице, расслабленно возложив руки вокруг его шеи, и окно за ней было как бежево-серый, рассеченный выцветшим текстом квадрат.

— Посмотри на меня.

Чуть склонив голову, запертый в их узкой близости, Гастон наткнулся лицом на ее ласковую небольшую ладонь. Она прикрыла его лицо справа. Оценивающий взгляд — открыла. Снова закрыла, будто сравнивая картинки в головоломке «Найди 10 отличий».

— Как ты потерял глаз?

— Получил травму — и его удалили.

Да, точно, ведь они познакомились где-то полгода спустя после этого, он еще даже протез не носил.

— Всегда хотелось узнать, какой ты был до… — она погладила его голову вдоль виска тыльной стороной пальцев.

Пожимая плечами, Гастон коротко тронул гладкое кружево, оно было довольно низким, и взял двумя пальцами шелковую бретельку.

— Такой же, как и сейчас, только с двумя глазами, — наконец тихо ответил он, снимая ее. Ткань соскользнула, оголив одну ее грудь. — Можешь в паспорте посмотреть…

На самом деле ее лицо было слегка изможденным.

Подденет вторую бретельку — и сорочка упадет вниз сама... — подумал Гастон и заправил ей волосы за ухо, замечая, что ее соски приподнялись.

Его рука дрогнула.

Подавшись вперед «Эй» вдохнула немного жизни в его безвольные губы, очевидно заметив, как его подмывает.

— Нравится? — прошептала она и слегка привалилась к нему в объятие.

Гастон придержал ее под спину.

— Тебе очень к лицу... — пробормотал он в ответ едва слышно.

Он правда так думал.

Белье с кружевом... Нагота... Возбуждение... Небрежная нежность... Гастон имел ввиду все это. Раздевать ее сразу было бы расточительством, как с голодухи жрать все без разбора.

Склонив голову, он приподнял на ладонях обе ее груди и припал ртом к голой коже, обводя языком темную ореолу.

Уткнулся носом меж ними, шумно вдыхая полные легкие.

— Гастон...

Она спокойно дала ему полюбопытничать и влезть под подол, погладив ее ягодицы в таком же шелковистом белье.

— Сама выбрала?

— Да, — перехватив его взгляд, «Эй» кивнула и поправила волосы за ухом, чтобы не выбивались.

Выпрямляясь, Гастон убрал руки и со звоном цепочки на шее стянул с себя через голову майку. Бросил в изножье.

— Я ждала тебя...

Тахта заскрипела, когда она переступила по ней, захваченная в объятия с его ртом на груди и рукой в трусах, греющей между ног.

— Га... А...

— Как ты хочешь?... — спросил Гастон, перестав мять губами ее сосок и просто чмокнув кожу с ним рядом, собираясь раздевать ее медленно. Пусть покрасуется.

— Иди ко мне.

И «Эй» утянула его на простыни.

Прошлый раз казался далеким, но он хорошо помнил, как быстро завелся на ровном месте. Это с его-то барахлящим обычно внутренним стартером... Гастон уперся в тахту коленом, подбираясь к ней ближе и успевая подумать, что надо будет проверить Николаса, когда затихнет.

Прежде чем дело дошло до минета, а он видел, что ей тоже не терпится уже приложиться к нему, Гастон осмыслил немного свою готовность. В последний раз... — сказал он себе, словно заглядывая в глубину пропасти перед прыжком.

Он был человеком, она — нет.

Если они сейчас прыгнут, уже будет не отбрехаться, что они оба были слегка не в себе, как в тот раз, и позволили себе лишнего.

Тыльной стороной пальцев Гастон провел ей вниз ото лба до кончика носа. Теперь никаких оправданий... «Эй» пригрела поверх ладонью через белье его намечавшуюся эрекцию.

Все было просто, естественно; между ними качался висящий на его шее жетон. Касался ее груди или опадал в волосы, распавшиеся на пряди у нее над плечом, поблескивая оттуда. Иногда она захватывала между губ тонкую шариковую цепочку, из-за чего в его мозгу тлело разнузданное сожаление, что его не прельщают игры с удушьем.

«Эй» и без этого испытывала его. Лежала, изогнувшись под ним с закинутыми над головой на подушку руками, быстро дыша и опасно подергиваясь — словно раскрытый, взведенный капкан.

Об этом он подумал, когда, разгоряченный, опустил в него голову. Почему бы и нет... Она тоже сперва восприняла это как очень опасную шалость, не понимая. От этого у него кожу жгло, как пальцы от пороха — придержав ее и чуть успокоив, чтобы не отползала, Гастон коротко надавил на нее плоским кончиком языка. Посмотрел. Обвел посильнее, чуть раскрывая большими пальцами для себя. Такая смешная... Он бы, может, хотел немного ее подразнить, но ее бедра в какой-то момент почти слиплись по бокам его головы, обмакивая носом и ртом в теплоту так боязливо, что он не позволил себе. Его злой язык был слегка занят — он не хотел прерываться.

Даже если хотелось, женщина не давала ему.

Снова беря, хапая через край; Гастон чувствовал как горят уши, шея, вплоть до ключиц; на груди, в паху взмокло.

Еще раз — он дал ей закинуть на себя ноги. Брякнуть себя на спину.

Хочешь побыть сверху, — «Эй» пересела, сгибаясь над его грудью, — ладно, вперед... Он дал ей побыть сверху, о чем ни капли не пожалел.

Осознанность раскрепощала, делала секс больше, чем просто биологической формой общения, и он радовался, что был трезвым.

Им обоим понравилось...

— Мы не должны это делать… — пространно проговорил Гастон, перебирая волосы у нее за ухом. — Это извращение…

Он пялился в потолок, прибившись к стене в упор, чтобы дать ей возможность лечь рядом. «Эй» использовала его плечо как подушку.

— Нас за это чуть не убили... Ты понимаешь?

— Да, — она обвила рукой его грудь, насколько смогла. Он продолжал пропускать прядь ее волос между пальцами.

— Что будем делать с этим?...

Перевернувшись, женщина подтянулась к его лицу, смотря сквозь низко опущенные ресницы:

— Мы никому не скажем, — прошептала она в его губы.

Напрашиваясь.

Дернув уголком рта в невыраженном смешке, Гастон коротко поцеловал ее, и она мягко потерлась о его щеку, снова со вздохом сползая к нему в объятие.

Он без раздумий прижал ее под лопаткой, но она вроде не падала, расслабленно вытянувшись вдоль его тела и сонно поглядывая снизу вверх, когда Гастон чуть поворачивал голову, кося зрячим глазом.

— А с сумеречными так же?

— М?

— С мужчинами.

Вопрос был бесцеремонным и он понятия не имел, что хочет услышать.

— Не знаю, — «Эй» тихонько поглаживала его по груди. — Я никогда не спала со своими собратьями. Только с людьми.

Нахмурившись, Гастон прикинул в уме. Ему вдруг захотелось аккуратно ее порасспрашивать. Поговорить с ней, впервые за эти годы.

— Сколько ты вообще здесь живешь?

— Где?

— В этом городе. Стране... — собственное любопытство вызывало неловкость. — Ты родилась здесь?

— А, нет. Я... — в ее голосе промелькнула смутная неуверенность. — Я не очень хорошо знаю, как все называется. Говорили: «Тайвань», — она провела пальцами по цепочке, огибающей его шею.

— Это остров. Целое государство.

«Эй» хмыкнула, немного сжимаясь:

— Да, так говорили. Я родилась в местной резервации.

Приподнятый от груди, его армейский жетон сверкнул в ее пальцах.

— Так ты была меченной?

— Сюнну, — это было первое слово на китайском, что Гастон от нее слышал. — Нас называли «злые рабы».

— Ты сбежала?

— Нет, что ты… — едва слышный смешок. — Меня сюда вывезли. Тогда наша резервация считалась одной из самых больших в мире. У нас была полностью закрытая зона, и военные, которые нас охраняли, никого не должны были пускать из людей. Но иногда они появлялись.

— Кто-то пускал?

— Наверное, кто-то был в доле из военнослужащих, потому что, когда они приходили, то забирали кого-то, кто был помоложе, поздоровее. Ну, знаешь... работать.

— А ваши что? Не понимали, что за работа?

— Все понимали. Но если бы внутри резервации убили обычного, даже работорговца, это создало бы большие проблемы для всех нас... Так говорили. И мы ведь редко обычных видели. Ваш запах. Вы выглядели как мы, но другие. Это было... страшно.

Она повернула жетон другой стороной.

— Когда забирали меня, я даже не пыталась сбежать. Не знаю...

«Эй» села, чуть сгорбливаясь. Потерла лицо. Стала оглядываться.

— Что такое?

— Моя сорочка...

Гастон пошарил в складках тонкого одеяла у стенки, вытаскивая ее и собирая в комок порванные обертки от презервативов. Взяв поданную ей вещь, женщина кивнула и расправила ее в воздухе, приподняв вверх за бретельки, а затем разложила перед собой, разгладив пальцами синее кружево.

— Я... — призналась она, вновь опускаясь на бок рядом с ним, опираясь на локоть, — на самом деле мало, что помню. Помню, с нас сняли жетоны, и дальше... только перебрасывали из рук в руки. Ты засыпаешь, просыпаешься, тебя колят, снова засыпаешь... Они, ну, те, кто знали, боялись держать нас в сознании, им главное было, чтобы мы не перемерли в дороге.

— Не понимаю, зачем продавать ваших на... рядовом рынке. Я бы понял военные интересы, но... — сказал Гастон, заложив одну руку за голову, а вторую протянув к ней, чтобы приблизить.

— Я только знаю, что сумеречный стоит гораздо дешевле человека, поэтому наших порою специально подсовывают незнающим под видом людей.

— А как же Целебра? — он положил ладонь ей на шею.

Неловко пожав плечами из-за своего положения, «Эй» улыбнулась, покачав головой:

— Никак.

И отвела взгляд.

Ему хотелось, чтобы женщина снова его обняла. Такое вот простое желание, которое он подкатывал на языке, но не решался озвучить.

«Эй» развернулась, садясь, и спустила ноги с кровати, вскидывая сорочку над головой и проскальзывая в нее. Не возражая, когда он сунул руку под темно-синий подол и с легким нажимом прогладил вверх ее спину вдоль позвоночника до самых лопаток.

— Ты говорила, что если не будешь ее принимать, то умрешь, — сказал Гастон.

Ее пальцы оправляли перекрученные бретельки и лиф под обе груди, волнуя его нутро.

— Да... Всегда надо держать при себе хоть немного, так, чтобы никто не знал. Так меня учили, — «Эй» обернулась к нему. — Я поступала хитро. Всегда зашивала таблетки в одежду, в край рукава или подола юбки. Подгибала немного и было совсем незаметно, а когда становилось невмоготу, я брала в рот этот краешек и посасывала таблетки прям через ткань.

И она медленно пересела и наклонилась всем телом, кладя голову ему на середину груди и приобнимая.

— Я была такая дура. Ничего не понимала, — ее взгляд блуждал. — Дождалась, пока меня привезут сюда... И подсунут такому же дураку... Который не дал разбить мне лицо за то, что я раскричалась, когда меня начали раздевать перед ним.

Гастон тихо вздохнул.

— Я же за таблетки переживала, что потеряю их, если с меня снимут одежду и куда-нибудь ее выбросят. Хо-ро-ший че-ло-век... — прощелкала она по слогам. — Он забрал, купил меня для себя насовсем из-за моего поведения, спас меня, как он любил повторять потом, снова и снова, — «Эй» прикрыла глаза, хмурясь будто бы от усталости. — Я сбежала в первый же день. Выломала решетку в окне четвертого этажа и выпрыгнула.

— Ну ты даешь…

Помолчав немного и поулыбавшись одними губами сама себе, она ткнула его подбородком:

— Языка я, конечно, не знала… Ваш город был очень большим, а я ведь до этого никогда не видела других городов, — она немного сжала его кожу.

У себя в голове Гастон в упор представлял у нее короткие волосы. Наверное, из-за Николаса...

— И так много людей… Я понятия не имела, насколько вас много, пока не увидела, — ее щека тихо коснулась его. — Не знала, что делать... Пряталась, потом выходила, шаталась туда-сюда, ваш запах меня просто с ума сводил. Потом, может быть через несколько дней, даже не знаю, я вдруг почуяла кого-то из наших. Старый след, я пошла по нему и он довел меня к нонно, — «Эй» подогнула под себя ноги. — Кажется, поняв, что он тоже не сумеречный, я с порога выпалила ему, что он нас обманывает. И разревелась. Он меня усадил там, дал чего-то поесть... Я рассказала ему, что случилось, так как думала, что он даст мне Целебру за это. Пока я бродила по улицам, мои запасы иссякли, я долго нормально не принимала и мне было плохо…

— А он что?

«Эй» рассмеялась:

— Он не дал. Я помню, он только сказал: «Ты что, — дура?», и что если я не дура, то сейчас же вернусь к тому человеку.

Гастон криво изогнул рот: интересно, каково это, жить с этим: отправить девку назад к человеку, который...

— Нонно сказал, что мне надо заставить его покупать мне Целебру, уболтать его... — ее взгляд замер. — И я вернулась туда. Я правда пыталась поговорить с ним, с тем мужчиной... Он переживал, что я в таком виде, но то ли я несла чушь, то ли он не слишком внимательно слушал, если вообще понимал меня. Мне было плохо, меня ломало, и у меня все же случился приступ…

— Как? — не понял Гастон.

— Судороги. Ты в сознании, просто лежишь задыхаешься, слюной капаешь... Вот тогда он всерьез испугался. Решил, что у меня эпилепсия. Был готов бежать за лекарством, любым. Я просто сказала название...

— Он с тобой спал? — Гастон сам не знал, почему хотел убедиться.

«Эй» на него посмотрела и просто ответила:

— Да. Начал через какое-то время. Сам понимаешь...

— Сколько тебе тогда было?

— Уже и не вспомню, — повела глазами она, — лет одиннадцать, или двенадцать, наверное…

Стараясь не издать звук, Гастон крепко стиснул пальцы в кулак, постаравшись, чтобы она не заметила.

Подняв над ним одеяло, женщина, вдруг ухмыльнувшись, переступила коленями, оказываясь у него между ног и взобралась сверху, наваливаясь всем телом. Подтянулась поближе к его лицу.

— Эй...

Гастон вздохнул под ее весом и получил поцелуй в щеку.

Его пытались задобрить. Так уж и быть. Поерзав и чувствуя как прижимается членом промеж ее бедер, он помог ей лечь поудобнее.

— На самом деле, что бы там ни было, я все равно думаю, что мне повезло... — протянула она, складывая под головой руки. — Он никогда не бил меня, не мучил, одевал, кормил…

— Тебе было мало лет, — Гастон перебил ее, удержавшись от слов, гораздо прямее обозначавших, что он еще делал.

— По человеческим меркам.

— Какая разница.

— М...

Гастон потер веки: тон разговора начинал порядком его сердить.

— Ты ведь не говорила ему, кто ты? Про контракт.

— Нет, — она смутилась. — Он не знал... Я больше не убегала, не ломала ничего. Для него я была обычной. И... я старалась. Привыкла. Потому что улица это не дом. Так что я оставалась, пока в один день за ним не приехали и не взяли из-за причастности к этому рынку. В тот день я просто сбежала прежде, чем полицейские смогли меня обнаружить…

Он никак это не показал на лице, но Гастон рад был это услышать. Его рука легла ей на спину.

— Я была старше, наученная уже, понимала: мне нужны деньги... Без таблеток мне не выжить, а бесплатно нонно мне их не даст, только опять «дурой» называть будет. Он предлагал мне отправиться в резервацию, но с деньгами у меня была Целебра, не сколько выдадут, а сколько смогу сама позволить себе, к тому же, я уже познакомилась с Джино, — Гастон поморщился, припоминая этого скользкого типа. — Он тоже ничего не заподозрил. И я подумала: у меня хорошо получается…

«Эй» замолчала. Немного взъерошила волосы у него надо лбом.

— Потом было много людей... — протянула она, приподнимаясь и пересаживаясь через его бедра. Снова ему раскрываясь внизу. Смотря из-под полуопущенных век. — А потом — пришел ты...

Да... Гастон взял ее крепко за талию, придерживая, и сел, немедленно перехватывая ее беспокойные губы. В ярме ее рук вокруг своей шеи, открыв глаза, он столкнулся с ней взглядом в упор, ощущая всем телом вновь всколыхнувшуюся в них обоих порочность. Господи...

«Эй» уснула, замерев в одной позе, спокойно, не шевельнувшись даже когда он утром вставал от нее.

В последний раз...

Оставив все позади, спустя годы, ему уже было сложно вспомнить ее лицо и он не знал, повлиял ли этот их разговор хоть на что-то, потому что после той ночи ему ни разу больше не довелось снова лечь с ней в постель. Никогда.

Период перебоев поставок Целебры, о котором говорил «нонно» и который в последствие продлился дольше, чем все рассчитывали, до поры никак не влиял на их жизнь. На ее жизнь, точнее. «Эй» показывала ему один раз таблетки-аналоги, что ей выдали, — ничего особенного. Неотличимые от оригиналов в оранжевой банке, она принимала их, без жалоб и недовольства, глотая мелкими горстями как неприятное временное неудобство.

Но прошел месяц, второй, и в какой-то момент, посматривая за ней, Гастон начал видеть, что та тяжкая, как оковы, усталость, которую он порой замечал на ее вялом лице, в один день будто перелилась через край и вышла наружу.

Ее «ломка» не была наркотической, как Гастон полагал изначально. Ну, когда присмотрелся внимательнее и другие его подозрения отступили. Когда женщина, с которой ты спишь, начинает дольше сидеть в ванной комнате по утрам и держаться за голову, ее «сумеречность» — не то, о чем стоит переживать.

— Ты в порядке? — что он еще мог подумать, — Тебя не тошнит?

«Эй», казалось, относилась к своему самочувствию с той же долей принятия, с которой подходят к проблемам люди, поколениями живущие на Аллее Торнадо.

Горбясь за обеденным столом, подперев лоб ладонью, она устало чего-то ждала, равнодушная ко всему, даже к его «заботе».

— Голова кружится. Ничего, это всегда так...

Заигрывания в дуру — его любимое. Гастон подошел и присел, чтобы видеть ее опущенное лицо:

— Эй, ты не беременна?

У них был незащищенный секс, так что подразумевалось, что он не боится, что она провернет фокус с зачатием еще раз.

— Нет.

— Ты уверена? — спросил Гастон тверже.

Он вполне ожидал этого. Он хотел знать.

Как оказалось, сама по себе Целебра была в большей степени «инсулином» для них, нежели «героином». Нарушение режима приема не вызывало наркоманского зуда по телу или галлюцинаций, но угнетало физически, судя по ее виду, с которым «Эй» выползала из комнаты, когда он возвращался. Обессиленная и вспотевшая.

— Это всегда так, — кивнув, снова сказала она, по всей видимости собираясь его осчастливить через парочку месяцев. Аналог Целебры, которым она замещала оригинал, похоже, был разбавлен настолько, что мог считаться плацебо.

Может быть, «сумеречность» не была болезнью, как и беременность. Но это точно было зависимостью — вполне доступной его пониманию величиной. Или ему так казалось.

Гастона разбудил звук падения в ванной. Была глубокая ночь. Сощурившись на идущий оттуда свет и почти чувствуя, как зрачок сжался в булавочную головку, он, скрипнув пружинами, встал с раскладушки.

— Эй?

Подойдя туда, он заглянул внутрь, видя, что «нонно» был прав.

Сумеречные были бессильны перед ней.

«Эй» еще пыталась подняться с пола, не замечая его. Даже не встать на ноги, а разогнуться: она буквально лежала, с трудом держа голову навису и припав содрогавшейся грудью себе на колени. В ужасной одышке шаря по кафельной плитке ладонями, а потом тяжело подняв руку и уцепившись за бортик ванны, она чуть смогла выгнуться, пытаясь подавить судорогу под кожей, прокатившуюся по всему ее телу до самых ступней. Она стукнулась лбом о бортик, треснув ладонью эмаль.

Придя в себя от ее всхлипа, он быстро подсел к ней, слыша едва-едва:

— Гастон... Г..

— Эй… — Гастон перехватил ее через спину в охапку и подтянул вверх к себе, другой рукой попытавшись разжать ее пальцы. — Черт… Эй.

Мокрая от усилий, она пыталась дышать, посвистывая сжатым горлом. С ее нижней губы растянулась капля вязкой прозрачной слюны:.

— Зря я осталась… — дрожала она, едва ли смотря на него, чугун в ее хватке снова заныл. — Надо было уйти, пока была возможность…

Потянувшись, чтобы включить холодную воду, Гастон увидел ее засадненные об пол колени. Первое, — вспомнил он, сам не зная зачем.

Я признаю, что зависим, и не властен над своей жизнью или собой.

Умыл ее лицо и аккуратно опустил на бок на кафель так, чтобы она не задохнулась и не ударилась об ванну снова.

— Подожди, я сейчас… — торопливо сказал он, придавив ее сверху ладонью, вставая и полубегом возвращаясь обратно в комнату. Второе...

Я верю, что есть сила куда более могущественная, чем я, что вернет меня к здравомыслию.

О, да, она была в его руках, точнее в шприцах, которые у него были. И которые «Эй» давно могла взять и сама, не полагаясь на его скудные знания или желание помочь ей, — так он подумал, когда, вернувшись, поскорей отщелкнул колпачок автоинъектора и, сильно надавив, кольнул ее прямо в плечо. Зачем было так рисковать...

— Эй, — позвал Гастон ее, отняв иглу, когда она закашлялась.

Пошевелилась; он помог ей опереться на руки, сесть на колени. И дальше только молча наблюдал, как она оклемывается. Трет глаза, запястья.

Какие-то полминуты — и дыхание, до этого словно скачущий по воде плоский камень, наконец ушло в тело.

— Эй, — Гастон позволил себе выдохнуть, все еще сжимая пустой шприц.

— Я... в порядке...

Встала она уже без его помощи.

К счастью, Целебра скоро вернулась в их жизнь. «Могущественная сила» откликнулась и не оставила своих детей медленно умирать, по крайней мере, не в этот раз. Будто по зову «Эй» одной ночью, будто в припадке, убежала из дома. А утром Гастон уже застал ее сидящей на кухне с Николасом на руках, упивающейся Целеброй прямо из горла оранжевой банки. Глотая явно сверх дозировки, беспечно, как сахарное драже.

Ей стало получше и Гастон это видел (хотя позднее, у него появились основания полагать, что этот «период воздержания» не прошел для нее без последствий, став своего рода определяющим), так что он мог спокойно работать и спать, избавленный от тревоги за сумеречный бардак, царящий вокруг последние месяцы.

Радикально настроенные ребятки на улицах не расслаблялись и ему куда легче было уехать в командировку в столицу зная, что она в состоянии присмотреть и за Николасом, и за собой.

Там же, в Риме, ему и другим, кто поехал, стало известно о взрыве, расцветившим выступление министра внутренних дел в штаб-квартире миланской полиции, зацепившей офицерский состав и гражданских.

— Дьявол!

Все понимали, что могли быть там в тот день, и граждане не выдерживали. Альдо со злости разломал пепельницу. Паскаль рядом орал про поганую профанацию, рубя воздух ребром ладони.

Ручная граната, брошенная в толпу зевак неким Джанфранко Бертолли, взорвалась не от падения, а от того, что ее намеренно отпихнули ногой.

Жертвы всегда были фоном его работы... Жертвы чужой жестокости, глупости, страха. Свои говорили, что ясный ум — это когда ты не знаешь заранее, как отреагируешь на очередную полсотню раненых, вываленных в газеты или тебе на глаза. Об этом он думал по возвращении, слушая краем уха незатухающий мрачный говор по труппе, особенно среди местных, ожидающих в следующий раз куда большую наглость.

— Эй... — окликнул он в воздух, уже слыша ее шаги, стоило хлопнуть дверью.

После улицы в квартире казалось прохладно и хорошо, Гастон подопнул кейс с оружием по полу, раздеваясь.

— Привет, — «Эй» была босиком. — Я... слышала новости, ну, по радио. Про твое Управление. Не все поняла, но...

— Не переживай. Я вернулся.

Она переступила через его снятые сапоги, и хотя он чуть вздрогнул от ее резкого приближения, похлопал ее по спине, когда она его обняла.

— Да-да, спасибо за теплый прием...

А сумерки... они были жертвами самих себя. Так ему показалось, когда она сделала с собой все это.

Гастон не испытывал личной ответственности за то, чего не мог знать, «Эй» не предупреждала его и все произошло слишком уж неожиданно.

Он был дома. Изображал родителя: сидел с ногами на своем кресле и слушал какой-то старенький сингл Леннона под спокойное перестукивание лезвия ножа о столешницу, доносящееся из кухни. «Эй» вроде готовила что-то. Он задумчиво поглядывал вниз: Николас, валяясь на покрывале, расстеленном на полу, в окружении всякой мелкой, провоцировавшей его любопытство бытовой дребедени, пробовал слушать радио. Просто прижимал ухо вплотную к решетке динамика его «Нордменда» и выглядел очень сосредоточенным. Понятное дело, что мелодии он не слышал, но, наверное, ощущения были своеобразными.

Гастон не был против, только всерьез опасался, что тот обломает ему антенну.

Стук. Стук. Стук… — стучал нож.

Трансляция подрагивала.

БАХ, — об столешницу. Он поднял голову, хмурясь.

И через секунду еще раз. БАХ.

Николас задрал голову, раздул ноздри. Гастон приглушил музыку и несильно ущипнул его за нос:

— Не делай так.

И поднялся из кресла. Певческий голос Леннона немного напоминал ему бормотание.

— Гастон, — позвали его.

— Эй?..

Он зашел в кухню, эта стояла спиной к нему.

— Гастон, — проговорила она, — кажется, я что-то сделала…

И обернулась, держа на весу и уставившись на свою левую кисть. Два пальца — средний и указательный — чинно лежали в красной размазанной лужице рядом с нарезанной полукружками морковью.

— ...так и держи, — сказал он.

И, развернувшись как на построении, машинально вернулся в комнату, на ходу поймав Николаса, который рванул опознать запах, который учуял. Опустив того в кресло, он с как можно более выразительным лицом скомандовал и показал жестом:

— Сидеть.

Николас хотел было слезть, но натолкнулся на его взгляд и замер, болтая ногами и смотря, что он ищет у себя в рюкзаке.

Быстро роясь в личной аптечке, Гастон понимал, что в больницу она не поедет. Для начала надо было остановить кровь.

Нет, — думал он, — лишиться пары фаланг при должном везении было несложно даже обычным кухонным ножом, но в ее случае, — он показал ей, где придержать, накладывая повязку, — он не представлял, как можно проделать такое случайно… Она же их у самого основания не отрезала даже, а рубанула, сначала один, а следом второй, будто так и хотела. Гастон попытался перехватить ее взгляд, но она продолжала тупо разглядывать свою руку.

— Знаешь, врачи могут попробовать их пришить… Я слышал, такие операции уже делают.

Грех было не пользоваться достижениями медицины, вот только пока он ходил принести еще бинт и остававшееся у него обезболивающее, пальцы были брошены в мусорку.

— Что ж ты творишь, дура?

— Черт с ними… — отмахнулась она, послушно приняв анальгин, садясь и замирая на стуле. Ее глаза нездорово поблескивали. — Все хорошо. Я ничего не чувствую…

Ее пораженческое настроение не вызвало у него подозрений.

— Пф, да у тебя болевой шок. Пройдет — и почувствуешь все в деталях.

Остаток дня «Эй» немного растеряно провела с ним, сидя рядом и молча слушая музыку. Гастон перед сном только предложил ей еще обезболивающего, но она отказалась: «У меня ничего не болит».

Если бы в тот момент в труппе не вскрылось, что Инман Бирих, упокой господь его душу, помимо своих тесал языком для кого-то другого, он бы уделил данному инциденту чуть больше внимания, но подобные сплетни... Куда там.

Позвонивший Беттино прихлебывал воздух на том конце провода как после бега, предложил встретиться. Гастон подцепил его около Управления, и после минут двадцати быстрым шагом — эдакие Мод и Тэд с поправкой на возраст, — тот привел его в небольшую столовку, основанную руками местной иммигрантской общины. Несмотря на простоту обстановки, создававшую впечатление, будто случайно забрел пообедать к соседям на кухню, заведение показалось Гастону вполне дружелюбным, а заказанное Беттино локро — что бы это ни было, — достаточно сносным, чтобы съесть его подчистую. Правда, он предпочел обойтись без двух фунтов красного перца, чтобы не умереть, в то время как Бет, сидя напротив, с завидным упорством красил мясную похлебку в рубиново-красный, в конечном итоге пробормотав:

— Обожаю, когда мой суп просит о помощи…

Говорить сразу о деле было, наверное, неприлично. Гастон впервые встречался с ним наедине и теперь мог сказать, что труппа здорово его портила своим похабным влиянием. Сейчас Беттино будто бы принимал его у себя дома. Любезно и с видимым участием осведомился, как поживает его «семья», прости господи. Гастон вежливо задал пару ответных вопросов. Расслабленный, Бет жестикулировал чуть чаще, говорил чуть напористее, зыркая из-под ресниц карими подвижными глазами.

Загорелый креол — посудомойка и официант в одном лице, — прискакал с пивом. Выпили, оба немного посетовали на положение дел: Бет скромно высказал опасения про безопасность своей семьи в этой стране в ближайшие лет пять или семь. Гастон осторожно ему посочувствовал, но тот поддержки не принял, хотя, судя по виду, его это тронуло.

Что же до Инмана… Все в труппе знали, что он похаживает по «правой», но это стало дурацкой сенсацией.

— У него все это время был второй наниматель, то есть, сейчас я думаю, наверняка был и третий, и пятый… Просто представь, он сливал наши данные этих хренам. Мари аж из запоя вышел, когда все выяснилось.

— Его свои слили?

— Ну, представь, звонят тут недавно какие-то джентльмены и говорят: до нас, мол, дошли сведения, что наш информатор убит, требуем предоставить все последние собранные им сводки лично нам в руки. Для Мари это был удар, Инман ведь был его другом. Еще с тех пор, как он вышел, где он там сидел, в Колумбии? Он же дольше всех стариков в труппе был.

— Так и кто в итоге?

Бет глотнул из бокала, сбил хриплость в горле.

— Ты не поверишь. Командир Кастельской четверки. Слышал про них? Палестина? План «Далет»? Они засветились в официальной хронике.

— Не припоминаю, — Гастон покачал головой.

— Ну, не суть. Мари, разумеется, тут же в штыки, мол, я этого ублюдка похоронить не успел! Виданное ли дело. Не, понятно, времени уж сколько прошло, но наши его от бутылки едва отлучили, когда эти приперлись. Исполнители. Пришли — и с порога: «Спокойно, мы в курсе о том, кто вы, и чем вы и ваши люди занимаетесь. Ориентация на частный сектор, чистильщикам гражданских и здесь нашлось, на чем заработать?» — а Мари им: «Всем нужен отдых время от времени». Ну, они встали в позу, мол: «Ясно все. Значит так. Дорабатывайте свои контракты и чтобы к приходу наших людей вас в стране не было. Ваша работа здесь закончена».

Гастон поднял брови, моргая.

— Данные Инмана они тоже забрали, кто-то отлично снабдил их, ну, понимаешь, — Бет прошуршал пальцами.

— Ха… — задумчиво проронил он. — Выходит пришла пора собирать чемоданы?

Беттино неопределенно пожал плечами.

— Да непонятно, хотя наши тоже так думают… От Мари сейчас сложно чего-то добиться…

— Интересно, куда вообще сейчас можно поехать… — протянул Гастон, подперев голову и скосив взгляд в верхний угол. — Вьетнам?

— Забудь, если только ты не планируешь уехать с концами. Два слова: Агент Оранж. Я ведь правильно произнес?

— Ох, это… — Гастон прикрыл глаза ладонью, потирая слегка, — черт, не удивлюсь, если «Дю Понт» был замешан…

Бет вопросительно хмыкнул, им принесли счет.

— Да так, ничего…

Домой он вернулся в гнетущей задумчивости. Его контракт истекал через несколько месяцев. На обратном пути, он зашел в банк, заказав выписки о состоянии всех счетов, и вечер провел, сидя в кресле, прикидывая. Не продлевать, значит…?

«…Пока не дергаемся и ждем указаний короче… Но Мари со своими людьми скорее всего поедет в Родезию, через какую-то пару лет там будет не протолкнуться…»

«В чертову Африку?!»

Гастон обратил взгляд на Николаса. Тот, отвлекшись от беготни за бумажным самолетиком из газетного листа, пущенным уже пару десятков раз, сидел с ним в охапку в углу и щупал пальцами желтоватый синяк на колене.

«Эй» где-то часов с четырех спала у себя.

Он надкусил ноготь на большом пальце: и как ему быть со всем этим?

У него не было понимания, как ей сообщить о своем грядущем отъезде, чтобы не превратить это в фарс. И в какую страну податься он тоже пока что не знал, так что момент оттягивало само собой. Гастон продолжал думать. Даже когда перестал выходить на работу.

Он полагал, его увольнение должно стать очевидным уже после первой недели, что он провел дома. Зарплату он получил, сдал форму и табельное оружие и больше ничем местной власти обязан не был.

Со своими он тогда еще виделся — у всех на устах был Турецкий заплыв на Кипр, начавшийся в середине июля, потом кто-то припер информацию о волнениях в Португалии. Все известные местные частники явно пришли в движение, словно саранчовая стая, ставя на мировой карте новые ориентиры. Мари грезил об Африке. Левые, словно считаясь с моральным долгом за проигранный Рим, утекали в Камбоджу — новый красный рассадник.

Какая в сущности разница, куда он поедет... Ее это все равно не касалось.

«Эй».

В конце концов он решил, что проще всего будет поставить ее перед фактом.

«Я ухожу».

В конце концов, не думала же она, что все может быть как-то иначе: он не собирался оставаться с самого начала.

«Я не возьму тебя с собой. Ты ведь это понимаешь?»

Прижатая к стенке, будто заложница его слов, «Эй» долго молча смотрела ему в лицо, приподняв подбородок. Гастон постарался, чтобы последняя реплика произвела впечатление легкого вызова, но после секундной задержки, женщина издала тихий смешок, склонив голову. Волосы закрыли ей щеки.

— Что?

— Я понимаю, Гастон. Не волнуйся... Я и сама не пойду, — ее покатые плечи опустились на выдохе и «Эй» подняла голову, чуть оперевшись затылком на дверь своей комнаты, перед которой стояла.

Гастон смотрел на нее сверху вниз, ожидая чего угодно, но не согласия.

— Будь я лет на десять моложе, ты бы от меня просто так не избавился, — усмешка приподняла ей уголок рта, — но сейчас — нет.

Он не понял и слегка растерялся. Разумеется, он не собирался бросать ее на произвол судьбы: Николас скрасит ее одиночество и у нее будет достаточно времени и накоплений, чтобы наладить свою жизнь. Гастон собирался оставить ей ключи от квартиры (аренда была оплачена еще на полгода вперед), и еще накинуть еще сверху денег наличными на таблетки.

— Знаешь, — сказала она бодрым тоном, улыбнувшись глазами и припадая руками ему на грудь, — начни собираться сегодня, к чему тянуть.

Пребывая в легком недоумении, будто где-то обманутый, он начал собирать вещи. Ему нужна была пара дней: большая часть того, во что он успел здесь окуклиться за последние годы, отправлялась на мусорку. С собой только самое необходимое — и упорхнуть налегке.

Он складывал вещи на дно рюкзака и задумчиво размышлял: а ведь она ничего не сказала о Николасе…

В любом случае, Гастон не собирался ее изводить, да и сам не желал долгих проводов, но неожиданно, в последний его вечер дома перед отбытием, «Эй» к нему подошла и спросила, не хочет ли он поужинать с ней. Он убирал в кейс оружие и думал со скуки ложиться спать.

Женщина улыбнулась. Повязка, которую она продолжала носить на левой руке, скрывала ее увечье, но он знал, что под ней все хорошо заживает.

— Я тебя угощу.

Она уже уложила Николаса, дольше обычного просидев с ним, гладя того по лицу и по волосам, они оба были свободны и было не очень поздно, так что Гастон не видел причины ей отказать. На ней было черное платье в мелкий белый цветочек с вырезом на груди, с длинными рукавами до самых запястий, на ногах — туфли, которые он купил. Ей очень шло, добавляло несексуальной изящности. И он был рад видеть, что она не слишком расстроена из-за всего этого.

Своего рода прощальный ужин прошел неплохо, и хотя, видит бог, даже ее еда отдавала двуличием, Гастон чувствовал себя замечательно. Требовалось выпить. За три незабываемых года совместной жизни! Он шутки ради предложил ей сделать это на брудершафт, но «Эй» хохотнула и отказалась, так что он один поднял стакан бренди и произнес тост, поглядывая на носок туфельки, упершийся ему в ногу. Она могла бы попробовать его соблазнить, — думал он. — Повести носком выше.

И пересел с выдохом на своем месте. Вечер мог стать еще лучше, верно?

— Знаешь, я все-таки выпью... — заикнулась она и Гастон со смешком взял бутылку. — Нет, дай мне свой.

— Там всего полглотка, — его стакан мягко вывернули из его пальцев. — Ладно.

Она запрокинула голову, морщась, но допивая, что у него было. Глупая... Гастон привалился на спинку стула, поводя взглядом вниз по ее шее прямиком в декольте.

— Если надумала что, то скажи мне, — проговорил он.

Шмыгнув носом и отдышавшись, «Эй» чуть улыбнулась:

— Это непросто...

— Со мною все просто. Пуф, — Гастон сделал знак всеми пальцами, — и все просто.

Она поправила волосы, отставляя стакан; ее рука легла так, что он мог легко до нее дотянуться.

— Эй...

Конечно, ему бы хотелось спросить, что она собирается делать после его ухода. Но чисто по опыту он понимал, что ее возвращение обратно в «профессию» было скорее всего неизбежным, сколько бы денег он ей ни оставил и как бы его ни коробило...

К черту...

Все было готово и его вещи стояли у двери.

— Шла бы ты спать, — наконец сказал он где-то полтретьего ночи, с усталостью от алкоголя и разговоров повернув языком.

— Не хочу.

— Ни в одном глазу? — Гастон усмехнулся, почесав пальцем верхнее веко, прикрывающее протез.

Опьянения толком не было.

«Эй» поднялась из-за стола и позвала его за собой. Посуда была уже вымыта.

— Знаешь, я тут подумал… — начал Гастон, разговаривая с ее затылком. — Я-то уйду. А как же твой контракт?

«Эй» развернулась и почти театрально упала в кресло, растянув губы, насмешливо, но не зло.

— Что? Что ты ухмыляешься? — он не планировал лишний раз портить вечер, но глубоко затаенная, потревоженная алкоголем смутная неприязнь начала пробивать наружу. — Господи, как же я устал от тебя…

Скинув туфли, она взобралась на сиденье с ногами и поднялась во весь рост.

— Я думал тебе это важно, — он подошел.

Она молчала, смотря на него, находясь будто под легким шафэ.

— Гастон, посмотри на меня.

Что она от него ожидала? Гастон вперился из упрямства, навострившись всем телом, как на передовой. Что эта хотела, чтобы он увидел? Ее лицо? То, что под ним? Его внимание заострилось как кончик иглы, продавливая и лопая наконец мутную пелену…

— Ты… — Гастон метнул вздох.

— Я знаю, ты не невнимательный, — «Эй» склонила подбородок на грудь, берясь пальцами за подол платья. То, что он принимал за улыбку, на самом деле было нервным подергиванием. — Ты же... видишь, что со мной происходит. Я... не болею.

«Выпьем за то,» — сказал он, смотря поверх края стакана, — «чтобы мы все уходили вовремя».

— Ты… ты подыхаешь, — сказал он, в судороге, плеснув голосом изо рта, как водой.

И отступил неуверенным шагом назад.

Гастон не знал, почему сказал так. Почему именно этим словом. И почему вдруг отчетливо рассмотрел в ее взгляде тупое смирение.

«Эй» повела в сторону тусклыми, как подсохшая галька, глазами:

— Да-а… — потянула она, вновь дернув уголком рта. И спрыгнула на пол.

Но Гастон не слушал, его мысли метнулись от нее прочь, а тело прошиб озноб.

С дрожью роняя дыхание, словно на холоде, он как в замедленной съемке пронаблюдал, как «Эй» задумчиво поднимает свою калечную руку, рассматривая повязку.

— Я ничего не чувствую, — ровно проговорила она, разгибая оставшиеся три пальца. — Совсем ничего.

Она выглядела утомленной.

— По-дурацки все как-то… Но с такими симптомами отравления, как сейчас, мне недолго осталось. Это, — кивок на опустевшее место на кисти, — только начало… — пауза. — Хотя нет, вообще-то, это уже конец...

Гастон чувствовал себя так, будто его хватили камнем в затылок.

— В смы… в смысле?

— Знала бы, как все будет, не стала бы оставаться, — «Эй» глянула в сторону двери маленькой комнаты, — …а теперь и умирать как-то не хочется.

Какое-то время она вновь раскачивалась, дышала, а потом снова на него посмотрела и ее губы расклеились, нащупывая слова:

— Гастон... — поверхностное дыхание задрожало в ее груди, брови выгнулись, — Сумеречные не живут долго.

Гастон, не видя, смотрел в точку перед собой, не веря, сопротивляясь, пока свирепая память как ударами возвращала ему все то, чему он не хотел давать имена.

— Это... изменения, которые вызывает Целебра. Мы принимаем ее, чтобы не умереть, но в конечном итоге умираем от отравления ею же.

«Эй» сделала шаг к нему.

— Всему... Всего живому в природе отведено время... — она взяла его руку, но он, кажется, не почувствовал. — Мы не люди, и это — часть нашей природы... Понимаешь? С этим ничего нельзя сделать.

Гастон ощутил наконец ее пальцы у себя на запястье, и то потому, что они стали жесткими.

— Гастон, я хочу, чтобы ты понимал! Я — долгожитель своего вида и умираю не от болезни. А от старости.

— …а как же…

— Это последнее, что я хотела тебе рассказать.

— Подожди...

— Я все решила, хорошо?

Перебив его, «Эй» проскользнула рукой ему за спину и, щелкнув застежкой висящего там чехла, который, похоже, приметила еще днем, вытащила армейский нож и всунула рукоять ему в ватные пальцы.

Его мысли метались вокруг…

(как же)

— Наш контракт, — проговорила она, зафиксировав его слабую хватку, а то нож норовил выскользнуть, — он, он заключается пожизненно, а значит действует до смерти одной из сторон. Так все и будет... Ты просто... расторгнешь его досрочно...

Встряхнув его, «Эй» заглянула ему в лицо:

— Я решила, что уйду первой. Но... — она снова быстро дышала, — я так долго боролась, я, я, у меня духу не хватит совершить суицид… Прошу тебя. У меня не получится. Не знаю, сколько мне осталось времени, полгода или пара недель, но тоска будет убивать меня гораздо мучительнее, чем Целебра.

Гастон отсутствующе взглянул в ответ.

(как же…)

— Пожалуйста, Гастон... Я не хочу. Я уйду добровольно. Мне только… — ее голос внезапно стал умоляющим, — мне только нужно немного помочь.

(Николас… Неужели, он тоже…)

Ха-х… Вот так.

Ей было двадцать девять, когда они встретились… Она уже знала, что с нею будет в ближайшие пару лет. Поэтому и говорила не беспокоиться…

(я не смогу…)

Вероятно на тот момент... ее равнодушие уже было одним из симптомов. Она могла бы, наверное, уже умереть своей смертью, если бы он не вмешался тогда со своим благородством, с их ребенком, в естественный ход вещей.

— Гастон.

Она же сама говорила, что не ожидала, что забеременеет, потому что уже было поздно. А Николас…

(я не могу взять его, не могу, куда!)

— Ха-ха, — сказал Гастон, глядя на свое отражение в лезвии.

Обвел взглядом комнату, выпрямил спину, и с его лица не сходила приоткрытая улыбка.

Какая иллюзия выбора, господи боже мой, он ведь мог развернуться и выйти в любой момент! Она не держала его насильно, не принуждала, не угрожала, не шантажировала.

(я не могу, я не могу, ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я БУДУ С НИМ ДЕЛАТЬ?!)

И Гастон представил себя уходящим. Представил, как он вышагнул, отделился от своего тела. Он был почти что реален, таким, каким он себя видел, еще без повязки, с двумя глазами. Гастон почти ощутил его выход и завороженно следил за этим фантомом. Как он (разумеется это был Другой Он) двинулся к двери, оделся, взял вещи и вышел, с затухающим гулким шагом ботинок вскоре исчезнув из поля зрения видимой памяти. Куда он направился? Что ждет его? Как интересно... Смог бы он сделать так же? — думал Гастон, слегка с придыханием от восторга. Выйти и все забыть…

«Эй» стояла, смотря на него. Выйти и все забыть — Гастон снова выдавил пару смешков. На этом, подумал он, он сдается. И перехватил рукоять по-нормальному, сомкнув крепко пальцы поверх твердой оплетки.

Сдается...

В чем бы ни состояла суть ее плана, ей удалось сделать почти невозможное. Было ли это везением или холодным расчетом — уже не так важно.

Она рискнула и выиграла, в этот раз окончательно.

Потому что нашла человека, который сейчас от нее не уйдет.

«Подойди к стене и встань прямо... Вот так. Что ты хочешь, чтобы я сделал с телом?»

«С телом? Ах, это,», — она послушно прижалась лопатками и плечами, как он показал. — «Боже… брось в мусор и никогда больше не думай об этом. Вы, обычные… так носитесь с мертвыми. Никогда этого не понимала».

Он должен был сделать все быстро. Одним попаданием, чтобы не наследить и не разбудить Николаса.

«Я тебя придержу, ясно?» — он выставил перед собою предплечье и придавил ее поперек грудной клетки, хорошо уперевшись и налегая всем весом. — «Точно не хочешь увидеть его?»

Ее лицо дернулось.

«Нет... Нет. Боюсь, если увижу его еще хоть раз, — не смогу решиться».

Условные тридцать лет… Ему к тому времени будет всего лишь чуть больше шестидесяти, — робко подумал Гастон, сам не зная зачем.

«Не дергайся, слышишь?»

«Гастон...»

Ее голос стал тише. Может быть, они наконец разговаривали откровенно:

«...я знаю, ты его не хотел… Но его контракт твой по праву. Поступай, как считаешь правильно».

Он смерил рукой положение ее сердца, целясь наощупь под нужным углом промеж ее вздрагивающих ребер, надавил острием под левую грудь и со всех сил замахнулся.

Дедушка однажды ему рассказывал... Что у врачей существует такое понятие как «час смерти». Короткий период между тремя часами ночи и четырьмя часами утра, когда по статистике уходит из жизни больше всего людей.

В пятидесятых этот странный феномен вроде бы получил научные объяснения, но Гастон впервые узнал о нем именно от него. Дедушка никогда не был в армии. Поражение нервной системы и тканей спинного мозга из-за полиомиелита, оставившее его в юном возрасте с частично парализованной левой ногой, уберегли его от фосгеновой черной смерти на полях Флери, у него не было представления, о том, что творится в военных и полевых госпиталях. Поэтому, если он о чем-то судил, то только о том, что пережил сам.

Болезнь почти не оставила деду четких воспоминаний, но тогда, как он говорил, подростком, уже лежа в параличе и ненадолго придя в себя ночью от лихорадки, он испытал, каково это, и описывал это время как «час, когда чувствуешь, как она стоит над тобой. И смотрит в упор».

И «Эй» смотрела...

Он унес ее.

(тело)

Утрамбовал ее рану, чтобы не капало и не текло, и вышел из дома где-то в десять минут четвертого, перед этим снова надев туфли ее на ноги, чтобы нашедший принял ее за спящую или пьяную.

Вернувшись, запихал торопливо все, что осталось, в рюкзак, закинул на спину и вышел на этот раз навсегда, на ходу бросив ключи в щель почтового ящика.

Впервые безветрие показалось ему отсутствием воздуха, но он, не останавливаясь, шел вперед. И смотрел только вперед.

«Ох, стой-стой,» — «Эй» отрывисто затарабанила в его плечи ладонями, сбивая его настрой, — «прежде чем сделаешь, скажи это вслух. Что расторгаешь контракт».

«Зачем?» — он уже был готов и только лишний раз разозлился от ее слов.

«Скажи вслух».

Он сказал. И ударил.

Продираясь через собственное удушье, Гастон неловко замедлил шаг, оборачиваясь:

— Николас?

Николас, ощутимо отставший, добрел до него в несчастной попытке догнать, остановился, не дойдя шагов пять, и медленно опустился на корточки, прижимая колени к груди.

— Николас.

Тот, покачиваясь и сжимая коленки руками, издал сонный плаксивый звук.

Стоя вполоборота, Гастон поджал губы:

— Николас, пожалуйста.

Он не мог останавливаться, — только не сейчас, — хотя и полностью понимал, что многого просит… Николас не привык бодрствовать в такую рань, — а было едва четыре, потемки, — так что спустя пару минут Гастон заставил себя подойти.

— Хорошо. Хорошо… — он опустил кейс с оружием наземь и протянул к нему руку, привстав на колено. — Только один раз… Иди сюда.

Подхватив под коленями и прижав к себе, Гастон оторвал его от земли, перехватил другой рукой кейс и старательно двинулся дальше, ничего не сказав, когда, вцепившись в него руками, Николас брякнул голову ему на плечо.

Гастон шел вперед, не чувствуя веса, его шаги гулко раздавались на пустой улице.

«В твоих услугах более не нуждаюсь. Наш контракт расторгнут.»

«Спасибо…» — и она глубоко, облегченно вздохнула, не отводя взгляд. — «Теперь с моей стороны это выглядит не так малодушно».

Автостанции с междугородними рейсами начинали работать в пять-двадцать и он успевал в аккурат на первый автобус. Гастон просто хотел поскорее уехать.

Неважно куда.

Иногда у него появлялось чувство. Даже не чувство, а скорее легкомысленная убежденность,

(он унес ее тело)

как бы ее, наверное, огорчило то, насколько легко Николас смирился с жизнью, где ее не было.

Смешно… — Гастон попытался смеяться.

И с чего вдруг он так решил? Если подумать, он понятия не имел, что «Эй» чувствовала при жизни.

 

«Решил однажды Братец Лис поймать Братца Кролика. В этот раз по-настоящему. Эту ведь еще не рассказывал?..»

 

До того времени Гастон и не мог вспомнить, когда в последний раз столько колесил на автобусах. Автовокзалы давно перестали преследовать их, превратившись на региональной периферии в крошечные остановки под деревянными или железными козырьками, с сиденьями из цветного пластика, покрытыми слоем дорожной пыли толщиной в палец. Даже билетных касс часто не было: билет, рассчитанный на девяносто-сто двадцать минут пути прямо из рук кондуктора. Хоть за ребенка платить не требовали.

 

В окнах летели поля, железки и линии передач, чуть дальше тянулись пастбища, взлетали поселки и мелкие двухэтажные города, где было видно торчащие церкви, — все то добро, которое можно было проскочить в утро, если выставить себя вон из кровати. Если у него получалось — это значило, что день почти прожит не зря, потому что каждая лишняя ночь в «каза ваканзэ» — гостиничном доме — стоила ему лишних денег.

Но деньги у него были… Были в отличие от желания успевать жить.

 

«И слепил Братец Лис смоляное чучелко».

«Что это?»

Не заинтересованный местными видами, Николас всю дорогу вертелся как уж на сиденье возле окна, однако теперь вывернул шею и в ожидании замер. Его пальцы вцепились в кожаное двойное сиденье, чтобы держаться, но ухабистые дороги то и дело подкидывали его к гладком круглому краю.

«Кукла в виде человека… — Гастон примерно повел руками, пытаясь представить форму: тело, конечности. — Братец Лис сделал его из черной смолы. Думаю, из сосновой, — задумавшись, добавил он, — ее варили на южных плантациях. Вот он и слепил из смолы человечка и посадил его у дороги».

 

Автобусы ездили по расписанию пару раз в будни и на выходных, если дороги были в порядке. На выбор междугородние рейсовые, дешевые, дребезжащие колымаги, где водителям было не в падлу позволить себе сиесту, задержав всех, кого только можно. Но этих нескольких часов стойбища в полустанках хватало, чтобы прям так, свесившись из окна, купить себе что на обед у торгующих возле дороги, если с погодой везло. Дожди шли все чаще, правда…

Однажды они застряли почти что на две с половиной недели; у хозяина продавался домашний спирт, так что Гастон с трудом помнил этот период. Только дурак мог решить, что его хотя бы немного колышет тот факт, что Николас видит его усиленно пьющим.

 

«И-и?» — тот был нетерпелив, когда дело касалось его потребностей.

«А сам спрятался и стал ждать».

 

— Смотри на меня, смотри, что я говорю, черт возьми! Чуешь?! — Гастон опустил горло и, все так же держа за щеки, с силой дыхнул ему в лицо перегаром. Николас беспомощно сморщил лицо, твердо сжимая его предплечья.

Пришлось легонько встряхнуть его, заставляя открыть глаза.

— Смотри, — Гастон перехватил его за лицо, сжимая за желтые щеки, и стукнул себя указательным пальцем плашмя посреди подбородка, под нижней губой, жестом, будто просящим заткнуться, — запомни!

Взгляд Николаса заметался вверх вниз, пытаясь перехватить и слова, и выражение у него на лице.

— Если чуешь, если чуешь, — не приближайся. Я себя контролирую… смотри на меня! контролирую, но я неадекватен. Если чуешь это, просто —… отвали и не дергай меня, пока я не протрезвею.

— М!

Вздохнув, Гастон отпустил его, смотря сверху вниз, потом снова резко, почти что зло, приложил себя тем же манером и указал на него. Он не знал еще, что спустя несколько лет, это жест очень крепко войдет в привычку.

— Ты меня понял, Николас?

Николас потер щеки ладонями, растянув рот и глядя на указующий перст.

Кивнул.

Гастон убрал руку, на мгновение растеряв алкогольную злобу в пустотах внутри себя и содрогнувшись от мысли, что тот заплачет.

— Не кивай на меня, скажи голосом… — снова налившись, но уже не так сильно, пробормотал он.

— Я понял… — кивок.

На него было сложно сердиться всерьез. Да и за что толком? В новом порядке, в котором они теперь жили, Гастон сам себя передал в безраздельное пользование как источник внимания и доходов. Малой лишь подчинялся его решениям.

 

Чистый спирт, смешать с чистой водой и ложкой глюкозы, приобретенной в аптеке, отстоять и дать надышаться несколько дней в темном прохладном месте — рецепт для настольной поваренной книги каждой хозяйки. Пожалуй, сложно было придумать наименее увлекательный способ нажраться из всех известных — две стопки внутрь и до свидания. Никаких примесей и хотя бы малейшего удовольствия от процесса — именно то, в чем он так нуждался и хотел ощутить: как его бессилие дистиллируется внутри и наконец-то выходит по капле с жуткой нервозной потливостью посреди ночи. Кого вообще волновало, что будет после?

Николас полюбил прятаться среди сушащихся простыней.

 

«И Братец Кролик пришел, то есть, …то есть, прискакал. Он же кролик. Увидел сидящее у дороги Чучелко и… — силясь, Гастон напряг память, — и решил поздороваться с ним. Но Чучелко ему не ответило».

Оперевшись руками ему на бедро, Николас попытался согнуть под себя ногу, но в итоге чуть не упал. Пришлось подтянуть его с края.

«Тогда Братец Кролик поздоровался громче: "Я сказал: 'Здравствуй! ', уж не оглохло ли ты?"»

Тот увлеченно стиснул его штанину:

«Оглохло!»

«"Если да, то я могу крикнуть тебе прямо в ухо!"».

 

В конце концов, если ты уже утонул, ты не барахтаешься, а беспрекословно волочишься по дну в сторону океана. Своеобразные ощущения, особенно, если осознавать, что после полутора месяцев этих ваших застольных излишеств тебя в самом деле раздуло как труп: он никогда раньше не чувствовал, чтобы ляжки терлись одна об другую во время ходьбы.

 

«Почему оно не говорит?» — спросил его Николас, и его челюсть при этом почти что не шевелилась.

Гастон задумчиво «э»-кнул. Тонкости жизни плантаторов американского юга даже ему самому близки не были, хотя он родился в стране с тем же самым названием, пускай и под другим флагом.

«Я… Я думаю, что весьма… тяжело говорить, если твой рот под завязку забит смолой…».

Мелкий задумчиво покивал, видимо соглашаясь с его точной зрения на проблему.

«В общем, — продолжил он, Николас снова засуетился, пришлось придержать его ноги, чтобы не беспокоить соседей спереди, — Чучелко снова ему не ответило».

 

Николас… — думал Гастон, — понял ли он, что случилось?..

 

«И тогда Братец Кролик разозлился, он…»

 

«Господи, как же я устал от тебя», — вдруг колыхнулось в его голове.

 

Чертова память.

Гастон отвел взгляд, пытаясь совладать с собой.

«Он замахнулся и ударил Чучелко правой рукой, — проговорил он чуть сбивчиво, — и его кулак прилип к смоле».

 

Они не говорили об этом, но Николас ведь не мог не понять… А если понял…

 

«Тогда Братец Кролик ударил его левой рукой, — ее лицо тогда… — И его вторая рука прилипла».

 

«Прежде взгляни на меня».

 

Николас пристально вчитывался в его губы и его взгляд оставался сосредоточенно-хмурым.

Вытащив фляжку и глотнув, что там плюхало, сильно лучше Гастон себя не почувствовал, но смог наконец посмотреть Николасу в глаза.

«И что?»

Гастон готов был поклясться, что это звучало как требование.

«Что, что. Братец Лис вышел на это цирк посмотреть. Он так ржал, что думал, живот надорвет».

«Эта сказка дурацкая!» — издав похожий на кашель смешок, Николас хлопнул ладонями по сиденью. Несмотря на почти возмущенный тон, он казался довольным.

Обернувшись к окну, Гастон тяжело опустился на спинку сиденья.

«Да… — вырвалось у него, — он так смеялся, что чуть не умер…»

 

В те месяцы он часто вспоминал о родителях.

Никакой конкретики: сцены, поставленные, как в черно-белом французском кино, планы, как будто захваченные на пленку широких форматов. Для человека, всегда очень легко отзывавшемся о своем прошлом, эти воспоминания не были чем-то нервирующим. Просто Гастон начал вдруг замечать, что его мысли, словно бумажный кораблик, тихонько относит к этой закрытой части его сознания и он (бедняжка) бесследно теряется где-то там, в этой гавани и утыкается в конце концов носом в застывший образ.

Один в один как, когда он, заглядываясь в потолок свербящим, забитым песком бессонницы глазом, пытался представить, куда же направилась та его часть, которая вышла той ночью за дверь.

Как бы ему хотелось это узнать…

 

Он держался так крепко, как получалось, пока его рвало: мокрый бортик керамической раковины больно давил на ладони. Наконец оттолкнувшись и отступая на шаг, Гастон взглянул на свое отражение в зеркале. Влажные волосы, словно подгнившие после осенних дождей листья сорной травы, слиплись на лбу. Ему не нравилось, как убого они отросли, не нравилось, как округлилось лицо: излишек воды в организме разгладил несколько четких морщин на лбу, что теперь придавало ему слегка туповатое выражение. Гастон понажимал на оформившиеся щеки — последний раз они у него были еще до пубертата; разгладил, потрогал мешки под глазами, оттянул нижние веки, оценивая цвет слизистой.

Из комнаты доносились умеренно громкие завывания быстро сменяющихся частот: Николас явно добрался до радио.

Задрав водолазку на грудь, не прекращая смотреть на себя, Гастон расправил плечи пошире. Втянул и напряг брюшные мышцы, нащупывая пресс под отечно мягкой кожей и появившейся завязью жира.

А потом выдохнул.

Живот беспомощно стек, немного перевалившись за пояс, словно рыхлое тесто из формы. Проникшись и осознав все глубину этого мерзковатого ощущения, Гастон уронил руки. Осторожно расслабил мышцы спины, позволив конечностям отяжелеть до кончиков пальцев, а плечам вывернуться, увлекая его этим весом — он сам — согнулся вперед, внимательно наблюдая, как безвольно покачиваются кисти, висящие чуть выше щиколоток. Он не падал — стоять было вполне удобно.

Ха, кровь прилила к голове, надавливая на глазной нерв: плиточный пол на секунду как будто стал ближе. Гастон моргнул левым глазом; он все еще не ощущал потребности распрямиться и, прижав к груди подбородок, посмотрел на свои ляжки. Стиснул в жалкой попытке сделать худее и отпустил, наблюдая как движется кожа и жир под ней. Его действительно разнесло — только лишний раз убедился он.

Невероятно... Он превратился в мужчину, который даже сам себе не нравится. Настоящий мешок с дерьмом — вот, чем он стал.

 

Подобные вещи начинаешь ощущать в полной мере, когда даже чертовым окружающим становится не плевать на тебя.

Нет, разумеется, он не шатался по улицам в виде того, чем представал в зеркале утром после попойки. С Николасом они вставали одновременно — тот подрывался в районе шести, ели одну и ту же еду, разве что с разной скоростью и желанием. Пока он справлялся с похмельем, Николас, вывернув левую руку, из-за чего его локоть болтался на уровне уха, почти безошибочно, хоть и нелепо, доносил ложку до рта — один из многих неплохо освоенных навыков. Гастон хвалил его. Конечно, ему нужно было благодарить «Эй» за отсутствие необходимости обучать того нужности гигиены или удовлетворению первых потребностей организма. Конечно, Николасу все еще требовалась его помощь, но Гастон относился без лишних эмоций. Одеть, выгулять, вымыть с мылом… Рутина, расписанная по графику. Каждый день, и следующий за ним…

«Эй»…

Гастон широко распахнул глаза.

 

Дыхание было ровным, иногда он просто знал, что не спит. Вверху — потолок с тусклым отсветом из-за штор. Утро.

Он слегка нервно пощупал свои ладони и огрубелости между пальцами — ему приснилось что-то очень реальное, что он не мог осознать, хотя продолжал слышать рядом с собой глухое похрустывание.

Звук не был сном.

На секунду Гастону закралась мысль о тараканах, падающих со стен, но привстав и повертев головой, он понял, что это всего лишь Николас, снова, со скрипом зубов перетирающий воздух во сне. Он не мог точно вспомнить, когда это началось, поэтому, сунув руки под ком одеяла, просто перевернул его на другой бок — и тот успокоился.

 

В каком-то смысле, неожиданно для себя, он стал ужасным транжирой. Гастон никогда таким не был.

Шиковать на гражданке считалось хорошим тоном среди своих, по их мерках междугородний общественный транспорт, продукты, гостиницы — тратами вообще не считались, но полагаться на мнение братства в подобном вопросе было чревато последствиями, о которых Гастон в данный момент почти не задумывался. Все равно курс местной валюты снова скакнул на добрую сотню в отношении доллара, недавно побив отметку восемьсот к одному. Расточительность была сладкой.

Выгуливая малого, Гастон не чурался возможности перехватить после сиесты остатки обеда в пустом бистро, где Николас начал в какой-то момент узнавать на глаз «прэго», «чао», «лос то дже портандэ!». Итальянский вокруг, конечно же, не был ему в новинку, но обычно скорее нервировал: переутомленный, тот зарывался лицом, беспомощно отворачивал голову или же попросту отводил взгляд, прячась от чужих слов, будто от проявлений враждебности.

 

Пока Гастон не был готов признать, что Николас постепенно перекрывал ее образ в его сознании. С прежним рабочим графиком, к своему счастью, он пропустил большую часть его раннего детства, довольствуясь созерцанием время от времени не особо радостной картины его бесцельно прожитых дней. Как и Гастон сейчас, оставшись с ним один на один, Николас не понимал, что ему делать, пока шатался по их квартире, заторможенный, не заинтересованный…

 

Определенно, помимо этого его глухота прогрессировала.

Гастон понял это, когда заметил, что Николас разучился кричать. Сложно было все время давить на циничность: криком ты возвещаешь о том, что пришел в этот мир, и что мир тебе в целом не нравится, — в этом был след какой-то духовности что ли. Теперь, требуя аудиенции, Николас молча и терпеливо к нему подбегал, трогал или легонько тянул за одежду, пока точно не убеждался, что его видят и готовы внимать, и только потом начинал разговор.

Окружающим мелкий, должно быть, казался излишне стеснительным, и хотя Николас не шарахался от незнакомцев, порою подглядывая за их разговорами, он ни к кому, даже к сверстникам, не подходил, ответственно выбрав Гастона своим единственным собеседником и связным с внешним миром и ни на секунду не оставляя его в одиночестве, когда они были вне дома.

Да, Гастон чувствовал, что они привлекают внимание: он был иммигрантом, а странности поведения у детей местное население было готово терпеть строго в определенном количестве.

Да, его смущали взгляды почтенных матрон, определенно следящих, чтобы их нежное чистенькое потомство съедало свои дурацкие овощи подчистую. (Гастон не имел ничего против овощей, но иногда не чувствовал сил даже на то, чтобы просто подняться с кровати, так что Николас попросту подносил ему под руку банку мясных консервов «Тюлип». И да, если Николас был против жрать консервы, он мог об этом сказать, но, судя по звукам сметаемого из банки паштета, — его, черт возьми, все устраивало.)

Да, возможно, разумнее было бы избегать детного окружения, но была одна небольшая деталь.

 

К своему не особо приятному удивлению, как когда обнаруживаешь на двери попытку взлома, Гастон наблюдал за чужими детьми.

 

Сельская местность способствовала цветению жизни во всем своем многообразии. И не то чтобы не было альтернатив, в кого сунуть время, оставшееся до старости, но население этой страны любило детей, само их явление. Как можно было любить времена года.

Возможно, что Николас тоже начинал чувствовать, что от них отличается. Лишенный возможности понимания — даже взрослые могут общаться невнятно, но читать по губам у едва говоривших детей, наверное, было почти нереально, — тот не испытывал к одногодкам практически ничего, даже недоумения. Гастон первое время пытался его подтолкнуть — детеныши разных видов до определенного времени могут играть, даже если находятся в разных позициях пищевой иерархии, но потом начал видеть, в чем кроется их проблема. И хуже всего было то, что она становилась заметной и для окружающих.

Ребенок был под его полной опекой, так что в каком-то смысле его опасения ни на секунду не исчезали. Николас до сих пор не проявил какую-то альтернативу отсутствию темперамента, которую демонстрировал с тех самых пор, когда начал входить в сознательный возраст. Сколько бы он ни сравнивал, обычные дети вели себя совсем по иному.

— Давай, ешь.

Они были беззаботны...

Держа таблетку в середине ладони с поджатыми пальцами, Николас сильно наморщил лоб.

— Что, она невкусная? — Гастон сделал жест, привлекая внимание, повторил: — Она горькая?

Николас двинул глазами, читая, хрипло икнул:

— Она — нет.

— Тогда ешь, не придуривайся. Давай…

Пока этот хрустел, Гастон повертел в руках полупустую рыжую банку с красной наклейкой — запасы «Эй», которые он, уходя, вынес из дома в полном объеме. Николас должен был принимать по таблетке раз в день. Каждый день.

Гастон понятия не имел, что происходит в его голове и в какой момент сумеречный становится опасен для окружающих.

Поэтому, пришлось признаться себе, ему было гораздо спокойнее, что чужое людское потомство ни в каком виде не привлекает его хмурое сумеречное дитя.

 

И если бы не это, ему бы и в голову не пришло, что висящий на его рукаве малолетний сопляк в какой-то момент перестанет быть его личный делом.

Идя с ним, — Николас неловко вскидывал колени и слегка ватно держался за ремешок для манжета, торчащий из его рукава, — Гастон нутром чувствовал, как его статус в глазах прохожих прыгает, как на счетчике электрического напряжения.

О, он вызывал подозрения! — это было что-то новенькое.

 

Кто умудрился повоевать, усмиряя банановое республиканство в Африке или на Ближнем Востоке, конечно же знает, что нет ничего хуже, чем встретиться с одиноко шляющимся засранцем лет восьми-десяти. Со спасателями и моралистами у таких деток общение было очень короткое: не убьет сам, пользуясь тем, что ты лох, — порешат держащиеся в тени покровители.

Из должностной инструкции служащего в Бирме или Руанде: к детям не подходить. Никогда. Даже если просят о помощи. На это в конце концов существуют гуманитарные службы.

 

В цивилизованных странах, как оказалось, в первую очередь возникают вопросы к тебе.

Ведь две крайности общества схожи были во взглядах лишь на одну вещь: женщина с ребенком. Если сами по себе дети и сами по себе женщины географически сохраняли расплывчатый статус, то данная величина была постоянной, неважно, мирное время, военное…

Стоило «женщине» в данном конструкте превратиться в «мужчину» — все взгляды устремлялись сиюминутно на этого бедолагу. Теперь он был одним из них.

 

Не то чтобы Гастон сетовал на несправедливость. Словно в ответ на его мысленные потуги, Николас зацепился за выступ столетней брусчатки и раскроил подбородок у всех на глазах.

— Ох…

Несколько мамочек, видевших инцидент и конкретно его прохладную реакцию, обеспокоенно зашептались.

Он конечно же знал: невидимкой быть не получится. Чадолюбие нации далеко не всегда проявляется как вседозволенность, и если на Николаса внимание местных никак не влияло, то лично Гастон чувствовал себя так, будто случайно забрел на режимный объект. Без разрешений и пропуска.

Он со вздохом привычно поднял его, держа под обе подмышки и поставил на ноги. Достал чистый носовой платок и промокнул кровоточащую мокрую ссадину, пока тот, ошеломленный, размазывал грязь по одежде.

Отняв ткань, Гастон посмотрел на кровавый развод и подумал: он — неумелый притворщик, пытающийся ребенком прикрыть свою жопу…

Николас в ответ смерил его острым взглядом подельника.

 

Гораздо позднее он задумывался о том, что на деле годы родительства не оставили ему ничего, кроме чувства общественного недоверия, острого и гнетущего, словно заноза, которую можно вытащить, только обдав кожу сверху крутым кипятком. Он ощутил в полной мере, что женщина, находящаяся с ребенком, почти что всегда будет восприниматься как мать. Он, как мужчина, в первую очередь всегда был потенциальной угрозой.

Ему действительно надоедало, что каждый пытается убедиться, что он преступник. Что приходится раз за разом терпеть, когда кто-то обронит из своего рта:

«Это твой папа, малыш? Ты гуляешь? А где твоя мамочка?». Николас, будучи адресатом вопроса, обычно в этот момент пялился четко в другую сторону и Гастон совершенно не собирался мешать процессу общения с глухоманью. Любопытство свисало в воздухе, пауза начинала затягиваться. Идиллия.

Блюстители очевидно считали его совсем недалеким мужланом — думал Гастон. Как будто он не догадывался, какую логическую цепочку рожает их мозг при первом взгляде на них. Он был белым и выбеленным от природы, даром что беспартийным приезжим при этом. Николас — желтокожим, темноглазым и вязкокровым. Гастон и сам знал, насколько они не похожи на родственников. Еще и смели тут шляться без обязательной женщины рядом!

«Эй»...

— Столько вреда, — говорил он, — из-за такой мелочи…

Держа таблетку Целебры между двух пальцев на свет.

Они стояли вдвоем в ванной комнате, неяркая лампочка под потолком таблетку никак не просвечивала.

— Что будет, если человек примет ее?

Он знал, что Целебру испытывали на людях, результатом чего стало рождение этих.

— …ты станешь сильнее, — заломив руки, отвечала она, будто бы нехотя. Краем глаза он мог наблюдать, как вздымается и опускается при дыхании ее грудь. В горсти она сжимала рыжую банку.

— Сильным, как сумерек?

— Нет, не настолько.

— Ну, а потом?

Гастон опустил руку, смотря на таблетку. Погладил пальцем.

— А потом у тебя откажут почки.

— Серьезно? — его это взволновало.

— Я не знаю… — сказала «Эй» равнодушно и отвела взгляд. — Но даже если твой организм справится с ее действием, ломку после Целебры ты не перенесешь…

Она приоткрыла банку, когда Гастон отдал таблетку обратно. А сам задумался. Его голову почти что мгновенно облагородил логичный вопрос, но он колебался.

— Что будет, если же человеку удастся справиться с ломкой, и он будет принимать ее… более-менее регулярно?

Эта взглянула ему в лицо с легким недоумением, заправила волосы за уши, вдумчиво подбирая слова. Опять что-то скрывала, наверное.

— Целебре свойственно… накапливаться в организме. Чем дольше принимаешь, тем…

— То есть можно остаться таким… навсегда? Это только вопрос, — опередил он ее попытку увещеваний.

«Эй» было неуютно, она помялась.

— Я не знаю. Если сможешь жить с этим, — скорей всего, да.

Гастон хмыкнул и, открыв кран, начал мыть руки, но шум бегущей воды не смог заглушить:

— Но твои дети… людьми уже не будут.

Ему пришлось обернуться.

В форточку дунуло, всколыхнув тюлевую занавеску, так что плечи немного покрыло гусиной кожей. Он подкрутил ручку настройки приемника, пытаясь захватить передачу: последнее время его музыкальная жизнь почти что сошла на нет. Радиоволна заунывно вползла на пик и затухла.

— Да что ж такое, — выругался Гастон, приложив пластмассовый корпус ладонью и чиркнув антенной поперек стекол. Сидевший напротив с тарелкой Николас будто пытался раскачать стул.

«Если попробуешь хоть раз, все твои дети, даже от человека, будут рождаться пораженными ею».

Тогда он постарался бросить как можно небрежнее, взглянув на таблетки в ее руках:

«Кому вообще в здравом уме придет в голову принимать их…»

«Эй» следила за ним в упор. Гастон старался не выдать себя, но похоже, он правильно угадал, что до сих пор популяция сумеречного вида была обязана своим существованием каким-то отчаянным идиотам, тянущим в рот все подряд.

 

В каком-то смысле жизнь в маленьких городах была довольно захватывающей, — все равно что сидеть в чашке Петри. Накидавшимся Гастон ощущал себя в целом неплохо из-за взыгравшей привычки: его родной «город», с населением меньше полутора тысяч, официального статуса в свое время так и не получил, хотя разросся достаточно, чтобы его родители, не бросая работу в Уилмингтоне, решились на переезд. Рядом со Смирной планировалось построить новый тюремный комплекс (что все же случилось в семьдесят первом, спустя почти тридцать лет), но в тот момент их надежды на это не оправдались. Без оглядки на это, мама считала, что лучше ребенку и правда родиться подальше от лабораторий «Дю Понта». Шли годы; семья мирно жила на два полигона. Вместо фото тюремных стен, дома в альбомах хранились запечатленными разбитые вдребезги после войны центральные улицы.

Волей-неволей одолевали воспоминания.

 

— Эй, Николас. Хочешь посмотреть на всякое старое стремное дерьмо? — спросил Гастон его, кивнув подбородком на дверь комиссионного магазина, мимо которого они проходили.

Николас задрал нос по-собачьи, за что получил легкий щипок двумя пальцами.

— Николас, я же просил так не делать.

— Да… — тот тер кончик носа, но выражал явное нетерпение.

— Ну так?

— Да, я хочу.

— Руки убери за спину, и постарайся ни на что не упасть.

Внутри оказалось светло и пыльно, отчего Николас, по неосторожности потянув воздух, глухо чихнул. Гастон бросил «Здрасте», сделав два шага вглубь, колокольчик на двери был мертвым. Необъятный седой сицилиец за антикварным бюро с нагромождением выцветших нумизматических папок и расползающихся в руках пожелтевших альбомов, с лупой перебирал содержимое, то и дело сгоняя слегка ошалело кружащую над страницами моль.

Он лишь однажды поднял глаза, когда бодрый топот из-за спины у Гастона ознаменовал, что мелкий пошел в экспедицию.

— От-т понаехали… — цыкнул он и снова уткнулся в монеты.

Моль залетела в зеленый плафон включенной настольной лампы для чтения.

 

Именно об этом он и говорил: вещи мертвых людей. Начиная от бытовой техники — устаревших до безнадежности и неподъемных угольных и спиртовых утюгов, телефонов в коробках, ткацких станков и швейных машинок, и заканчивая подкопченной от времени живописью, лишайными чучелами и целыми башнями связанных в кипы книг и газет. Рассадники пыли и насекомых; он начинал нервничать.

Николас резво пролез под столешницей одноногого деревянного столика, сверху покрытого вместо скатерти бархатной шторой, судя по кисточке на полу. Поверх развалился неполный китайский сервиз в окружении свиты: хоровод оббитых фигурок животных без ног, рогов и ушей. Хотелось накрыть всю процессию чем-нибудь, чтобы убрать с глаз долой.

В задумчивости обогнув этого монстра, Гастон подошел к стеллажу у стены. Мелкий топтался неподалеку: разглядывал обнаженную статую древнегреческой нимфы с отколотой правой рукой, кротко взиравшую на вентилятор и подпирая своим пьедесталом медный котел с сухостоем из тяжеленных клюшек для гольфа.

— Не трогать! — Гастон топнул ногой, вынудив все не слишком устойчивое на полках подпрыгнуть. Прекрасно он видел попытку облапать долбанный набалдашник у клюшки, размером со сжатый кулак.

— Брысь оттуда немедленно.

Николас юркнул обратно под стол и затерялся, как мышь, в тисовых мебельных дебрях.

Всевозможная рухлядь на полках и рядом, старый набор для крокета, пресс-папье с лебедем, ручной миксер, подсвечник и целое оловянное войско недолго его занимали, то же и с книгами, — он пошел дальше. Граммофон! Уже интереснее. «Колумбия графонола» — гость из начала двадцатых. Гастон с любопытством залез руками в стоящую рядом коробку с пластинками.

— Этого здесь еще ящика три, — отозвался владелец из-за бюро.

— А включить можно?

Вновь показавшийся на глаза Николас зацепился ему за штанину, послушно прильнув и обхватив его за ногу.

Гастон быстро смахнул комки пыли ему с волос.

— Так, это было, это было… — перебирал он бумажные папки, однако не получив разрешения на прослушивание. — Ох, — пластинка «Виктрола рекорд» с бордовой середкой, — Энрике Карузо, ну, это классика…

Этот подергал его за одежду, а когда Гастон посмотрел под руку, неловко спросил:

— Что это?

— На этой штуке записана музыка. Как в радио, только ее можно хранить. Вытаскиваешь из картонки, вставляешь пластинку сюда и слушаешь, — он показал на устройство. Николас стиснул пальцы на нем. — У папы в коллекции было почти что все, что здесь есть.

— Ты — мой папа, — сварливо поправил голос снизу.

— Не, я говорю о своем. У меня, как и у тебя, тоже есть родители: мама, и папа в том числе, — отправив пластинку обратно в коробку, Гастон отцепил мелкого от ноги и пошел дальше. — Для тебя они бабушка и дедушка.

Подумав, Гастон добавил, остановившись у массивного зеркала в черной раме:

— У всех людей есть…

Николас поджал плечи, затем опустил и повторил так, будто хотел убедиться:

— Но ты — мой.

Гастон присел на колено и повернул того к зеркалу, стиснув двумя руками под грудью. На поверхности раскрывался обширный очаг бурых пятен.

— Да, твой, кто ж спорит-то. Видишь? — потянул двумя пальцами за ухо, — И вот тут еще, — за нос.

Николас, покачавшись на пятках, довольно зажмурился и издал похожий на кашель смешок.

Держа его и придвинувшись ближе, Гастон посмотрел на свое помутненное отражение — расплывшийся мягкий овал, перетянутый черной повязкой, блеклые волосы, едва различимые брови и алкоголизм: застывшие восковые наплывы его состоявшейся скорби.

— М, — протянул Николас: беззащитная и открытая лицо-копия «Эй» рядом с ним. — Ба-буш-ка и…

— Дедушка. Они живут в моей родной стране.

Словно из книги перед глазами Николас прочитал его фразу из зеркала.

— …а я их увижу?

Гастон прижал руки теснее, уколотый совестью чувствуя под ладонями детские ребра. Неужели ребенок так плохо у него ел?

— Это вряд ли, — и чуть улыбнулся.

Слегка напряженный, Николас мелко двигал глазами, разглядывая с отражении то, что видел. Гастону тогда показалось, что мелкому необходимо на них насмотреться. И он одним пальцем прибрал ему прядь волос за ухо.

 

Алкоголь вторил его тревоге за будущее, но они все-таки дотянули до ноября — Гастон ненадолго очнулся от пьяного марафона где-то в его середине. Затем переезд. Николас до сих переживал впечатления от беготни среди хлама. В ожидании сезона дождей, Гастон надеялся на знак свыше, но первые крупные ливни всего лишь прибили их к месту, размазав дороги и, тонким слоем, его представление, куда они двигались и как называется очередной крошечный город.

Приступы трезвости в четырех стенах проходили просветами: прошло всего лишь пять лет с тех пор, как он приехал в эту страну, каких-то пять лет — а он с трудом узнавал свою жизнь. Пять лет, три из них — с ней… Гастон не поддался порыву. На него накатило решительности заняться уже наконец своими делами.

Со стыдом он вдруг обнаружил, что запустил совершенно свое оружие, наплевав на уход, которого было не меньше, чем за ребенком. Словом, Гастон был не слишком доволен собой. Дождик уныло шуршал по стеклам. Расчистить обеденный стол, подстелить одеревеневшее полотенце, — должно сойти за верстак. Разложив автомат и отмерив расходники жидкой химии, Гастон принялся разбивать въевшиеся сочленения.

 

Николас, вынырнувший из-под стола под его левой рукой, его почти не отвлек, пока вдруг не решил втиснуться ему на колени.

«Черт», — Гастон цыкнул. Проехав на животе, мелкий подтянулся на его ногу, схватился руками — пришлось стиснуть бедра и чуть отклониться, в итоге прервавшись на те две минуты, пока Николас не усядется. Не хотелось ему помогать. Тем более, у него были заняты руки.

— Что это?

Вообще-то Гастон не мог вспомнить, чтобы когда-то до этого Николас проявлял интерес к содержимому его кейсов, а потому слегка растерялся, когда тот неожиданно хапнул одну из деталей разобранной на столе ствольной коробки. Это вам не ронять свое тело на каждой неровности, свои руки мелкий порой контролировал с жуткой гадючьей точностью и проворством.

И затем обернулся к нему за ответом.

Чувствуя легкое раздражение, Гастон постарался тут же разжать его пальцы, оставив масляный след в квадратной ладошке.

— Николас, нет, — деталька была достаточно мелкой. — Если хочешь сидеть со мной, убери руки под стол.

— А это что?

— Руки!

Сопя, тот зацепился за край столешницы и положил на нее подбородок, пришпорив его по голеням пятками.

Интересное дело…

Он бы дал ему поиграться с чем-то попроще, — подумал Гастон мимолетно. Расковырять какой-нибудь старенький Армалит, где много крупных и цельнолитных частей, и где их в принципе меньше, чем у его Кристобаля. Этот, будучи образцом с механическим приводом, в одной только рабочей группе имел двенадцать деталей: затворная рама, выбрасыватель, направляющая затвора…

Он постарался снова сосредоточиться. Напряг и подогнул губы, придержав петлю вишера между ними так, чтобы раствор не обжог слизистую, и, обхватив всеми пальцами тонкую спицу, начал навинчивать новый адаптер для чистки. Малой задрал голову, натыкаясь макушкой на его грудь. Засопел. Гастон мельком перевел взгляд и чуть поддал подбородком, словно бы говорил «Да, я тебя вижу», надеясь, что этого хватит.

 

Николас, к его удивлению, не пытался ему мешать. Лишь на секунду сжал руками его за колени, перенеся вес, но, кажется, не соскальзывая. И продолжил смотреть. То на железо, то на его лицо снизу вверх.

Выплюнув петлю на тряпку и утерев губы, Гастон спросил:

— Тебе интересно? — потом, оттопырив условно мизинец у рта, из-за занятых рук, повторил: — тебе интересно?

Увидев вопрос, тот отвечать не спешил.

— Все интереснее, чем смотреть на старье всякое… — хмыкнул он.

Без цели вредительства Николас утопил указательный палец в горсть патчей — чистых войлочных пробок, рассыпанных на столе.

 

Решив поощрить его послушание, Гастон скользя вытер руки и легко показал ему, как сухие и чистые элементы затворной группы формируют его механизм. Всего семнадцать деталей. Ему показалось, малой увлекся, поэтому начал показывать, как собирается все остальное: «Смотри, состав элементов автоматического оружия, как правило, объединяется в девять основных групп. Количество деталей может быть разным, но группы всегда одинаковые: ствольная, спусковая, затворная, прицельная…». В нос комками набились запахи смазки, раствора очистки, сольвента и нейтрального масла. Он разрешил немного помочь себе.

— В том магазине-а.. Мне там понравился тот большой нож.

С ответом на вопрос про «старье» Николас определился, когда Гастон уже думать забыл, о чем спрашивал. Потом он вспомнил. «Большой нож» — сувенирный клинок, отлитый из жести и водруженный без ножен на деревянный держатель неподалеку от выхода в комиссионном. Гастон мельком заметил его, но не придал никакого значения.

 

— Вот, положи руку сюда, на раму, — Гастон снял собранный Кристобаль со стола и, удерживая его на весу, прислонил ладонь Николаса к металлу, где не было никаких подвижных частей. Тот почему-то разволновался. — Не бойся, держи вот так вот.

Автомат, уставившись дулом в пол, был приведен в боевую готовность — Гастон щелкнул предохранителем, глянув в открытый затвор и мягко нажал на ближний крючок.

Николас немного вздрогнул, когда автомат сухо «выстрелил».

— Уловил?

— М.

Гастон, с упоением слушая ход отлаженного под рамой нутра, повторил процедуру, проговорив:

— Слышишь, только у механики такой плавный спуск…

Смутившись, Николас сполз с коленей и приставным шагом ушел под стол, заставив Гастона издать смешок. Пока он убирал автомат в кейс, тот выглянул из-под столешницы, неловко вывернув голову набок, взялся и потянул его за рукав.

— Что? — не понял Гастон. Кейс немного стукнул об пол, когда он поставил его.

Николас потянул посильнее, будто пытаясь затащить его вниз.

— Эй, что ты делаешь?

Гастон опустился со стула на корточки, склонив голову и заглядывая в полумрак.

Малой отпустил его, выбрался наружу и убежал в комнату. Там он зацепил что-то, судя по звуку, потом послышался шорох — в дверях кухни он показался волочащим по полу покрывало с кровати, на что Гастон немного нахмурился.

Когда Николас попытался повесить своеобразную занавесь, до него наконец-то доперло. Свидетельство сумеречных восторгов из комиссионки; поднявшись со вздохом, Гастон взял покрывало и перекинул его, будто скатерть, — дешевый потертый вельвет сгрудился на полу складками. Николас с шорохом выглянул из-под упавшего края и потянулся к нему.

Гастон встал на колени и закинув край за спину, вполз в темноту.

Он ведь и сам таким увлекался, когда был ребенком, но совершенно забыл — вот таким он стал взрослым. Значит, он был «в гостях».

Перевернувшись, Гастон задев темечком «потолок» и тяжело сел, подтянув оба колена к груди.

— Жилье — класс, — он чуть одернул ниспадающий край, чтобы впустить хоть немного света снаружи. Николас в той же позе сидел рядом, чуть покачиваясь от нетерпения в ожидании его реакции. — Мне нравится.

Было душно и тесно, пахло пылью и еще бог невесть чем.

В полутьме Николас щуро прочел, что он говорит, и обрадованно подсел поближе.

— Значит… так ты все это видишь? — Гастон усмехнулся, посерьезнел…

Он вдруг задумался: а может и правда? С самого рождения Николаса он задавался вопросами, пытался гадать, что же все-таки происходит в его голове, во всем его существе в целом. Это правда, что он не пытался усердствовать в понимании, но теоретик из него был хоть куда, учитывая, что Николас до сих пор оставался еще одним сумеречным, кривою дорогою вторгшимся в его жизнь.

 

За все это время, он ни разу не попытался узнать ответ напрямую, потому что не знал, что хочет услышать. Но сейчас, в этом «доме», ему показалось, что впервые Николас на самом деле с ним разговаривает.

— А-а, — хмыкнул Гастон, — ты еще прячешься. Я тебя понял.

Николас видимо не увидел, как он сказал это, потому что не отреагировал, но он и не ждал. И посидев так немного, Гастон поднял руки, закрывая себе оба уха ладонями. Он полагал, мелкий в своей голове насаждается тишиной и только чувствует, как вибрирует собственный голос, но, судя по собственным ощущениям, ни черта там не было тихо.

Как будто сплошной и не затихающий ни на секунду рокочущий грохот.

 

Спустя мгновение серия мелких ударов в дверь повторилась.

Три раза, затем еще два, — кто-то неуемно стучал, пока он рыгал и трясся над унитазом. Вашу мать... Рутинное утро после попойки переставало быть томным.

Вывернутый наизнанку, за звоном в ушах Гастон снова и снова слышал настойчиво-интеллигентное требование открыть. Пара секунд тишины — и вот, снова, — он едва успел дернуть два пальца из горла и наклониться пониже.

Николас топтался по коридору, порою заглядывая к нему.

Наконец, тяжело поднявшись с колен и облизав зубы во рту, Гастон сплюнул. Потянул за свисающий с бачка шнур.

Он не хотел открывать, но похоже, что посетитель не собирался сдаваться. Поэтому, отогнав мелочь от двери, чтобы не тот простудился на сквозняке, Гастон открыл дверь и выглянул за порог.

— Добрый день, сеньор, — женщина без единой морщины на лице и костюме подняла на уровень его глаз удостоверение. — София Феодоракис, служба ювенальной юстиции.

«Вот черт…» — медленно кивнул он, только сообразив, в каком виде стоит. Хрен с ней с одеждой, вроде менял вчера, но он чуял навязчивый запах желудочной кислоты, своего пота и, конечно, того, какое о нем составили впечатление. Горло саднило в том месте, куда он надавливал пальцами пару минут назад.

 

Секунду, — вдруг сообразил он, — ювенальная юстиция?!

 

Прикрывшись веером здоровых зубов, женщина выхватила из сумки бумажку, гласящую «УВЕДОМИТЕЛЬНАЯ КАРТОЧКА ПРОКУРОРУ РЕСПУБЛИКИ…» — стандартная форма, заполненная вручную. Вот же черт! Мельком взглянув, Гастон сразу же выхватил в тексте слова: «мальчик», «не разговаривает» и «синяки» — он чуть рот не открыл: да это же была «стукачка» — сигнальная грамота соцслужбам! Твою мать, когда?! Они были в городе меньше недели!

— Сеньор, мы получили сигнал от ваших соседей о ненадлежащем уходе и вызывающим опасения обращении с несовершеннолетним, — проговорила она. — Консьерж в вашем доме оказал нам содействие в том, чтобы вас найти.

«Вот сука…»

— Могу я войти, сеньор…? — мягко нажала она, пряча свои документы. В паузе видимо от него требовалось назвать свое имя для занесения в протокол. Ага, щас.

Ее нога в блестящем кожаном сапожке поползла в сторону входа.

— Экшеалли, ай донт спик итэлиан, — прилежно, как на уроке словесности, «а"-кая и разминая согласные, вывел Гастон на родном языке, давя всеми силами дурацкий акцент, заработанный от общения с местными. — Айм терребли сорри.

И добавил, что ей следует вернуться сюда с переводчиком.

— О, ах, да, нам сообщили, что у вас временный вид на жительство. И все же, можно увидеть ваши документы и разрешения?

— Не имею понятия, о чем ты говоришь, стерва, — перефразировал он на английском, уставившись этой прямо в зрачки и, разумеется, опустив в речи ругательство. Она его заслужила.

Инспекторша напрягла нижние веки, прищуриваясь настолько, насколько ей позволял затянутый на затылке пучок. Весь ее вид говорил: эта женщина не собиралась кому-то нравиться. Долг юстиции — иметь дело с самым разнообразнейшим контингентом, и вот она здесь, и очередной воняющий рвотой, дрянной мужик стоит у нее на пути к справедливости.

— Вы воспитываете ребенка один? Могу я узнать, где в данный момент находится его мать?

Гастон мелко вздохнул, поджав уголок рта.

— Вы осведомлены о том, что попустительское отношение, граничащее с оставлением в опасности, не говоря уж о насилии, в отношении малолетнего влечет за собой привлечение к уголовной ответственности по статье…

— Не понимаю.

— Мы обязаны убедиться, что ребенок не находится в травмирующих условиях, и для этого мне необходимо увидеть его, — на секунду отведя взгляд и покачнувшись, словно змея, поднявшая голову, она, казалось, нацелилась в микрощель дверного проема, который он перекрыл своим телом.

О, он не собирался ее запускать.

— В записке сказано, мальчик не разговаривает и, цитирую, — она взяла документ и чиркнула пальцем рукописную строку, — «не подходит к другим людям, не играет с другими детьми». Звучит очень тревожно, данное утверждение — правда?

Женщина встряхнула бумагой в воздухе.

— Скажите, вы часто позволяете ребенку видеть вас в таком состоянии?

— Повторяю еще раз, я не говорю на итальянском, — стоял он на своем, в мыслях осаживая себя: «не злись», «не ори», «спокойно!».

— О, реалли… — акцентируя, протянула она на хорошем британском английском.

Гастон напряг руку, которой опирался на стену, чувствуя, как обои впитали влагу с ладони.

«Ты не имеешь права сюда зайти», — мысленно содрогался он, — «ты не имеешь правда сюда заходить без моего разрешения, и ты это знаешь».

Уж он-то видел, о чем она думала. Главное было не отводить взгляд. Николас был совсем рядом, буквально в соседнем углу, и, судя по тому, что молчал, с интересом начитывал разговор. Гастон не видел его из-за слепого пятна в обзоре, но и женщина со своей точки тоже не видела. В копилку семейных воспоминаний: «И с инспекцией, пришедшей по его душу, их разделяла всего-то каких-то пара шагов».

— Что ж, — любезно сказала она почти без акцента, перехватив сумку для документов. — К сожалению, процессуальный порядок предусматривает общение с родителями исключительно на итальянском. Необходим переводчик, верно? Могу я воспользоваться телефоном для его вызова?

Что он мог сделать? Схватить ее за пиджак и приложить лбом об угол двери — с такой мыслью его на долю секунды обдало ознобом. Даже та ночь в борделе у Джино не низвела его до таких состояний, в которых он был готов как гражданский раскроить голову представителю власти. Стационарного телефона у него не было, но он понимал, что с пустыми руками эта женщина не уйдет. Да, к этому она и подводила: здесь ювенальная служба без детей с вызовов не возвращалась.

Поэтому Гастон попросту закрыл дверь.

— ЭЙ!

Ошеломленная его прыткостью — даже в похмелье у него оставались относительно неплохие рефлексы, — она на секунду замешкалась, а потом затарабанила с той стороны.

— Сеньор, что вы делаете! Сеньор, откройте немедленно!

Гастон ощутил прокатившийся вдоль позвоночника пот, липкий комок из желудка поднялся чуть выше, по лицу разлился лихорадочный жар. Она продолжала стучать и взывать к гражданской позиции. Гастон отпустил ручку двери, дергано стер микрокаплю слюны, застывшую на губе, напрягшись всем телом от подскочившего в адреналиновом взлете давления и обостренного чувства, будто каждый удар миниатюрного кулака способен его достать. Пришибленный организм все силился привести его в чувство.

— Сеньор, откройте! Это незаконно!

Гастон убедился: закрытый плоский засов, — БАМ! БАМ! — вмонтированный над замком изнутри, чтобы не приходилось все время использовать ключ, обещал сдачу в плен только при вырубании его из двери. Им придется дождаться полицию, чтобы осуществить взлом, — он краем рта усмехнулся. Баррикада пока что казалась надежной.

БАМ! БАМ! БАМ!

Он нашел Николаса: немного испуганный тот, видимо, чувствовал, как вибрируют в стенах точечные настойчивые удары, иначе чего ему беспокоиться…

— Папа… — позвал его тот.

Воспользовавшись его рассеянным состоянием, Гастон за две-три минуты одел его и посадил на стоящий в комнате кейс, сказав не слезать. В этот момент очередь из ударов по двери оборвалась в тишину. Видимо тетка пошла за подмогой.

 

Отбросив все мысли об этом, Гастон рысцой бегал по их комнатушке в расшнурованных сапогах и рассовывал по карманам штанов и накинутой впопыхах куртки невысохшее белье.

БАХ! БАХ!

О, судя по звуку, консьерж. Хренов стукач. Дверь попытались открыть ключом с той стороны, что, разумеется, ничего не дало.

— Если вы не откроете, мы вызываем полицию!

Вот уж кому не мешало выписать поперек лба чем-нибудь потяжелее — Гастон кинул рюкзак на спину, взял Николаса в охапку одной рукой, кейс — другой.

— Вы слышите? Мы вызываем полицию, сеньор!

БАХ!

Он замер у двери на изготовке.

— Пап… — просипел Николас, обхватив его взмокшую шею. Гастон сцепил зубы:

— Тихо!

Нужно было только дождаться, когда эти двое уйдут, далее — в другой конец коридора на черный ход, вниз по лестнице, обогнуть дом — и до остановки. Он предположил, что скорее всего они будут звонить с телефона, висящего на стене в кастелянной первого этажа. Разговор в таком случае занимать будет где-то минуту, пока они объяснят, кто и где, — все зависело от операторов и назначенных к исполнению. К счастью, сколько они будут ехать, — его уже не касалось. Все должно было получиться…

Сейчас.

Сдвинув засов, Гастон распахнул дверь, зацепив ее кейсом и, уже не скрываясь за грохотом, разносящимся эхом по коридору, побежал без оглядки.

— Господи боже, не дай моему мотору встать прямо сейчас, — дышал он, вскидывая на бегу голову в попытке сбить капли пота, катящиеся на глаза. Несмотря на короткий забег, он в расхлябанном состоянии нес на руках сорок с лишним фунтов чистого веса, о чем организм хорошенько напомнил ему в последствии. Но он бежал без оглядки, так быстро, как мог, расплатившись лопнувшими сосудами в левом глазу и болью в бочине, настолько острой, будто внутри проворачивали огромный рыболовецкий крючок.

 

Они снова были в пути… Автобус с дребезжанием шасси трясло на немного размытой дороге, подбрасывая сидящих в хвосте пассажиров. Гастон с силой закашлялся, сухо сжимая засаднившее горло, а сидевший со слегка отсутствующим выражением Николас втиснулся в его бок. Люди предпенсионного возраста с тюками вещей, которые наезжали с провинций по семьям своих уже взрослых детей, а потом возвращались обратно, «воротнички», партработники в амплуа представителей той прослойки общественности, которая может учить других, пара подростков в плохой зимней обуви, по которым нельзя было точно понять, школьники ли они или уже студенты, — они выскочили на пересадочной станции, где сошла почти половина других попутчиков.

 

Устав от молчания и едва сдержав рвущийся из глубины груди кашель, Гастон потыркал мелкого пальцем по носу.

Николас поднял голову.

— Не боись, все нормально.

Кивнув, тот прижался к нему. Гастон с тяжким вздохом уткнулся лбом в двойное стекло.

И подумал о том, что с легкой руки Николас мог оказаться среди людей, которые точно знали, что нужно детям. Они бы нормально кормили его. Его глухотой занимались бы специалисты. Они бы сделали его работу гораздо лучше него, определенно, и вероятно были бы даже благодарны за это.

Николас сжал пальцами его куртку.

Если бы он был точно уверен, что все так и будет, он бы с радостью предпочел скинуть эту болящую ношу на них. Если бы был уверен…

 

Но тогда у него не было для них ничего, кроме неявного страха.

Лицо инспекторши, предъявляющей форму «сигнала», стояло у него в голове, запечатлевшись так точно, что, вспоминая, он мог различить мимолетное напряжение в уголках рта, дрогнувшие от отвращения узкие ноздри. Гастон понимал, что мог неосознанно нафантазировать это впоследствии, но почему, почему в тот момент он не мог быть таким же рациональным?

 

С завязкой легче не стало тем более. Резкая трезвость после пропитых месяцев, чуть не треснула ему череп: сонливость в течение дня сменялась бессонницей, его то душило, мутило, то обострялась фантомная боль, абсолютно невыносимая, будто в глазницу снова пророс живой зрительный нерв. Он врезался, давил на мозги, пульсирующий как червь, ищущий яблоко; ему плохело от воздуха, от еды, от самой жизни.

Наверное, он терял связь с реальностью.

Среди своих ему бы скорее всего пожелали перестать наконец-то пороть долбаную горячку и полечить себя чем-нибудь. Тем же валиумом. В своем состоянии Гастон был бы рад волшебной пилюле, без шуток, и хотя таблетки и правда казались хорошей идеей, до них не дошло. Тот же валиум, к сожалению, если еще лет десять назад был панацеей, то в семьдесят пятом уже прочно обосновался среди наркотических препаратов и был к свободному распространению запрещен. Что ему оставалось?

 

Позднее Гастон размышлял, что скорее всего позвонил от отчаяния. Он был один со всем этим, осажденный в границах этой дурацкой страны, которую в данных условиях не мог спокойно покинуть. Загнавший себя в какую-то глушь, без работы, с ребенком и полной разрухой внутри — он, черт возьми, был в отчаянии!

Он выходил на улицу и понятия не имел, куда идти дальше. Его руку тянуло под кое-чьим весом, солнце — нечастый гость в зимнее время — бесцеремонно ссыпало песок ему в глаз, бликуя на стеклах и конкретно — стеклянной двери стоящего на углу улицы таксофона. Он думал, что пойдет ляжет и помрет где-нибудь.

 

Зайдя внутрь, он занял линию. Пришлось ждать, попутно Гастон прихлопнул мелкого по рукам, шикнув: «Не трогать!». Тот зачем-то решил сковырять с края полки присохшую жвачку, и тут в трубке раздалось:

— Алло.

— Алло?

Едва узнаваемый голос. Гастон вдруг растерялся.

— Алло.

Загнал записную книжку поглубже в карман.

— Кто это? — прозвучало на том конце.

— Э, Брадшоу? Дуглас? — горло по-сухому сжалось. — Это я, Браун.

— Кто?

Он переступил, с носка подопнул вскользь по пластиковому полу в черных разводах:

— Браун. Ну… Нильс, — его до сих пор не узнали. — Уотчгард, Йемен — шестьдесят седьмой. Помнишь?

— Нильс?.. — в голосе раздалось замешательство, а затем: — Нильс! Нильс, привет!

— Дуглас. Привет, — Гастон выдохнул потихоньку, отведя низ трубки ото рта, чтобы не было слышно.

— Нильс! Черт возьми!

— Да, ну, почти что пять лет прошло, да, — Гастон ощутил вдруг растущую радость в груди, усмехнувшись: — Ха-ха.

— Нильс, вот так сюрприз, — в голосе Дугласа было столько радушия, что хотелось дать ему денег. Служа в Уотчгарде, они вроде бы не дружили, так, просто общались о том и об этом по долгу службы. — Как поживаешь? Где ты сейчас? Где осел?

— Да… особо нигде, последние годы в Милане провел, но недавно уехал, — он глянул на Николаса и потрепал того по затылку.

— Последние годы?

— Ну да, я ведь метнулся в семидесятом как раз, поработал на местные власти.

— Да ладно.

— Серьезно.

Гастон припал боком на стену кабины, Глянул вниз еще раз, скормил денег в монетоприемник:

— Ну, так вот живем. А ты как?

— Дома я.

— Ты ведь переезжал тогда.

— Точно. В том же году перебрались, ага, не работал с тех пор, точней — не вступал никуда, — Дуглас всегда очень складно рассказывал про обыденность. — Здоровье подводит, да и жене было сложно привыкнуть: климат, люди другие. Не, здесь хорошо. Ну, а ты при делах?

— Контракт кончился летом, вот и… Пока что никак…

— Случилось чего у тебя?

— Да знаешь, просто вдруг позвонить захотелось…

Он почти был готов признаться в запойности, как вдруг Дуглас на том конце хмыкнул и уточнил:

— Слушай, так где ты сейчас?

— Я… хер его знает, в какой-то дыре, если честно, я просто… — Гастон огляделся по сторонам, сквозь грязные стекла. — Ты знаешь…

— Ты с таксофона? Там справочник должен быть.

— О… — чуть согнувшись, Гастон пододвинул желтый талмуд, лежащий на полке под аппаратом и ковырнул ногтем по срезу страниц. Едва он успел зачитать название города, как ему в ухо гаркнуло:

— Мать твою, Нильс так ты совсем рядом со мной!

Гастон, моргнув, снова вытащил свой блокнот и открыл на странице, где Дуглас когда-то давно оставил ему свой номер: скошенные цифирьки и подпись «Брадшоу». Ну, вот, взглянул еще раз и понял, что просмотрел сочетание цифр в начале — совпадающий код региона. Придурок…

— Черт, и правда, а я и, я и не понял.

— Ты сдурел там совсем, я смотрю! Блин! — и внезапно: — слушай, Нильс, приезжай.

— Приезжать?..

— Жены нет, она в санатории, приезжай! Ты доберешься менее, чем за полдня, если поймаешь автобус. Сейчас, погоди… — шорох на фоне.

— Ах… Хорошо, — и Гастон повторил слегка ошарашенно: — Хорошо!

— Так. Записывай, как добраться.

Он думал тогда: неужели ему улыбнулись откуда-то сверху?

Да, в прошлом они разделили друг с другом парочку откровенных бесед, свой есть свой, но о Дугласе он даже тогда знал не так уж и много. Пришлось поскорее одернуть себя. За пять лет могло многое измениться, он сам изменился, — и пусть, просто… Когда Дуглас по телефону сказал ему приезжать, на секунду Гастон ощутил, что по-правде готов ему заплатить, только бы Дуглас не передумал.

 

Начинало смеркаться, когда они вылезли. Сумерки… Гастон оглянулся. Судя по предупреждающим знакам, все здесь принадлежало какому-то сельскохозяйственному кооперативу. Вдали, ему показалось, он видел церковь.

Село было «низкорослым»: двухэтажных построек тут, на окраине, где они вышли, почти что и не было, бетонные крошечные короба — доступное жилье — перемежались с хлипкими деревянными. К центру селение начинало чуть возвышаться, но именно здесь раскрашенные одноэтажки, иногда коммунальные, разделенные на две равные половины, облюбовали местные виды и совершенно не портили их.

Гастону шел и следил, чтобы Николас не отставал. Летом, должно быть, здесь было довольно красиво — лимонные и апельсиновые сады. (Листвы на деревьях уже давно не было, но почему-то он был уверен, что тут растят цитрусы).

Он вздрогнул. Остановился на месте и задрал голову.

— Сука, серьезно?

Гастон ощутил, как ем на макушку хлопнулась капля дождя, следом вторая, задев кончик уха, плечо, руку Николаса. Пока они шли, сумерки явно стали темнее, все небо было затянуто, — и вот, полилось, блин. Они еще даже нужную улицу не нашли!

Не останавливаясь, Гастон шел вперед, подтягивая малого, но быстро понял, что обогнать дождь не получится. Николас мог простудиться.

— Ты замерзнешь, пока мы дойдем, давай, забирайся, — присев к нему вниз и мимолетно глянув на небо, Гастон расстегнул свою куртку с намерением спрятать его под полу.

Конечно, Николас был уже не младенцем, но будто по памяти стиснул его ногами за поясницу, как только Гастон ухитрился пристроить его на бедро, прижав к своему боку.

— Нормально, тепло?

Но Николас не ответил — не видел вопроса.

— Ладно, пойдем.

И он перехватил его крепче.

В конце концов Гастон все же не выдержал ледяных обливаний и в какой-то момент начал двигаться перебежками. Живой вес на одну сторону тела его перетягивал, заставлял передвигаться чуть боком и мысленно ненавидеть чужие горящие окна в потемках. Оставался буквально рывок: дом двадцать два, дом двадцать четыре… Он забежал в отпертую калитку следующего двора, хлюпая по дорожке, грохнул ботинками по крыльцу, кейсом — в дверь.

Свет почти сразу зажегся, и Гастон, со срывающимся дыханием и затекший рукой, фыкнул на воду, текущую с носа. Поаязка на правом глазу сильно намокла.

 

— Воу, ха-ха, — только успел сказать Дуглас, распахнув на себя дверь, и совсем не смеялся. — Охренеть просто. Ты растолстел.

— А ты… опустил бороду, — Гастон, передернулся и слегка встряхнул головой.

— Да, ха-ха, заходи. Во зарядило. Погодка…

Он кашлянул и, зайдя, грохнул манатки на пол.

— Похоже всю ночь будет лить, — Дуглас все пялился на пороге наружу.

— Да, наверное. Слушай, а можно мне вытереться?

Тот закрыл дверь. Не глядя Гастон протягивал руку.

— Да, вот, — Дуглас взял полотенце с комода и обернулся, — конечно…

Как раз, когда Николас наконец соскользнул, отделившись от его тела, взъерошенный и удивленный.

 

Если Дуглас сердился, а он точно сердился, хотя религиозность, которой тот вроде страдал в предыдущие годы, не позволяла ему в открытую демонстрировать это, то отсутствие взрывной реакции лишь подтверждало, насколько он возмущен.

— Так, я не понял… Откуда?..

Гастон знал этикет: хорошей манерой считается предупредить, если ты с собой в гости несешь двухметровую самку питона или ребенка, к примеру, о чем он осознанно умолчал и был готов вслух в этом признаться. Ваша честь, он сделал это по совершенно элементарной причине: ему совсем не хотелось, чтобы мистер Брадшоу, которого он ни разу не вспомнил за эти пять лет, отменил свое приглашение.

Признать, он очень рассчитывал на его понимание.

 

— Скажи, что под второй рукой у тебя бутылка портвейна, — Дуглас поднял указательный палец, смеривая его темным взглядом из-под бровей.

— Прости… — промямлил Гастон, внутри себя различая оттенки стыда, — обещаю, я куплю тебе выпить.

Николас зацепился за его ногу.

Гастон развернул полотенце, прячась от осуждения в грубоватом родительском беспокойстве:

— Дай-ка потрогать… — сев на корточки он пошарил рукой по чуть влажной детской спине под одеждой, — нет, ты все же вымок, так не пойдет.

Участливо Гастон вытер ему лицо и свалявшиеся на виске прядки волос.

Затем ткнулся в махровую ткань уже сам.

— Черт, когда ты успел? — по тону казалось, что злость того наконец попускает. Дуглас всегда был таким: легко обретал контроль над собой. — Это твой ребенок?

— Да. Мой, — Гастон ничего не сказал, когда малой снова прилип к нему. — Его зовут Николас.

— Николас? — Дуглас шагнул навстречу.

Малой тяжело шмыгнул носом, смотря на него, а потом, задрав голову, тихонько сказал:

— Он обычный.

— Обычный? — Дуглас слегка усмехнулся. Слава богу.

Гастон глянул вниз:

— …большинство людей в твоей жизни будут обычными, совсем не обязательно уточнять, — и добавил, уже для Дугласа: — прости, дети несут всякую хрень.

— Сколько ему?

Гастон ватно елозил сложенным полотенцем по шее:

— В конце ноября будет три. Слушай, мне бы… Мне бы переодеть его. Наверное, поговорим уже завтра?

— Да, наверное. Проходи, занимайся. Ванная там…

 

Они бы, наверное, провели ночь занятыми за разговорами и поминанием старых деньков, будь все иначе, — думал Гастон. Он знал, и теперь особенно чувствовал, что ставит Дугласа в неудобное положение. В его стыд примесью все сильней проникала тоска по тем дням, когда он делал, что вздумается, и разочаровывал только себя самого.

«Мы не в "каса"», — неловко сказал ему Николас, подразумевая гостиницу; теплый, переодетый и сунутый под одеяло в постель. Им была выделена отдельная комната в глубине дома, обставленная явно женской рукой: односпальная кровать, светлые стены с висящими рамками с фотографиями. Свет, идущий из коридора, проникал внутрь, ложась узкой полоской на пакистанский ковер, по первой вызвавший у малого, привыкшего к голым полам, легкую паранойю. Во всяком случае, он попытался его перепрыгнуть.

Еще не раздевшись, хотя Дуглас заставил его снять ботинки при входе, ему удалось прикорнуть с краю, поверх белья, словно сиротке из детской книжки. Жетон, звякнув, выпал из ворота на одеяло.

«Все в порядке… Дуглас — мой друг», — Гастон не был уверен, но так было проще ему объяснить, — «он разрешил нам пожить с ним».

Вялая ладошка внезапно легла поверх его губ, — похоже, что Николас попытался «читать» наощупь. Было не очень приятно.

«Ду-г…» — похоже, тот плоховато видел в потемках.

Гастон придвинул свое лицо ближе и отнял его руку.

«Дуглас. Но ты будешь называть его «сэр». Просто. "Да, сэр. Нет, сэр", понял меня?»

«Это имя?»

«Нет, просто вежливость. Спи, побуду с тобой немного», — сказал он и подоткнул руку под голову.

 

Он никогда так быстро не засыпал в чужом доме, как будто сознание потерял. Изнывание мышц и небольшой приступ тревоги посреди ночи поддели его, вынудив резко проснуться и сесть, спустив ноги. Тиканье часиков на камоде перемежалось с ритмичным, уже закомым, раздававшимся рядом похрустыванием — лежащий на боку Николас спал, подставив миру безмятежный затылок. Гастон вытер ладонью лицо.

— Перестань, зубы сотрешь, — прошептал он, похлопав того по щеке, пока не почувствовал, как его челюсть наконец размыкается, а напряженные желваки перестают ходить ходуном.

 

Гастон был без понятия, сколько времени, — не мог рассмотреть, но из комнаты вышел. Бесшумно, зевая, он прошелся по коридору, обходя в наваждении тихий дом, выглянул мимолетно на улицу — дождь снаружи совсем прекратился и из дверей его окатил по-настоящему зимний дубак.

Снега не было.

Клонимный в натужный сон, позднее он обнаружил себя стоящим под душем, а затем — равномерно размазанным по дивану в гостиной, переодетым в шмотье, которое уже давно стоило выкинуть. И почему он до сих пор этого не сделал? — думал Гастон. Белая надпись «Юнайтед стэйтс арми», окантовавшая стершийся государственный герб, уже была почти нечитаема.

Свернувшись на левом боку, он опять задремал, но совсем ненадолго. В какой-то момент его снова стало подташнивать.

 

Водичка шумела о раковину: рвоту вызвать не вышло.

Стоя в ванной, уже отточенным до привычного жестом оттянув веко, Гастон выдавил стекло из глазницы — внутри черепа, где-то в районе живого глазного нерва пульсировало, хотя он ни брал в рот ни капли уже, наверное, пару недель.

Глянул в зеркало: внешний угол правого глаза без должного натяжения сразу же опустился, будто бы с половины лица вытерли его личность, оставив помятое выражение, которое он не мог осознанно повторить с другой стороны.

— Я говорил тебе беречь голову, помнишь?

Он мелко вздрогнул, только сунув протез под воду, повернул голову.

Сонный, в трусах и в майке, Дуглас слегка припадал боком на деревянный косяк дверного проема. Моргнув, Гастон чуть усмехнулся воспоминаниям: тот даже в части вскакивал раньше всех, распугивая дневальных и выползавших опохмелиться.

— Как видишь, не повезло.

Дуглас синхронно двумя руками прошуршал по коротким вискам до затылка, натягивая мясное лицо на кости: тут ямки, там борозды; взбил отросшие темные волосы сверху.

— И как умудрился… — прошелся он следом по заросшему сединой подбородку и жидковатым усам. Чуть сощурился. — Ох, вот ведь, не думал что у тебя прямо… совсем ничего. Когда ты в повязке пришел, я подумал, что ах, как же так. У тебя, значит, там совсем пусто…? Как же так, Нильс, как же так… А это, что, вместо глаза вставляешь? Он пустой, просто белый?

— Да, чтобы веки не западали вовнутрь, — он покрутил в пальцах протез перед ним. — Это просто стекло. Ох, погоди…

Гастон ощутил поднявшийся и подперший гортань пузырь воздуха из желудка и, прижав к телу кулак с зажатой стекляшкой, ринулся к унитазу.

Его все же вырвало.

— Воу, … ты в норме, ты в норме?

Вроде верно расслышал: тон Дугласа был порядком обеспокоенный, но почти сразу же сориентировавшись, он подсунул ему стакан теплой воды из-под крана.

— Мое утро последние несколько месяцев, — Гастон кашлянул, сплюнув желчью. — Спасибо…

Отхлебнув немного воды и вернув стакан, он почувствовал прикосновение расслабленной кисти к своему виску — прохладные и твердые, словно облезшая древесина, костяшки пальцев.

— Температуры нет, — осторожно заметил Дуглас. — Ты не пил?

— Нет.

— Это все стресс, — сказал он задумчивым тоном. — Отсыпать тебе снотворного? Тебе следует отлежаться.

— Отлежаться, — Гастон запрокинул немного голову. — А за ребенком моим кто смотреть будет?

Дуглас похлопал ему плечо, сжал ладонь у него на затылке и отпустил. Гастон даже не разозлился.

— Пацан не потерпит денек с другим человеком?

Он не ответил. Со вздохом стек на пол перед толчком, протянув одну ногу вперед, а вторую согнув в колене. Упер свободную руку за спину.

Дуглас, судя по звуку, достал все же таблетки — погремел ими в пластмассовой таре:

— После Кашмира я понял, что колеса крутят тебя быстрее, чем алкоголь. Точно тебе говорю.

— Нет, не надо, спасибо…

Дуглас хмыкнул, начав умываться.

— Вот уж не думал, что ты однажды решишь разродиться. Когда Хенрик начинал говорить о свои детях, помню, твое лицо делалось очень скучным. Помнишь Хенрика? Был в нашей труппе в Уотчгарде.

— Не помню, прости, — Гастон потер пальцем между бровей, нахмурился, слушая воду, — ты был в Кашмире?

— Давнее дело. Есть у меня парочка фотографий оттуда.

Сидя все так же, Гастон изучал стену.

— Да, не представлял, — снова подал голос Дуглас. — А ты, значит, женился.

— Чего? — не понял он, опустив брови.

— Ну, твой ребенок…

— Что? Господи, нет, то есть… Я просто жил с его матерью, — Гастон наконец понял, что, до сих пор сидит, сжимая стекляшку в охапке. Надо было уже засунуть ее обратно в свой глаз, пока не разбил.

— М, — нахмуренный тон веруна. — И кто же та женщина? Что одарила тебя этим.

— Просто женщина.

— Ха-ха, — рассмеялся Дуглас, вытирая лицо. — Некоторые вещи не меняются. Все тот же Нильс… Пойдем, «просто Нильс», сделаем «просто завтрак».

Ему понадобилась пара минут, чтобы отмыть себя с мылом и вставить протез на место.

 

Дуглас уже шуршал, когда он заглянул: на плиту были водружены чайник и сковородка, на стол — яйца, видимо, для глазуньи, консервная банка с фасолью. Есть не особо хотелось — Гастон так и не полюбил традиционно английскую кухню, а Дуглас, как выходец Мидленда, похоже, что даже пять лет спустя после своей иммиграции держал эти ваши итальянские изыски на расстоянии вытянутой руки. У него здесь была своя родина, так что отказаться от «инглиш брэкфаста» Гастон не решился.

— Да, ты все такой же… Наши все говорили, мол, вот, Нильс не общается, из него как клещами тащить все надо. Такой надменный парень.

— Я совсем не такой.

— Я-то знаю, да.

Видимо завтрак обещал быть без мяса, отлично. Дуглас явно считался с его желудком.

— Слушай, Дуглас, хочу дать тебе денег. За еду и… вообще.

— М, у меня нет здесь корзинки для сбора пожертвований, но я признателен. Можешь сходить и потратить их в магазине. Я даже список тебе напишу.

— Договорились.

Дуглас возился с консервами

— Значит твой ребенок внебрачный… А чего не женился? Сколько вы жили вместе с твоей «просто женщиной»?

— М… года три? — напряженно ответил Гастон, чуть смутившись. — Не женились и все тут.

— Ладно, не обижайся. Я предполагал, знаешь, по виду, что ты любитель экзотики.

— Перестань… Сам не знаю, почему ее выбрал.

— Кто она была? Японка?

Глазунья, хлеб; Дуглас вывалил ему в миску несколько ложек с белой фасолью, за которой Гастон успешно маскировал отсутствие аппетита. Скользкие зерна, покрытые соусом, можно было довольно долго ловить, накалывая на вилку по одной штуке.

— М, тайваньская китаянка.

— О, ясно. Губа не дура. Вообще, как оказалось, здесь их здесь довольно много, кто бы подумать мог… Не поверил бы, если бы сам не увидел. То есть, здесь-то у нас на селе, наверное, нет, а вот в Риме и…

— Да, иммиграции тьма… Не только китайцы.

— Сам ты где был, говоришь?

— В Милане. В семидесятом приехал, прибился к тамошней группе сочувствующих. Побегали… Получил дырку тут, — Гастон пощупал рукой у себя за плечом, ближе к шее. — До сих пор отдает, когда голову поворачиваю. Больно, блин.

— Привыкай. У меня ни одно пулевое до конца не зажило, может возраст, не знаю, ты-то еще молодой. Только дождь — все, весь болишь — весь лежишь, тут сквозит, там слепое, — жуя, Дуглас небрежно махал рукой, — обо всех вспоминаешь. Мне повезло как-то: две сразу словил в один год.

— Ну вот и я в одном месте… — он постучал пальцем по веку поверх стекла.

— Довольно жутко, как ты с этой белесой хренью моргаешь. Как в фильме ужасов. Мог бы раскрасить.

— Он все равно не будет похож на живой… Некоторые дефекты прятать — только делать заметнее… — и все же, он съел пару тройку фасолин. Было неплохо.

— Так вот о чем я, тут солнце светит большую часть года, а то мы тут все больные… Ну, сейчас вот, да и зимой в целом, будто снова на родном Альбионе, ха-ха. Ностальгия. О, фотографии вон, кстати.

Оставив еду, Гастон встал, подошел посмотреть.

Черно-белое фото. Узнать Дугласа было просто: та же шляпа с полями, которую он носил в Уотчгарде, висящий на животе «Узи». Индийские нашивки на форме. Он все еще выделялся в группе на фото: шестеро мужчин, свесивших ноги с борта транспортера.

— Это Кашмир? — показал он.

— Нет, это уже Качский Ранн. Но с тех же лет, да.

Он посмотрел, что еще висит рядом.

— А это — твоя жена?

Дуглас поднялся и подошел.

— Да, это свадебная. Пятидесятые.

— Мне тогда было десять, — заметил Гастон задумчиво. На этом фото тот был совсем молодым.

— Хорошая фотография, — очевидно, что пропустив его замечание, с нежностью в голосе сказал Дуглас и стер с рамки едва заметную пыль. Хохотнул: — вешать рядом фото с развода не стали.

Вот тебе на!

— Развода? А вы разве не вместе живете?

Дом точно не был обителью разведенца, Гастон это видел.

— Живем. Мы повенчаны, но на бумагах не в браке уже лет десять. Я по-привычке зову уж «жена-жена», да в общем-то так и есть. Но, помню, как в дело пошел, так и… Поставила ультиматум.

— А почему не женитесь снова? — от вопроса Гастон ощутил дискомфорт, смешанный с любопытством.

— Почему? Да толки идут у нас периодически, — он сымитировал голос: — «Брось все, продай арсенал», ля-ля — фа-фа. Она ждет, чтобы я завязал, а я… пока не могу в общем.

Развернувшись, он двинул обратно за стол.

— Ты же сказал, что не ходил после возвращения с Йемена, — Гастон проскользнул на свое место.

У Дугласа во рту хрустнул поджаренный край белка.

— Не ходил. Но не завязал.

Н-да, что уж тут скажешь, — подумал Гастон. Вот отчасти поэтому он исключил из своей жизни возможность даже малейшего осуждения своих действий со стороны родственников.

— Эх, я тоже не завязал, — он все же уговорил себя чуть поесть, — но без понятия, куда ехать.

— Да уж какое тебе, папаша, — подбодрил его Дуглас. — Не знаю, на что ты рассчитываешь, сам ведь в курсе, как у нас к детным да и семейным относятся, — он разорвал хлеб на части, макая тот краем в желток. Положил на него сверху фасоли.

Гастон не совсем понимал, издевается он или нет, но кусок завтрака как-то встал в горле.

— Ты же не попрешься с ребенком подмышкой. Один ты отбегался, считай. Ему ведь надо будет ходить в детский сад, затем в школу…

Дуглас размышлял вслух, не замечая, как он за ним следит, сжав слегка в пальцах черешок вилки.

— Но догадываюсь, что ты один с ним явно не потому что… — его лицо исказилось. — С его матерью… с ней что-то случилось?

В задумчивости Гастон посмотрел на бардак в своей миске, поковырялся, подбирая слова.

— Умерла этим летом.

Тот просто кивнул. Так было лучше всего, ведь последнее, что Гастон жаждал услышать сегодня это дурацкие соболезнования.

— Бедная девочка…

 

У него промелькнула быстрая мысль о том, что вряд ли «Эй» когда-нибудь была верующей, когда Дуглас пообещал за нее помолиться. Но упомянул, — справедливости ради упомянул весьма сокрушенно, — что у него нет возможности причащаться и посещать службу каждое воскресенье: ближайшая протестантская церковь была небольшом городе к северу, поэтому он туда ездил теперь только по праздникам.

Гастон промолчал. Ускользающая от взгляда, будто бы отворачивая лицо, «Эй» задержалась на долю секунду в его сознании, а потом он услышал, как малой вышел из комнаты и позвал его.

В то же утро примерно Гастон решил, что надо взять себя уже в руки. Да, он все еще чувствовал себя не совсем хорошо, но лежать пластом в чужом доме и при хозяине было бы как-то совсем неприлично: ему не хотелось давать Дугласу повод думать, что он приехал, чтобы с его разрешения придаваться всяческой скорби.

 

Уверившись в его мнимой активности, Дуглас переложил на него пару ответственных дел, не давая ему тем самым сидеть на месте.

Сам Дуглас, как выяснилось, в миру, то есть в его случае на гражданке, работал автомехаником, но не тем, что работает с легковыми машинами, хотя Гастон видел, как от его мастерской уезжала парочка стареньких Альфа Ромео. Нет, сам он говорил, что работает в основном с сельскохозяйственной техникой, в чем пришлось убедиться еще до того, как своими глазами застать там полуразобранный трактор.

Как только Дуглас сумел утаить это в труппе, Гастон не знал. Но каждый день, поднимаясь еще до рассвета, как по часам, тот завтракал по-английски плотно и уходил в свою мастерскую — пристроенный к дому гараж, где был преисполнен в благочестивом труде и святости вплоть до полудня, после чего они вместе обедали и он уходил еще часа на три-четыре.

К слову, Дуглас больше не одобрял дурацкие пошутейки и язвительный тон в свою сторону, особенно на тему религии. Гастон хорошо помнил, что в Уотчгарде тот слыл кем угодно, но не огалтелым фанатиком. Бывало, он лишний раз поминал свою церковь, но исключительно, если речь заходила о том, кто здесь главная на всю труппу свинья, попирающая христианские ценности. Тогда, в Уотчгарде, он над собою смеялся, но, похоже, эта веселость прошла. Теперь он стал относиться к этому как-то слишком серьезно…

 

Вечером перед сочельником Дуглас предупредил, что поедет на службу.

«Ты католик» — объяснил он причину, почему не позвал его вместе ним, всем видом как будто показывая: «нельзя».

Гастон тогда снял с верстака в мастерской целую стопку старых журналов «Оружейный дайджест» и цветных, пусть и выцветших, каталогов Френсиса Баннермана. Он не был католиком, родители называли себя методистами в молодости, но не более, он не знал с чего Дуглас выдумал это, видимо воображал, что за океаном водится ересь и только.

Гастон ответил тогда:

«Неужели всемилостивейший Господь прогонит меня из своего дома?» — он бухнул макулатуру в контейнер, отмахнувшись от пыли, и сложил перед грудью ладони в молебне.

Пять лет назад Дуглас бы посмеялся, но сейчас пригрозил:

«Не паясничай».

Раз уж просили, пришлось заткнуться.

 

Казалось, что нет предела тому, что Дуглас умеет делать собственными руками, — думал Гастон, наблюдая, как тот подтачивает на верстаке зубья сменным деталям или, настроив радио на что-нибудь ненавязчивое, лежит на подстилке под низко опущенным брюхом какой-нибудь калымаги, то и дело подтягивая себе инструменты.

«Разбираешься в этом?» — спросил его Дуглас еще поначалу, подразумевая, наверное, автопром в целом.

«Шутишь? Я даже водить не умею…»

«Совсем? Хочешь научиться?» — он посмеялся, стирая мазут с руки, и постучал по капоту.

«Даже не знаю».

Ему разрешили забраться и понажимать на педали. Было забавно, он раньше за рулем не сидел.

 

В мастерской, в том числе, хватало и посторонних вещей: макулатура, какие-то старые пережитки, не вылезшие из картонных коробок, стоящих еще с переезда, бутылки… Николас, прежде чем чуть не свалил на себя лопату и грабли, умудрился найти среди хлама когда-то белый, но посеревший от времени теннисный мячик и издергал его вопросами, — Гастону пришлось убедить его, что «оно» не живое, хотя и покрыто шерстью, но даже после его объяснений Николас продолжал держать мяч двумя пальцами и был не на шутку взволнован. Дуглас слегка легкомысленно согласился его отдать, но вовремя спохватился и, успев до первого запуска, почти умолял не бросать его в доме.

 

Но пристройка не ограничивалась мастерской — два верстака, покрышки и развешанные на крючках инструменты, — в ее дальнюю часть Гастон, отперев двери, наведался с поручением что-то там принести, о чем тут же забыл, когда включил свет.

У него за спиной, чуть-чуть подпевая играющей фоном группе «Тен-си-си», чью песню крутили по радио — роковые течения становились все более популярны, — Дуглас ставил на шасси бедную жертву плохих дорог.

— Черт возьми… — не смог удержаться Гастон оглядывая стальную решетку, а за ней забитые наглухо стеллажи, стойки, — когда ты сказал «арсенал», я думал твоя жена возмущается парочке автоматов, запертых в сейфе.

Словно «семьдесят семь повешенных» — вспомнил он вдруг, а затем в комнату закатился теннисный мяч. Гастон решил не искать его, но сделал шаг внутрь, не замечая, как Николас забежал следом. — Ты что, готовишься к Третьей мировой?

Одного взгляда хватило: все созвездия оружейной промышленности, новые и не очень, намазанные как медом смазочной пленкой, под языком аж слюна собралась.

— Вообще, да, — раздалось из ангара. Дуглас к нему подошел, потерев подбородок, — и тебе того же советую.

— Как, черт возьми, ты все это перевез? — Гастон слегка ошарашенно положил руку на заграждение.

— Раз в пару месяцев по паре штук… Вот за пять лет и управился.

— Ого, такого я даже ни разу не видел…

— Это Израиль, «Галил», новейшая вещь. Снять тебе?

— О… Не любитель я «изралитян»…

— Это зря.

— А вот этот?

Николас втиснулся между его коленом и запертым ящиком, где, очевидно, хранились боеприпасы. Задрал голову.

— Черт возьми, это же Стоунер! — Гастон сделал шаг, не специально, но ощутимо подвинув мелкого под ногами.

Дуглас подался было вперед:

— Эй, парень.

Тот глухо «ау»-кнул от неожиданности. Возможно, Дуглас хотел проявить немного внимания, но малой на него не смотрел.

— Это же Стоунер, да? — ткнул пальцем Гастон.

Дуглас немного замялся, не зная, привлечь мелкого как-то еще или нет, сунул руку в карман, подняв взгляд:

— Чехословатская версия.

— Что-о? — он рассмеялся. Нелепость!

— Стоунер взят за основу, сверху надстройка: это винтовка тире пулемет. Его хорошо доработали между прочим, ваш Стоунер заедал через раз и никуда, кроме Вьетнама, толком не ездил. Порадовали, скажу тебе, вот, посмотри, — пошарив глазами, он ключом вскрыл ограждение и снял висящий на верхнем крюке пистолет. Вытащил, перехватил, демонстрируя при открытой ладони. — Это «Чизет». Чехословакия тоже, самозарядник, на девять.

— Сюда и десятка войдет… — хмыкнул Гастон, глядя в зияющий магазин. Пистолет оставлял на руках блестящие на свету пятна.

— Может, немного тяжеловат, но в руке отлично лежит. Вот, попробуй, — Дуглас вручил его, — Ты пока что таких нигде не найдешь, только что вышел буквально. Сейчас все можно заказывать по каталогу…

— Вообще, ощутимо тяжеловат, — Гастон опустил бровь и, расслабив полностью руку с плеча, прикинул, — Фунта два где-то… Он тяжелее Беретты, с которой я раньше ходил.

По-правде сказать, он влюбился в ту же секунду, как взял его, и уже допустил мысль скорей данный ствол выкупить.

— Па-па.

— Что? — вышло чуть резко: надо было малого отсюда спровадить.

Тот, сжав в хватке мячик, смотрел снизу вверх, цепляясь рукой за его кофту.

— Обедать похоже пора, — сказал Дуглас, ребром ладони закатывая рукав, чтоб не запачкать. Сверился по наручным, — Ха-ха, ты как часы… Пойдем, малой, я тебе что-нибудь дам на закуску, — на повторное отсутствие реакции Дуглас, казалось, чуть-чуть напрягся. — Э-эй, — тронул за руку, — пойдем.

Николас наконец обернулся к нему, кивнул и побежал в дом.

— Ишь ты, малявка… — тот чуть нахмурился, глухо заметив: — Не очень-то он у тебя вежливый.

— А? — Гастон все примеривался к оружию, пытаясь прикинуть, сколько бы Дуглас с него запросил.

— Не слишком-то вежливо, — повторил тот и протянул руку. Взглянув на ладонь, Гастон, чуть смущенно вернул ему пистолет, и тот был возвращен за решетку.

Уже за столом он вдруг осознал, почему Дуглас ему показался немного рассерженным и осторожно отвлек его от тарелки. С мясом капустный броуз оказался гораздо вкуснее, чем без него.

— Я, я забыл тебя предупредить, извини. Когда говоришь, убедись, что он видит твое лицо, — Гастон сделал круговой жест, ощущая неловкость.

Тот поднял голову:

— М, ты о чем?

— Николас, м, он… У него, это, как там правильно называется, тугоухость. На обе стороны. Сильная.

У него будто даже морщины разгладились, настолько Дуглас выглядел обомлевшим.

— Чтобы общаться, он должен видеть тебя, потому что привык читать по губам. Можно за плечо тронуть или ногой об пол постучать.

— Он глухой?..

— Да, — Гастон чуть напряженно дрогнул плечом, — почти полностью. То есть, он слышит громкие шумы, насколько я знаю, но речь — совсем нет.

 

На самом деле, — впоследствии думал Гастон, — это их пребывание вскрыло и пару других проблем. Воспоминания годы спустя натолкнули его на мысль о корне проблем того, почему Николас, даже став старше, толком не мог нормально общаться. И дело было совсем не в сумеречности. Сосредоточенный в чтении нижней половины лица говорящего, тот так и не научился распознавать большую часть сложных эмоций. Микродвижения век, бровей, мелких мышц лба, выражение глаз, даже поза по большей части — все это выпадало из поля его восприятия, не говоря уже об интонациях и громкости голоса, которых он просто физически не мог различить. Гастон ловил на себе внимательный взгляд каждый раз, когда Николас не понимал, как общаться, и вместо ответов прикидывался запертым черным ящиком. В глазах смотрящего они ,вероятно, выглядели как заговорщики, ведь предполагалось, будто

Гастон как родитель должен все знать о его содержимом, но он не знал. Это к слову о том, что Дуглас, старающийся добиться расположения его сумеречного величества, но раз за разом отвергнутый, начинал подавать признаки негодования.

«Тебе не кажется, что ребенок не должен себя так вести?» — спрашивали его.

Гастон, старающийся отвадить его от бесплодных попыток, не знал, что ответить: для него он всегда был таким. А Дуглас должно быть считал, что над ним издеваются.

 

Да, очевидно встревоженный ситуацией, тот достаточно долго старался придерживаться своих убеждений и не учить других людей жизни, но в какой-то момент даже его начало прорывать.

«Ему вообще удобно так сидеть?» — нудно замечал он, кивком показывая на малого, который сидел за столом, выставив перед собою колени.

«Зачем ты у меня спрашиваешь? Спроси у него. Николас», — Гастон отвлекал его от тарелки, постучав по столешнице, и ткнул пальцем под нижней губой.

«А?»

«Дуглас спрашивает, почему ты не сядешь нормально».

«М», — держась за коленку правой рукой, Николас опускал брови, смотря на еду исподлобья, так, чтобы Гастон успел осознать, насколько похожа их мимика, а затем поднимал голову, — «мои, мои ноги висят…»

«Не надо мне отвечать», — приходилось слегка раздраженно указывать через стол.

«А… Сэр», — заикался он, оборачиваясь, — «мои…»

Гастон рвал на части маисовый хлеб:

«Ему не нравится когда его ноги болтаются, не доставая до пола, всегда не нравилось».

В ответ Дуглас не слишком довольно ему говорил:

«Можно же приучить его не сидеть за столом с ногами впереди рук».

«Пусть сидит, как хочет…»

 

Или же, когда Николас вдруг попросил его снова достать автомат.

«Что, ты хочешь собрать?» — Николас слишком редко испытывал яркие переживания о чем-либо, грех было ему не ответить.

«Нет, ты разбери», — на куски! — он беспокойно сгреб воздух руками перед собой, — «а я — обратно».

«Ну, давай разберем».

Минутное дело и сколько восторгов. Оказалось, что мелкий очень неплохо запомнил, что и к какой группе деталей относится, а там и вовсе вякнул «я-сам» и принялся отгонять его руки.

«У тебя сил не хватит раму поставить».

«Хватит», — пробухтел тот. Тогда Гастон вдруг подумал, что, блин, а вдруг действительно хватит?

Задержавшись над ними, Дуглас тогда сказал:

«Ты уверен, что стоит давать ему это делать? Оружие не игрушка».

«Никто не играет, смотри, у него хорошо получается».

Николас отмахнулся от его помощи. Такой жутко серьезный.

«Он делает так, как я показывал», — Гастон постарался чуть сгладить возникшее напряжение. — «К тому же я рядом сижу».

Дуглас тогда посмотрел на все это с открытым неодобрением.

 

Гастон не мог на него обижаться. Просто не мог, даже после того разговора:

— Я знаю что последнее, что мне стоит делать, это давать советы, но должен тебе сказать, — Дуглас поймал его перед тем, как ложиться, — Нильс, может ты не заметил, но для своих лет он очень плохо разговаривает.

— Он ребенок, конечно, он плохо разговаривает.

Полутемный прямой коридор, в котором они стояли, был расчерчен по полу полоской света из-за двери.

— Нильс, — тот был серьезен и говорил с той интонацией, когда пытаешься предупредить об опасности. — Я думал, что это будет ужасно невежливо говорить, но ты как его отец должен знать, я не понимаю почти ни слова из его речи. Я даже не был уверен сперва, что он говорит на английском.

— Он иногда говорит вещи на итальянском… Ну, слова, разные…

— Нильс, — его хватка на его локте усилилась.

Гастон глянул на его руку:

— Все дети так говорят. Я вполне его понимаю.

В ответ Дуглас чуть приподнял и изогнул брови. Что это было, сочувствие?

— Нет, не все. Очевидно, ты просто привык к его лепету. Да, дети могут картавить, в конце концов мы не в лесу ведь живем, но он… он говорит как попало.

 

Когда он зашел, Николас в комнате на полу обжимался со своим мячиком, сбровив подальше тот жуткий ковер.

«Нильс. Я вижу, что тебе тяжело. Правда вижу. Но при всем своем невмешательстве, думаю, хуже было бы промолчать. Я не могу это игнорировать. И ты не игнорируй, пожалуйста. Хорошо?»

Хотелось бы убедить себя, что он не замечал… — Гастон поднял мелочь на ноги перед собой, а сам привстал на колено.

— Давай, покажи мне, как ты говоришь… — попросил он, нахмурившись, и протянул руки. Ощупал большими пальцами тонкую смуглую шею. Николас не сопротивлялся, все еще занятый мячиком, который тискал в руках. — Расскажи про Джека и Джилл. Помнишь стишок, я читал тебе, когда мы путешествовали? Идут на горку… Давай.

— Итуд н корку Тшекы Тшил… — задекламировал он, почти что не разжимая зубов.

— Расслабь челюсть. Расслабь ее, — пробормотав самому себе под нос, Гастон попытался помочь ему, — Николас, черт возьми…

 

«В рукаг незуд етёрги».

 

— Почему у тебя будто каша во рту? Не ленись открывать рот, когда говоришь… Расслабь, она должна двигаться, опускаться свободно… Вот, дай сюда руку…

 

«Но тшегупар и нос расбил. А тшл згатиразголки».

 

— Повтори как следует, как в прошлый раз. Сперва гласные.

— А-а, о-о…

Гастон приложил его сухую ладошку к своему горлу:

— На вот, потрогай у меня здесь, чтобы понять, как все двигается, когда мы говорим…

 

«Заплакал тшегидётка Роп сокнинась ад венягой.

«Сетшид ему сагеить лоб клоиченвой пумагой».

 

— Все, все, стоп. Стоп! Хватит.

 

Он сдержался тогда. Видит бог, что тогда, сидя с краю кровати и уронив голову на ладони, единственное, что о чем он мог думать — это желание выпить, расползавшееся внутри, как изжога, словно навязчивый зуд всех органов. Но он сдержался.

«Арчер был очень умелый стрелок, в жабу попасть на болоте он смог…» — продолжал вещать Николас уже для собственного развлечения, — «Бутчер был мясником, держащим собаку, собака могла подавать ему лапу… А по соседству жил Капитан…».

Может быть, зря. Он все еще не исполнил свое обещание купить Дугласу выпить и исправился сразу на следующий день. Тот убеждал, почти что на библии ему клялся, что от одной рюмки он не развяжется.

 

Ага.

Он действительно так сказал, но они оба знали, чем это кончится.

 

— Так, погоди, значит, — Дуглас показательно загнул палец блестящий сливочного масла, — значит… Ты. Твой одноклассник…

Гастон прыснул в стакан с бухлом, обжегшим ему губу.

— Он был из параллельного класса, да, он и, и его подружка на пару лет старше, у которой бы водительские права…

— Сколько вам было лет ты сказал? — его голос взлетел на пару тонов.

— Подружке было семнадцать и нам по четырнадцать вроде. Сговорились, собрали вещи. Из Дэлавера до Мэмфиса было ехать почти пятнадцать часов на машине, мы две штата проехали напрямик, до самого Арканзаса.

— Чую, кому-то влетело.

— М, ну, я просто свалил и меня не было дома почти двое суток; мать сильно перепугалась и винила себя, вбила себе в голову, что они меня чем-то обидели и я им так мщу.

Дуглас, не перебивая, прокомментировал это, легко усмехнувшись.

— А отец ничего не такого не говорил…

«Если намерен и дальше обижать мою жену, мы будем с тобой говорить по-другому, ты меня понял, сын?»

В задумчивости Гастон заморгал, потер веки, понажимал пальцами около носа.

— В Мэмфисе… тогда это было последнее выступление Роберта Блэнда с его барабанщиком, после этого они с Эйсом на сцену вместе больше не выходили. «Бобби Блю» Блэнд… Сейчас он мне скорей разонравился, но это был первый раз, когда я услышал, как исполняют соул вживую, а не на пластинках… А Блэнд тогда только вышел из армии и…

Дуглас взял с лежащего на крышке духовки противня дольку картофеля и положил в рот.

— И вообще я уже много наговорил, сейчас твоя очередь.

— Ну, валяй.

— Ты в деле… — он сделал небольшой жест вверх ладонью и покривил ртом, — когда-нибудь пробовал наркоту?

— Это правда? Или же действие? — и Дуглас расхохотался, с силой качнувшись на спинку стула.

Гастон не сдержался:

— Правда, правда конечно! — он потер заслезившийся глаз. Щеки немного болели, потрепанные от пьяных широких улыбок.

Тот, тоже уже затрепанный, захватил из жестянки жевательного табака.

— В деле… — Дуглас задрал взгляд в потолок, — да, пробовал. Когда был помоложе, даже моложе, чем ты, — зажевал, — нас хорошенько подкачивали на службе. Сейчас, как мне кажется, настолько повальной практики нет. Впрочем, может от места зависит.

— А чем качали? Винт?

— Да, винтом. Пробовал?

Гастон мелко мотнул головой:

— Пробовал. Не понравилось, становишься злым , как собака. Толку ноль, только ходишь и дергаешься от каждого слова. Да, точно, еще травку покуривал пару раз в юности.

— Ах, да, а так — повально курили, э, я курил опиум. Бхукки жевали.

— Что это?

— Дикие стебли, «маковая солома». Это еще до того, как в Пакистан героин хлынул. В общем я резко бросил все это потом, теперь жую только обычный табак, — Дуглас, оскалившись, показал черную жвачку между зубов. — Да… Ну и валиум, разумеется, ха-ха!

— Ты же в курсе, что теперь это тоже наркотик?

— Что, правда?

— Да уж год как.

Секунда жонглирования мыслями — и они оба снова заржали, побиваясь об стол. Сплюнув табак, Дуглас случайно ошпарил портвейном горло и кашлял до красноты, не переставая смеяться.

— Ой, не могу!..

Гастон, вывихивая ухмылку, пошикал с намеком, что стоит им быть тише, и вообще опасаясь, что тот ненароком подавится оголтелым весельем, но в остальном доме было темно и не раздавалось ни звука; он надеялся про себя, что Николас сдался и все же уснул. Вечером мелкий дольше обычного сопротивлялся и не хотел его отпускать.

«Я буду на кухне, спи».

«Мы ложимся одинаково», — настаивал Николас на соблюдении их совместного ритуального расписания. Гастон ущипнул его за нос и сжал двумя пальцами, пока тот не захныкал.

«Не сегодня. Я просто лягу чуть позже обычного. Вставать разрешаю только в туалет, на кухню к нам не ходи», — он похлопал его по ногам. Николас часто дышал.

«Ну, не-ет...»

 

— Ох, на, возьми, — Дуглас подвинул ему тарелку с закусками. Кружки английской сосиски, квашеный лук, засахаренные мандарины, оставшиеся с сочельника. Отдельные дольки засохли и стали напоминать камни. — Так и… Серьезно, какая она была?

Гастон плотно сжал губы, смотря, как тот потянулся поставить испитую за вечер бутылку на пол. Вторая, стоявшая на столе, была еще на треть полная.

— Как все случилось с твоею женщиной, что вы сошлись?

Гастон чуть сильнее стукнул пустым стаканом об стол.

— Переспали и все тут.

— Снова паясничаешь? — поддел его тот.

— Да нет. В семьдесят втором я купил проститутку в публичке, — он брякнул локоть на стол, навалился. — Она забеременела. Я один раз презерватив не надел, а когда пришел снова, она была уже на том сроке, когда об аборте речи не идет.

Дуглас замолк, а потом его лицо искривилось от отвращения:

— А-гх, Нильс, ну и гадость…

— Спасибо, — мягко на выдохе проговорил он, словно английская королева. Осталось лишь характерно рукой помахать.

Не находя слов, Дуглас прикрыл рот рукой. Мотнул головой, подпер подбородок.

— Ты уверен вообще, что это твой сын?..

Он, видимо, понимал, насколько это бестактно звучит — его голос стал тише и мягче, — но они оба здесь были пьяными и могли сделать вид, что не заметили мерзкого поведения.

— Да, уверен, — наконец ровно ответил Гастон, опустив взгляд, — мы похожи, — и потер лоб, — ты просто не видишь… С поправкой на китайские крови вылитый отец в его возрасте…

— Ну, как скажешь…

Гастон сильно потер живой глаз и вдруг коротко засмеялся.

— Все мужчины в моей семье такие, — небрежно сказал он, пальцами оттянув прядь волос надо лбом. Ему следовало подстричься. — Светлые глаза, светлые волосы… Отец был самым белым надзирателем в тюрьме, где работал, у него даже прозвище было — Белая собака. Да, Белая собака… Довольно забавно, учитывая, что папа никогда не был расистом.

— А причем тут это?

— Не знаю, было ли у вас в Британии такое. Существовала в общем у нас на родине такая практика… Из-за того, что у собак черно-белое зрение, кто-то однажды подумал, что можно выработать у них привычку нападать на людей с определенным цветом кожи. Ведь если человека насмерть загрызла одиноко гуляющая собака, никто не докажет, что это было преднамеренное убийство.

— Ох, черт. Не слышал о таком.

— Кто-то считает, что они были выведены полицией Алабамы, но это лишь слухи…

Он замолчал, потеряв мысль: крохотное движение за косяком дверного проема его отвлекло.

— В общем отец на всякое насмотрелся и не поддерживал все это… Но его звали Белой собакой. Забавно, да? У него просто был… чертовски сильный захват руками, — Гастон ладонью провел у себя по предплечью. — У меня слабые руки, из-за чего я всегда выхватывал в рукопашке. Помню, старшина в армии постоянно орал, ни одного дня не орал: «Держи свои сраные руки перед лицом, Браун!». А вот отец мог любого скрутить и держать. Его суставы в пальцах буквально защелкивались — не разожмешь, пока сам не отпустит.

Задумавшись о подобной несправедливости, он не стал уточнять: Николас унаследовал отцовские руки. Гастон не замечал до момента, пока не увидел, как тот сжимает свой теннисный мячик, но потом понял: у него были такие же предплечья.

— В общем, малой отличился по всем фронтам.

— С бордельной девкой не предохраняться… Ты бухой что ли был?

— Нет, по трезвянке. Просто забыл в запале.

— Я в шоке, ой-й… — Дуглас налил им обоим, покривив ртом. — И что дальше?

— Денег дал сутеру и забрал ее. Ну, уже с животом собственно.

— Ох…

Дуглас встал набрать воды в чайник. Гастон тоже выполз и, подкравшись поближе, резко заглянул за угол. Теперь он мог рассердиться.

— Подслушиваешь?

Николас — ну конечно, — тут же попытался удрать, но Гастон хапнул его подмышками, отрывая от пола, и потащил. Тот подергал ногами, но быстро повис с молчаливой покорностью побежденного, пока Гастон не отнес его в спальню и не закинул в кровать, выходя, хлопнув дверью.

 

— Знаешь, нет, я понимаю… — сказал Дуглас, когда он вернулся и подвинул ему стакан. Они чокнулись, чайник шумел на плите. — Моя жена родилась и росла в коммуне Брудерхоф. Знаешь, что это?

Гастон закусил выпитое и недоуменно качнул головой.

— Секта, — Дуглас взял из жестянки «Оливер Твист Ориджинал» свежий табак, выдохнул, его ноздри раздулись. — Наверное, не самая страшная секта, где можно вырасти, они анабаптисты, там не сношаются все со всеми и не спят на голых камнях, но тем не менее. Я сам христианин, но даже христианские секты — мракобесие чистой воды, так я скажу тебе. Я ее вытащил.

— А ее семья?..

Он вдруг вспомнил, что видел его жену на еще одной фотографии: расшитая юбка в землю, белый передник, покрытая голова — признаться, ему даже на ум не пришло, что это та же женщина, что на их с Дугласом свадебном фото. Она располнела. Наверное, от брачного энтузиазма.

— Осталась там. То есть как, там две ветки, тетки и дядьки нормальные, она с ними общается, а остальные все там. Я не разрешаю им видеться: ее родители все еще могут затащить ее обратно, там в головах… уже все, — Дуглас, поморщившись как от зубной боли, вытащил изо рта разжеванную горошину, вложив ее в мятый кусок папиросной бумаги, свернул. — Я видел их всех, в коммуне вообще не пускали к себе чужаков, но так получилось: меня в юности припахали на побегушки в гуманитарную службу, а они поставляли провизию. Ну, что, встретились. Полюбились, бегали тайно друг к другу, и однажды она рассказала о местной святости и чистоте. Дерьмо это все, — Дуглас метнул в себя выпивку. — Она с детства болела. У нее деформация грудной клетки, кости давят на легкие. Ее нельзя было вылечить, и до сих пор нельзя. Ее родители должны были беречь ее. Но болезни же тела это свидетельство нечестивости! За грешную душу надо молиться, — он сильно ткнул указательным пальцем в стол, — а нечистую плоть терзать!

Гастона слегка передернуло, но, возможно, от выпитого. Он часто заморгал.

— Ты не подумай, я убедил их ее отпустить. О, страшную грешницу. Старейшина отдал ее документы… Она ушла со мной по закону, хотя для верности я в тот день держал при себе отцовский обрез.

— Ха-ха…

Конечно, Гастон не поверил. Но было забавно представить что-то подобное. Дуглас подобное отношение не оценил.

— Посмейся, ага, — бросил он, встав. Снял чайник с плиты, — а она как-то пыталась сбежать обратно. Не позволил, сдохнуть готов был. Попустило, конечно, со временем, успокоилась, поженились. Ей нужно было лечиться, серьезно лечиться… Ну, и… в жизнь вошло дело, — Дуглас налил кипятка, насыпал заварки, — все для нее… Деньги были единственным, о чем я мог думать, но заработал ведь, перевез ее в вечное лето, могу отправлять в санаторий в Швейцарии… Но надо больше… Куда больше, не знаю, только об этом и думаю…

Он вздохнул, но прежде чем сам Гастон успел что-то на это ответить, вдруг перебил его, обернувшись:

— О, я знаю, что нужно, сейчас.

Пришлось промолчать; Дуглас шарился где-то у себя в комнате, судя по звуку, и тут он мимолетно снова заметил движение за углом. Вот паразит!

— Николас! — зашипел он, хотя мог даже не открывать рта, и пострашнее топнул ногой. — Сейчас же иди спать!

— Чего там? Малой? — судя по тону голоса, ему не был особо интересен ответ. Со смешком Дуглас бухнул на пол неправильно выгнутый с одной стороны чемодан, обтянутый мелкой холщовой тканью.

— Ч-черт возьми, что, что это? — Гастон подтянулся к нему вместе со стулом.

— Налей себе что там осталось, — тот ткнул пальцем почти наугад и расщелкнул свой кейс, водрузив шумно себе на ногу лакированное чудовище.

— Это баян?

Дуглас бросил:

— Аккордеон, я иногда играю на вечерах в местном доме культуры: знаешь, все приходят, украшают сцену цветами из фольги… — он глухо откашлялся. — Сейчас, подожди, мне, мне надо настроиться.

Гастон вылил остатки портвейна себе, поглядывая на него. Он даже представить такого не мог. Инструмент у того на коленях расползся со странным звуком, но Дуглас его придержал с двух сторон, тихонько напев себе что-то под нос и нажав пару клавиш от пианино, торчащих из туши этого монстра, дребезжащего как губная гармошка. Гастон терпеть не мог этот инструмент. Соул из-за нее превращался в дурацкую шутку…

— Значит…

 

Дуглас с щелчками вдавил кнопки слева и развел меха в стороны, перебирая на клавишах ноты, протяжные, словно вздохи, а потом ввернул музыку в нисходящую трель. Немного сдавил инструмент к середине.

Как ни стараясь, Гастон не мог полностью уловить настроение: полувосточный мотив, тяготный и заунывный, словно призыв в полуденную мечеть.

— Ман хат унс нихьт гефраугт,

Альс вир нохь каин гезихьт, — проговорил Дуглас с неявным напевом, почти не играя, сведя вместе брови. —

Об вир либэн вольтен,

Одэ либэ нихьт.

Его взгляд, немного остекляневший, чуть дрогнул, руки задвигались.

— Йейц геихь залай, — меха пошли в стороны, —

Дюх айнэ гроусе штадт…

Унд ихь вайс нихт

Об си михт лиэб хат?

Гастон никогда не говорил по-немецки и даже примерно не представлял себе смысла напетых слов, но что он действительно чувствовал, так это как у него сжалось нутро, а Дуглас вдруг подхватил, поймал музыку, затрепетавшую, словно флажок:

— Ихь шау ин ди штубэн, — ускорился,

Дух тюр о ферстенглас.

И вдруг замер:

— Унд ихь вартэ, — и чуть тише, — унд ихь вартэ,

Ауф этвас…

 

— Вэн ихь мир вас вюншен дюрфте,

Кэмих ин вэлигенхайт…

Позднее он, конечно, узнал, о чем эта песня, узнал между делом от него самого. Дуглас считал фрау Дитрих единственной, кто был достоин сиять в том рассаднике, каким стал Голливуд. Но это было потом, а пока что, сидя немного сгорбившись под этой музыкой, Гастон неподвижно смотрел на угол столешницы перед собой.

— Вас ихь мир денн вюншен зольтэ

Айнэ жлиммэ одэ гюте дзай?

Немного бездумно подцепил заусенцу около ногтя.

К нему тихим шагом подошел мелкий и, вывернув шею, пару секунд наблюдал за лицом Дугласа, продолжавшего петь.

— Вэн ихь мир вас вюншен дюрфте

(Если бы я могла бы только желать).

А потом, подняв голову на Гастона, закряхтел, словно дед, и вполз ему на колени. Он даже не сопротивлялся.

— Мёхт их э-этва… глюклихь дзай

(Я бы хотела — но только немножко — счастливее стать).

Николас молча дал пощупать себя за пятки, позволяя перехватить себя поперек узкой спины. Дуглас замедлился:

— Дэ-энн вэнн их гар цу глюклихь вэр

(Ведь, если буду я счастлива слишком уж сильно), …

Его руки замерли.

— Хэт ихь хаймвихь… нах дэм трау-риг-зайн

(Я начну по худым временам тосковать)…

 

Решиться начать было немного волнительно: Гастон выпрямил ноги и напряг что там осталось от пресса как по методичке. Ладони примерно на ширину плеч, тело параллельно полу… Пораскачивался вперед-назад, примеряясь, шумно дыша через нос. Это тело все еще принажлежало ему, — думал он.

Опустился, поднялся, слыша, как Николас гулко топает по веранде за входной дверью.

 

Прежде чем напрячь тельце, надо было как следует напрячь мозг — Гастон замер в упоре, тщательно сосредотачиваясь на разных участках тела, поочередно подергивал разными мышцами, ну, тем, чем они были в нынешнем состоянии. В руках, в ногах, теми, что вдоль позвоночника, — они помнили, как это делается. Он опустился вниз еще раз — вдох, выдох, вдох, выдох у самого пола — поднялся.

Подумал: а что если пробежаться?

С его перелетным образом жизни, было довольно сложно потерять форму, поэтому неуклюжее состояние, в котором сейчас пребывал его организм и к которому он испытывал неприязнь, теперь взывало к его собственному состраданию. Как когда его сотрясал пубертат или же первая в жизни контузия…

В какой-то момент Дуглас отметил, что он стал выглядеть лучше, добавив, что это все местный воздух. Гастон согласился — тогда он уже начал бегать с утра. Начал резко, фактически без подготовки, — этому спитому парню в зеркале он был готов сострадать строго дозированно и был счастлив, когда тот на втором километре блевал в кустах у дороги. Нельзя было останавливаться, — командовал себе он, и беззащитный, в прилипшей к телу армейской толстовке, он бежал и иногда думал, что день за днем из его тела возможно выходит какая-то ее часть. Словно бы ее руки проникли внутрь него, оставив под его кожей, на каждом органе, ядовитые отпечатки.

«Эй»…

Он не мог сотворить с собой все это в одиночестве. Она сделала это с ним… Наверняка, убеждал себя он, потому что не потерпела бы, чтобы после нее у него в жизни когда-либо появились другие женщины.

 

Гастон осторожно переспросил ее имя.

Неловкость от их столкновения удалось сгладить, хотя войдя в дом и увидев его, она вскрикнула весьма громко. «Вы кто?!» — все еще колыхалось в ушах, но Гастон не сердился, кто знает, что пронеслось у нее в голове: незнакомый мужик в не самом представительном виде разгуливает по вашему дому. Гастон заправил в штаны край майки.

— Каталина, — сказала она. Супруга Дугласа. Старше, чем на фотографиях, но с таким же открытым, сердцевидным лицом, оформившимся еще сильнее из-за стянутых в английскую косу волос. Она была симпатичной, надо сказать. — Но все зовут меня Ката.

Дуглас, эвакуирующий из ванной комнаты разобранный двигатель, сказал, что не ждал ее раньше марта.

— Нас отпустили на рождественские каникулы. Просто… не ожидала, что у тебя гости.

— Это Нильс, мы служили в Йемене вместе.

— Простите за вторжение, Дуглас предложил мне приехать, — Гастон пожал ее мягкие пальцы и, как если бы ее руку пощекотали, она тихонечко посмеялась — брякнула, словно китайские колокольчики. А назвать женщину «колокольчиком», прямо как в песне, было бы очень красиво.

— Гастон Браун, — представился он, немного согнувшись.

— Вы случайно не из ФРГ?

— Что? Нет, я из Америки.

— А я была уверена, поразительно! Такое имя…

Ее рука была очень приятной на ощупь, поэтому было лучше ее отпустить.

Тем временем Дуглас призывал всех перестать нервничать и цивилизованно познакомиться за общим столом.

 

Сидя напротив, Гастон перехватил в охапку лодыжки мелкого, который пытался уместиться у него на коленях с ногами.

— У Нильса тяжелая жизненная ситуация, — сказал Дуглас, — я предложил ему… перевести дух, знаешь.

— Так значит, вы американец? — спросила Ката. Гастон наблюдал за ее взглядом: выражение подозрительности в ее глазах не менялось с того момента, как она впервые увидела Николаса, когда тот повис на нем и назвал его «папой». Но ее тон был вполне вежливый.

— Да. Дэлавер.

Чтобы ее не смущать, он надел повязку на глаз, и теперь украдкой поправлял ремешок за ухом.

— Часть моей семьи иммигрировала в Америку, штат Массачусетс, в начале пятидесятых, — сказала Ката, чуть улыбнувшись. Еще в прихожей Дуглас вручил ей мешочек с жареными каштанами — рождественский подарок, — и теперь она перебирала их в пальцах. Кто она была по профессии, интересно. Гастон оценивал ее руки.

— О…

Она была старше него и Гастон точно не был уверен, что нужно ответить. Может быть что-то мечтательным тоном, вроде: «О, эти пятидесятые!». Казалось, что они были не так уж давно, но он не мог вспомнить чего-то значительного для себя. В их начале он был десятилетней соплей, к середине — зацвел, распустившись как плесень на влажном батоне, разбухнув от перспективы скорого созревания, придававшей его фантазиям кроваво-красный сексуальный подтекст.

— Бостон — красивый город, — сказал Гастон ровно и чуть кивнул.

— А… ваш сын… — нерешительно.

— У Нильса умерла жена, — садясь, вклинился Дуглас, хотя его никто не просил. Сволочь, — в мыслях отозвался Гастон. К тому времени Николас потерял интерес к разговору и спрыгнул на пол.

— Ох… — Ката вдруг стала несчастной, даже орех отложила, — примите мои соболезнования…

— Все в порядке.

— Она теперь рядом с Ним.

— Она не была верующей, — уколол он ее, натянув уголки губ, но тут же отвлекся на Николаса, возникшего как приведение рядом с ней и оповестившего весьма громко:

— Миссис тоже обычная.

— Николас, прекрати.

— Правда? — казалось, что Кату его слова не смутили.

Она наклонилась к нему:

— А ты, похоже, особенный мальчик, правда?

— Нет… — Николас несколько раз изменил выражение на лице, прежде чем вывел: — я не.

Покачал головой и ушел.

Гастон ощутил, как у него в животе будто разжался кулак.

Ночью, одолеваемый смутно осознанным чувством тревоги, он слушал доносящееся стучание в стену спинкой кровати. Вероятно христианский грех в этом доме, как и церковные службы, был только по большим праздникам.

 

Чем больше Гастон наблюдал, тем больше осознавал ошибочность своих впечатлений в тот день, когда они встретились.

Каталина была ему симпатична, но первоначальное очарование ее опрятной англосаксонской безыскусностью начало стремительно угасать, не подпитанное более искренним интересом. Пересекаясь с ней в узкой гостиной и в кухне, он все еще ощущал легкую скованность, как когда вечером абсолютно случайно увидел ее готовящейся ко сну. Сидящей в ночной рубашке до пяток. Расчесывающей волосы. Он не следил, просто дверь в ее комнату была чуть приоткрыта, и, проходя мимо, Гастон выхватил взглядом сутулую сгорбленность и вывернутые плечи, на одно из которых она отвела целый сноп каштановых длинных волос.

 

Как назло, в тот период ему снова начала сниться мама, такой, какой он запомнил ее. Совестливой и напряженной. Вышедшей из кулуаров американского военпрома, женщиной, не читающей книг... И осознанно не покидающей полигон Уиллмингтонской экспериментальной химической станции. «Дю Понт»...

Гастон считал, что на пограничном билборде надо было писать: «Добро пожаловать в Делавэр! Первый штат! У нас есть "Синие курочки" и синильная кислота!».

 

Разумеется, мыслями он ни с кем не делился, хотя со скуки порою инертно гадал, что Дуглас нашел в этой женщине. Гастон знал, как выглядят люди, которые даже спустя много лет без ума друг от друга — его глаз в этом деле был намозолен до крови, однако сейчас, к счастью, лишенный возможности наблюдать за чужими брачными играми, он просто лишний раз благодарил Кату за то, что она приглядывала за его отпрыском и, порой, делала даже больше.

— Ну, вот и все, беги гуляй.

Дугласу было все равно, но самому Гастону казалось, что малой очень ей полюбился. Не будет же кто-то тратить свое драгоценное время, не имея на то причин, — думал он, так что легонько увещевал:

— Вам совсем не обязательно это делать, мисс, то есть миссис Брадшоу, — он не глядя дотронулся до плеча Николаса, когда тот пробегал рядом. Ему не нравилось быть должником перед ней, но и лишать себя удовольствия снять наконец мелочь со своей шеи ему пока не хотелось. Вот, как мало ему теперь было надо от этой жизни.

Каталина складывала в шкатулку швейные принадлежности — Гастон вспомнил что за сутки до этого Николас надорвал где-то край рукава. Он еще подумал, когда заметил, что надо бы научить его обращаться с иглой.

— О, мне только в радость.

Когда он с ней говорил, Каталина почти что не поднимала глаза. А зря.

— Я привычная к этому, когда жила в другом доме, ну, еще до замужества, я часто сидела с детками родственников и соседей. По-первой ты молишься о терпении, но потом становится легче.

— Это уж точно…

— Знаете, маленькому Николасу, — так она его называла, — очень повезло. Святой Николас Мирликийский — покровитель детей. Он приглядывает за ним.

— Хорошая новость, на двоих у нас будет целых три глаза.

Ката издала короткий смешок и сжала пальцами мочку уха.

— Да… — она вздохнула. — Я всегда хотела большую семью. Но видимо Господь и его ангелы потеряли меня из виду из-за того, как мы жили… Но я молюсь о прощении каждый день, — ее дыхание чуть участилось, будто бы от волнения, но, может, ему показалось. — Вы знаете о притчу о Рахили?

Гастон качнул головой.

— Простите, нет. Когда я был ребенком, пастору хватило один раз стукнуть меня по пальцам, чтобы мама забрала меня из воскресной школы.

 

В сущности, им было не о чем говорить. Но в вынужденном соседстве — Дуглас сказал ему не беспокоиться на этот счет — казалось, она не знает, куда приткнуться, блуждая по дому в каком-то навязчивом поиске мелких бессмысленных дел. Каталина собирала лоскуты для шитья, вставляла черно-белые фото в альбомы или училась лущить миндаль для пасхального голубиного хлеба. Она смогла убедить Николаса подстричься, ласково говоря, что у него очень красивые черные волосы и она никогда таких раньше не видела.

Каталина совсем не могла усидеть спокойно на месте и, смотря на это со стороны, Гастон думал: по сравнению с ней, лишенная ожиданий в своем безразличии, «Эй» управлялась со скукой и предрешенностью своей земной жизни почти грациозно.

 

Он напустился на свой организм с еще большим усердием, осознав всю полезность участия Каты в присмотре за Николасом, — штанины больше не обнимали его ляжки в тиски и прошла тошнота по утрам.

Разумеется, тот на подмену родителя никогда полностью не покупался. Вполне в его стиле было залезть ему на спину где-то по середине позиции «упор лежа», припечатать ладонью по потному лбу или лечь щекой на пол рядом, наблюдая его раскачивания в отжиманиях и подъемах корпуса. Однако спустя какое-то время его вмешательства перешли к стадии неловкого подражания, как когда Николас пробовал примерять на ногу его ботинки.

Гастон поднял голову и, сдув каплю пота с носа:

— Ох, Николас, это было ужасно. Попробуй еще раз.

Мелкий недовольно закряхтел, переступив с ноги на ногу, так что Гастону в конце концов встал и подошел на коленях, отряхивая ладони.

— Не-… не надо трахать землю, надо чтобы опускалась грудь, а все тело было прямым. Упрись коленками, тебе будет проще, и сгибай только руки.

У него хорошо получалось.

А потом Дуглас как будто бы между делом ему предложил: «Слушай, Нильс, мне тут подвернулась небольшая халтура, ты в деле?». Гастон был очень даже не против немного подзаработать.

 

Он так и не узнал, что происходило в те пять дней, пока их не было. Как это часто бывает, когда задача состоит в том, чтобы постоять в мизансцене с серьезными лицами, процесс расстановки сил перед этим может растягиваться до бесконечности, тем более, как Дуглас признался, он сам получил «приглашение» буквально за ланчем, когда Гастона не было дома.

Свою супругу Дуглас взял на себя, и если Ката с сектантской покорность приняла факт того, что ей придется решать их проблемы, то Николас в противовес ей наотрез отказался.

Гастон понятия не имел почему; до того дня он в принципе не был уверен, что Николас может воспроизводить подобные сложные переживания.

 

Николас напряг руки в нерешительном побуждении за него ухватиться. Хапнул воздух как рыба, выводя с интонацией:

— Нет. Я не хочу! — одна из его бровей опустилась, дополнив какое-то странное выражение замешательства у него на лице.

А ведь надо было еще вещи собрать… Гастон грубо заметил:

— Повеса. Я не разрешения у тебя спрашиваю.

— Нет!

Боже, какой серьезный, — он посмотрел на малого, который пыжился у него под ногами, требуя подчинения, ведь «папа» был такой тряпкой последние месяцы. А сколько сил прилагал… — ведь Гастон уже свыкся тем, что обычно его лицо напоминало скорее старую наволочку: набрякшие веки, вялые щеки, — а тут столько мелких движений и мышц под кожей. Ленивый засранец. Он даже говорил почти внятно!

— Так, сворачивай свое выступление. Не надо делать трагедию, меня не будет всего пару дней.

— Не…

— Сворачивайся, я сказал.

Он не собирался выслушивать этот тухлый концерт до конца и потому собирался уйти. Николас выставил вперед плечи:

— Ты, ты… — подавился он голосом, опуская гортань. — Ты хреновый!

Гастон как-то даже слова растерял. Развернулся к нему:

— Хреновый? Я — хреновый? — он ткнул себе пальцами в грудь. Обзывательство не задело его, но Николас никогда не показывал, что умеет ругаться.

 

Малой тяжело задышал и зажмурился, надавливая ладонями себе на виски, царапнул кожу ногтями.

А затем, вдруг втянув воздух со свистом, дернулся и укусил его. Подцепил прямо через штанину чуть выше колена и отпустил. Глухо-пунцовый — пятно прямо по середине лобешника, осадок под нижними веками и такая же потемневшая шея.

Гастон не успел даже толком сообразить, как отреагировать, только шикнул от боли, прикрыв сверху ладонью место укуса. Глянул на Николаса с поволокой обиды и злости:

— А-у! Ах ты, гад! — ладонью он чувствовал влажный след от слюны на штанине. Было довольно больно.

— Я хочу к маме!

— Да неужели?!

Гастон дернулся всем нутром.

«Эй»… Она была еще теплой, когда он оставил ее, и если Николас собирался туда за ней, то скатертью ему, блин, дорожка!

— Нет мамы! — он резко вытянулся, часто моргая сквозь гнев, застивший глаза. — Нет! Есть только я — вот такое вот жизнь дерьмо!

— А! — коротко гаркнул Николас ему в тон, не в состоянии со своею зажатой гортанью по-человечески зарыдать во весь голос. Даже выдавить слезы у него вышло как-то ненатурально. И это взбесило Гастона еще сильнее.

— Хочешь к ней — валяй, двигай, удачно добраться!

— А-а! — крикнул на него Николас, не столько от горя, сколько, как ему показалось, от злости, словно животное. Кем он, собственно, и являлся…

 

Он смотрел, как малой сжался от своего голоса, зажмурил глаза, но поскольку кости в его языке уже надломились, Гастон больше не мог молчать. И сдержаться тоже не смог:

— Не ты один здесь такой несчастный, — он изможденно ударил ногой об пол. — И моя жизнь тоже превратилась в дерьмо, представь себе, и ты здесь, потому что она меня попросила! И ее нет, потому я ее грохнул!

Николас глухо закашлялся, сгибаясь еще сильнее. Гастон подумал, что тот сорвал себе горло своими криками, не успевая отсечь эту мысль. Подразумевалось, что он все еще злится…

Николас вытер мокрую щеку ладошкой, всхлипнул, но Гастон отвернулся от его чувств, не по себе ему было на это смотреть. Уж лучше бы Николас вел себя как животное до конца…

 

Припав на косяк, он попытался себя успокоить, но мозг упрямился, балансируя между колющим сожалением и теми чувствами, которые он пытался засунуть поглубже.

 

И почему он так хорошо помнил ее лицо в тот последний момент перед тем, как уйти.

Наверное, потому что дотронулся…

 

Гастон небрежно махнул ладонью под носом, коротко глянув боковым зрением: Николас продолжал надрываться как продырявленный мяч, который пытались надуть, его глаза все еще были крепко закрыты, ресницы склеились. Они ведь были закрыты все время? — вдруг усомнился Гастон и ощутил холодок в животе. От того, что не мог точно вспомнить, хотя все случилось меньше минуты назад.

— Ладно, все… — пробормотал он и повернулся к нему. Сделал пару условных стуков носком ботинка об пол.

С плаксивым иканием Николас ватно сделал навстречу пару шагов, приткнувшись к нему всем телом. Ну, вот зачем он это сказал? — подумал Гастон уже с горечью и присел.

— Ты закончил? — спросил он негрубо, отняв от себя его руки. Провел ладонью по его лбу. — Все, перестань… Не надо кричать…

Закашлявшись, Николас взглянул на него сквозь щели опухших век.

— Ну все-все…

Дуглас выглянул в комнату из коридора, вопросительно подняв бровь, как раз в тот момент, когда Гастон поднял Николаса в охапку. Тот не слишком приятно задышал ему на ухо.

— Что случилось? Мы слышали крики.

— Это я кричал. Ничего, все в порядке.

Николас всхлипнул.

— Эй, малой? — позвал Дуглас с легким сочувствием в голосе. Он умел быть внимательным.

Но больше никаких звуков не было, Николас тихо висел на нем, стискивая руками.

— Мы долго были в дороге… — в задумчивости ответил Гастон, отводя взгляд. Легонько одернул футболку, прилипшую Николасу вдоль спины и добавил: — ему тяжело жить со мной…

 

Когда они уходили, Каталина стояла в прихожей, спрятав руки в передник, пока Дуглас нарушал тишину, раздавая ценные указания как нарядиться:

«На, вот, наденешь бейсболку...» или «Есть чем лицо закрыть? Куфия? Бандана хотя бы?».

Их должны были подобрать на машине, но Гастон не знал, кто, да и не спрашивал, занятый умственной жвачкой о том, с какого момента после начала халтуры они оба будут болтаться на мушке, и отвлекся только тогда, когда Николас наконец показался. Выбрел в прихожую, вялый и настороженный. Как обычно.

Дуглас как раз отлучился в пристройку (как выяснилось, в арсенал, потому что уже в дороге он сунул ему под руку так понравившийся «Чизет» в кожаной плечевой кобуре).

Недовольства своим поведением за этой кислой восковой миной Гастон не почувствовал, поэтому протянул руку:

— Эй, — прихватил его за нос. Отпустил; Николас поднял взгляд.

— Я тоже могу работать, — сипло заметил он, очевидно, надеясь, что Гастон еще передумает.

— Нет, у тебя нос не дорос. Когда станешь постарше, если захочешь, пожалуйста. Я тебя всему научу.

Не то чтобы он задумывался о таком будущем в принципе, но ему немного хотелось его подбодрить.

 

— Хорошо, у меня есть для тебя важное дело, — Гастон сделал жест под губой, — думаю, просто необходимо, чтобы за миссис Брадшоу кто-то приглядывал, пока нас не будет. Может, ты справишься?

Каталина негромко прыснула, потерев мелко ладонью в середине груди. Значит, она все-таки нервничала…

— Это приказ? — уточнил Николас.

Не сразу поняв, он хотел было ответить, но, благо, Дуглас случайно задел его, заходя в дверь и беря с тумбочки куртку.

— Ну что, выдвигаемся? — спросил он, одеваясь и нахлобучивая на голову шляпу с полями.

Ката поднял руку в прощальном жесте и Дуглас поцеловал ее в щеку, после чего убежал и уже не увидел, как Николас повернулся к ней и серьезно сказал, что теперь будет за ней присматривать.

Каталина сказала, что он хороший ребенок, а потом Гастон аккуратно ее отвлек:

— Миссис Брадшоу, можно мне попросить вас об услуге. Вы не могли бы… Давать ему вот эти таблетки пока меня не будет? — он с шорохом содержимого вытащил из кармана оранжевую пластиковую баночку.

Николас молча читал, что он скажет. Каталина немного забеспокоилась:

— Ох, это лекарство? — но банку взяла.

— Нет-нет, витамины… просто витамины. Для… укрепления нервной системы. Нужно давать одну таблетку раз в сутки, с утра. Я могу на вас положиться?

Легенда звучала правдоподобно даже для него самого.

— О, я поняла. Да, конечно, вы можете. Не беспокойтесь, мистер Браун, — Ката кивнула ему, — все будет в порядке.

— Мы вернемся через два дня, — и Николасу, — Солнце встанет и сядет дважды.

 

А затем трижды… четырежды…

 

Гастон даже от себя не скрывал, что за эти пять дней он не раз думал сбежать.

 

Чем не вариант, у этих двоих были хорошие шансы вырастить мелкого кем-то нормальным, а он бы стал отсутствующим отцом, присылающим деньги на его нужды.

Эти мысли вполне сочетались с посетившим его на обратном пути беспокойством о том, как сильно они задержались.

То, что Каталина могла как следует засорить мелкому мозг сказками про Иисуса, оставшись с ним без присмотра, было, наверное, не такой уж проблемой… Но вот непредсказуемость поведения Николаса, случись что, представлялось ему кое-чем посерьезнее. По крайней мере «Эй» была в состоянии утихомирить его своими методами…

 

— Как он себя вел? — спросил он Каталину первым же делом,

— Он был немного вялый с утра и я разрешила ему полежать.

— Вялый?

— Вас долго не было, — заметила она очень скромно, очевидно, не намереваясь его задевать. — Детям легко обманываться, думаю, он расстроен.

Это вполне объясняло, что мелкий не вышел его встречать, хотя носом почуял, наверное, еще на веранде. Впрочем, если тот хотел кукситься, то Гастон мог спокойно дать ему еще пару часов; до жути хотелось вымыться и переодеться.

 

Он ожидал, что Николас перестанет дуться к обеду, но тот так и не объявился. В задумчивости он не сразу заметил, что Каталина, составившая ему компанию (Дуглас вышел в пристройку сложить оружие), собирает тарелку с ломтем пастушьего пирога, консервированным горошком и еще чем-то.

— Я отнесу это мальчику…

— Не надо, я его приведу, — Гастон остановил ее жестом, вставая из-за стола. Сунул в рот кусок хлеба, приткнул языком за щеку, и вышел из кухни.

 

Николас повернул голову, ощутив его шаг босыми ногами. Его грудь тяжко вздымалась, руки висели вдоль туловища.

— О, — остановившись, Гастон проглотил почти не жуя пропитавшийся слюной мякиш.

Николас стоял в коридоре, явно только что сделав два шага из спальни, и в тот момент его смуглая шея показалась Гастону еще тоньше обычного, вызвав легкие опасения за то, как ней держится его голова, — вот, ты где…

Хлопнула дверь — Каталина, очевидно, вышла за мужем. Гастон ждал реакции.

Моргнув, Николас посмотрел на него: ну, как посмотрел, глянул мельком из-под набрякших отечных век, куда-то в район его живота. А затем его взгляд повело дальше, как у разморенного на солнце. Даже щеки были немного красными. Николас будто что-то искал — но коридор был пустым, в нем даже мебели не было, да и обе стены оставались попросту белыми.

— Николас?

Тот развернул ногу, поставил, и в развороте, словно схватив невидимую смертельную пулю, свалился на бок. Гастон навечно запомнил звук, с которым его голова стукнулась о тиковые половицы.

— Николас? — Гастон в два шага оказался с ним рядом и, подтянув за руку, отнял от пола под плечи. — Ники!

 

Николас был в сознании, но голова висела, бессильная, как у младенца, откинутая назад, и открытые, моргающие глаза с непониманием и тревогой смотрели куда-то мимо.

Ладонью Гастон ощутил влажный след от слюны около его рта, когда подсунул пальцы ему под голову.

— Черт! — было противно. На мгновение он отнял было руку, но тут же вернул на место, поддерживая его затылок.

Противно и страшно… Гастон понятия не имел что с ним! Николас тяжко потел и дышал с сипом у него на руках, а он понятия не имел, что делать. Вызывать скорую? — свист — звать Дугласа? — свист — а если скорую, то сколько она будет ехать? — СВИСТ — и что, черт побери, он мог сделать прямо сейчас?

Гастон перекинул его левым боком через коленку, все еще держа голову. Чистый платок, выдернутый из кармана, намотал в один слой, раскрыл ему рот, просовывая два пальца во внутрь, но безуспешно. Гастон выругался, стряхнул мокрую ткань с руки — через нее он не был уверен, что не лезет рукой дальше чем нужно, — и повторил уже наголо, подцепляя на пальцы вязкую пленку слюны и протягивая у Николаса изо рта.

Тот немного закашлялся, нормально вдыхая и обильная капля, как на нитке опустилась из угла его губ. Николас…

— Ох, вот же черт!.. — Гастон раскрыл пальцы, покрытые слизью, — спину обдало мурашками, — гадость…

Но по крайней мере тот стал дышать легче…

Мысль о скорой не оставляла его, как и недоумение, ведь краем сознания он почти сразу же пришел к мысли, что это похоже на приступ, как тот, что он видел у «Эй» во времена ее «голодания». Но он не был врачом, а Николас точно принимал Целебру. Он быстро вытер руку о штанину. Точно… Во всяком случае, он поручил это Каталине, эта недалекая дура должна была справиться с такой элементарной задачей!

Чтобы вас всех черти драли…

— Черт, я сейчас, быстро… — Гастон положил его на бок на половицы и забежал в комнату, вытряхивая из рюкзака свои вещи. На вылазку он взял только пакеты для первой помощи при огнестрельных ранениях, а основную аптечку оставил. Хлипкий букет из шприцев-автоинъекторов — его контракторское наследство — брякнул об сбитый коврик, вывалившись оттуда, и, выхватив из связки один, Гастон тут же метнулся обратно.

Николас все еще был в сознании, но не в себе, — Гастон припал на колени и втянул его на себя. Мелкий безвольно ткнулся ему макушкой в живот, пока он стискивал ему руку немного повыше локтя в надежде различить хоть какие-то вены, но не мог выдавить ни одну.

— Вот дерьмо… — Гастон резко выдохнул, — «господь бог, не дай мне сейчас ошибиться», — подтянул вялое тело к себе посильней, и схватил его за бедро, точным движением через штанину разворачивая под кожей прямую мышцу и под углом втыкая в нее иглу.

Себе он так тоже делал множество раз…

Наконец он поднялся — дурацкое невыносимое ожидание утомило его похлеще чего другого. Поднялся, пустой пластиковый корпус шприца откатился у него из-под ног, когда он относил Николаса в их комнату.

— Папа… — сказал он, шурша сухими губами, когда Гастон опустил его на кровать и сел рядом.

Да уж, — подумал Гастон, — сегодня ему повезло. Он был чертов везунчик сегодня, а то бы уже копал во дворе яму. Мать его…

— Что случилось? — Гастон ткнул себе в губы.

— Не знаю…

— Я оставил мисс Брадшоу твое лекарство. Разве она не давала тебе таблетки? — он подумал, что звучит даже слишком обеспокоенно. Николас понемногу оклемывался, так что Гастон сбил ему налипшие на лоб волосы — тот уже подсыхал и горячим не был. По всем признакам приступ купировался успешно. Да, к счастью это был всего лишь приступ, потому что с таким же успехом предотвратить что посерьезнее он вряд ли сумел бы.

 

Прочтя вопрос у него по губам, Николас моментально состроил безрадостную физиономию и перевернулся. Гастон пронаблюдал, как тот отрывает подушку за край от кровати, показывая ему 5 таблеток Целебры, сливающихся по цвету с прокипяченной в крахмале простынью. Это точно были они — и теперь вызывали все больше непонимания.

Николас заикнулся, выговорив с трудом:

— Нельзя есть, что чужие дают.

Гастон удивленно моргнул, взглянув на того. Воспитывая в нем должную осторожность, он даже подумать не мог, что тот воспримет его слова настолько серьезно.

— О, Николас, в этот раз можно было! — Гастон изогнул брови, — о, боже…

Он хотел было напомнить, что Каталина им не чужая, но хорошенько одернул себя.

— Я тебе не сказал…

Николас потрогал таблетки пальцем — свое маленькое сокровище для сумеречной зубной феи, а потом посмотрел на него.

— Боже… — Гастон потер лоб, сгорбливаясь и упираясь локтями в колени. И ведь мелкий засранец держался столько дней… Жутковатая выдержка для ребенка, если только самоконтроль не передавался всем сумеречным с молоком матери.

— Эй, Нильс, — его отвлек голос со стороны двери, — у тебя все в порядке?

Дуглас заглядывал в комнату.

— Да, все отлично… — Гастон быстрым движением сдвинул подушку на место. — Прости…

 

По виду Николас чувствовал себя хорошо, но Гастон все равно просидел с ним до вечера. А потому не сразу заметил, как Дуглас спешно собрал Каталину на выход.

— Твоя подруга, Франческа, зовет тебя в гости сегодня, — он повязал ей расшитый платок на голову, словно маленькой. — Сходи пообщайся, вы ведь давно не виделись.

Это было странно, — промелькнула у него мысль, когда Гастон прошел мимо на кухню глотнуть воды, — ведь он вроде как слышал обрывок телефонного разговора пару часов назад и ясно помнил, как Дуглас сказал: «Ката придет сегодня, оставь ее переночевать у себя… Не слушай, что говорить будет, пусть останется, ладно? Очень прошу тебя, да. Да…»

— О, как мило… Франческа… — Каталина застегивала пальто с опушком. — Я ей писала из санатория, мы правда ужасно давно не виделись.

— Сходи и развейся, тебе это нужно.

Каталина его обняла, отпустила, а потом на прощание помахала Гастону рукой. Что еще было странно, так это то, как Дуглас в тот короткий момент посмотрел на него, а потом мимолетно сжал пальцами край кармана штанов.

 

— Эй, Нильс.

 

Может, если бы, Гастон подошел первым, ситуацию удалось прояснить немного иными методами.

— Да?

— Поговорим? — Дуглас стоял в коридоре.

— Да, конечно… О чем?

Николас вроде дремал, так что доверчиво выйдя к нему из комнаты в коридор, Гастон оперся спиной на противоположную стену.

— Ты кое-что обронил, — сказал Дуглас ровно, делая шаг между ним и дверным проемом, и подкинул нечто ему прямо в руки. Его взгляд был почти неподвижен, так что на Гастона были уставлены тусклые и расширенные зрачки, пока сам он смотрел на пустой, издевательски яркий курпус автоинъектора, лежащий у него на ладони.

— Я нашел это на полу.

Гастон медленно поднял взгляд.

— Я… это ничего такого.

Дуглас его заигрывание в дурачка совершенно не оценил.

— Такие присылали из гильдии Патрику, когда он работал с нами в Уотчгарде, — моментально надвил он. — Это лекарство для сумеречных. А я-то ломал себе голову, что с этим не так… Ребенок, а ходит, как ушибленный в голову, в глазах ноль сознания.

— Он… — Гастон чуть замешкался, — он просто ребенок, он безобиден…

И Дуглас его ударил — ошпарил его кулаком прям промеж глаз.

Было ужасно больно, все стянуло и онемело, даже моргнуть было больно. Затылком немного приложило об стену сзади, но Гастон удержался, пока Дуглас не припечатал его пинком сбоку в колено. Когда это он успел надеть сапоги…

— Как ты мог, Нильс…

От удара его нога подогнулась и Гастон сполз по стене вниз, попытавшись затормозить ладонью о стену.

— Как ты мог, черт возьми, притащить сумеречного в мой дом!

Гастон растерянно взглянул на него снизу вверх, сложив ладонь лодочкой под подбородком. Струйка крови перевалилась через край ямки над верхней губой и потекла вниз.

— Дуглас, ты не…

— Я пустил тебя в свой дом, — тот хрустнул костяшками, намекая, что еще слово и он ударит его еще раз, — а ты подверг мою семью опасности, бессовестный ты человек!

Гастон, не удержавшись, мотнул головой, запрокидывая ее, и прижал к переносице руку. Больное место пульсировало. Он медленно попытался зажмуриться.

— А может, это и твое тоже? — Дуглас снова поднял пластмассовый корпус шприца у себя из-под ног и ткнул им ему под нос.

— Нет, я-я не принимаю ее…

Дуглас задержал на нем взгляд, а затем кивнул дважды и отбросил его:

— Конечно же, нет.

Не хватало накапать на пол — подумал Гастон, подтерев кровь с подбородка, но нежелание выводить Дугласа из себя все более перебивалось потребностью объяснить. Он мог оправдаться и сейчас хотел этого больше всего на свете. Он только хотел, чтобы Дуглас сумел его выслушать:

— Николас, да, он сумеречный, — он начал немного гундосить от расползавшегося отека, так что звучал еще более жалко, — но это…

— Нильс, тебе рассказали про Сумерки, чтобы ты держался от них подальше, а не для того, чтобы ты умножал безбожную погань на этой и без того грешной земле.

— Это была случайность, это… — Гастон не договорил, вдруг бросив взгляд ему за спину. И обмер.

 

Дуглас тоже повернул голову.

 

Николас стоял в дверном проеме. Или что-то другое, если смотреть на лицо. У него разве что волосы на топорщились — ему понадобилось меньше секунды, чтобы подойти к тому краю, за которым он был готов перекинуться между своими сущностями. Это было совсем не то же самое, что он демонстрировал, когда не хотел его отпускать, это было…

Дуглас хмыкнул:

— Ты посмотри, какой злой… Хочешь меня убить? Вот за это, да? — Гастона ткнули твердыми пальцами в голову. — Конечно же, хочешь… Уже стремишься стать монстром окончательно, ты, маленький дьявол…

— Николас, — Гастон вытянул руку, хватая Дугласа за колено, — нет! Не смей его трогать.

— А-ад-бва-ли, — напрягшись всем телом, приказал Николас опуская гортань.

Вытянувшись вперед, его шея немного вздулась, плечи приподнялись, спина округлилась. Гастон вздрогнул. Нет, ему не мерещилось, — на секунду он действительно ощутил это снова: нечто, шевельнувшееся за тем человеческим, что Николас все-таки от него унаследовал.

— Николас!

Тот медленно выдохнул, оголяя молочные зубы до розовых блеклых десен.

— Я запрещаю! Дуглас, не…

Он бы легко мог подняться сам… — думал Гастон. Подняться и отпинать мелкого гада в комнату самостоятельно. В конце концов, Дуглас ударил его лишь раз, и он почти оклемался, но почему-то до сих пор что-то удерживало его от этого.

Гастону не то чтобы было действительно важно, чтобы Николас ему подчинился: малой был на что-то способен всего лишь какую-то сотую долю секунды, что вряд ли заметил сам. Похоже, Целебра еще не могла запустить в его крови достаточную реакцию, чтобы Дугласу было, чего опасаться, но Гастон… по-правде сказать, в тот момент, смотря на своего сына с высоты его роста, он вдруг неожиданно ясно увидел его повзрослевшим.

О, Николас…

— Это приказ!

Он видел, что этот стержень внутри него однажды окрепнет и вокруг него, как на основании, выстроится кое-что посильнее тупой сумеречной зависимости. Две косые морщинки между бровей удлинятся и станут глубже со временем, а яркие азиатские крови, вероятно, частично уступят белым, так что сглаженные черты лица однажды все-таки обретут четкую форму, чего никогда не было у его матери. Да, он будет похож на него, — подумал Гастон, — как она и сказала тогда: придет время, — и его челюсть отяжелеет и выдвинется, лоб уплощится, а темно-карие глаза западут глубже, создавая неверное (а может, и верное) впечатление, будто он постоянно чем-то рассержен.

Прямо, как сейчас.

И Гастон заставил себя прекратить. Из-за секундного потемнения в живом глазу — он надавил пальцем под нижним веком — он не сразу сообразил, как тихо Николас перебрался к нему и заслонил своим телом, ни на секунду не выпуская Дугласа из виду. Такой ужасно серьезный…

Дуглас смотрел на них, словно бы дожидаясь, пока его не отпустит, а потом осторожно признался, выводя с неприятным Гастону сочувствием в голосе:

— Похоже, оно защищает тебя… Прости, что сомневался в твоих методах, Нильс.

Гастон перехватил маленькие ладошки у своего рта и отвел в сторону — воспользовавшись моментом, Николас попытался вытереть у него кровь.

— Дуглас, послушай, — он приподнялся.

— Никто не выставит тебя посреди ночи из дома, Нильс, — сказал он, не отводя взгляд, но отступив на два шага и потирая кулак, — но чтобы утром тебя здесь не было. Пойми меня правильно.

Его шаги были очень тяжелыми, когда он уходил, оставляя Гастона с чувством ранящей тишины в голове. Мало с чем сравнимое ощущение, давно он подобного не испытывал… Даже злости как таковой не было, все вобрал Николас, который все еще был ужасно рассержен тем, что произошло: его кулаки то и дело сжимались и разжимались, покуда Дуглас не скрылся из виду.

Больше в тот день они с ним не разговаривали.

 

— Эй, Нильс…

И утром он был готов.

— Я уже ухожу, — Гастон потянул за оба шнурка, обернул голенище и только потом затянул узел. Николас, который хотя и с трудом уснул ночью, немного резвился в рассветых сумерках, прыгая со ступенек веранды вниз.

Дуглас положил руку ему на плечо и сел рядом. Вздохнул. Гастон постарался сохранять равнодушие к этому жесту, не оборачиваться и не смотреть, но все-таки с его губ сорвалось:

— Если хочешь услышать, что все было плохо, — нет, не было.

Рука на его правом плече чуть-чуть сжалась, снова приподнимая только осевшую в сердце обиду.

— Да, его мать была сумеречной, но Николас…

— Возможно, он действительно безобиден сейчас, — перебил его Дуглас тоном, который Гастон у него давненько не слышал. Наверное, со времен Уотчгарда. — Но это пока. Ты ведь и сам понимаешь.

Гастон все еще не хотел смотреть на него, на что Дуглас снова стиснул его плечо.

— И я понимаю, что ты мог привязаться. Три года — большой срок. Но тебе нужно прекратить это… Пока еще есть возможность.

Не совсем понимая, к чему тот ведет, Гастон неожиданно для себя даже не разозлился, когда Дуглас взял его за затылок и повернул к себе его голову.

— Если не можешь сам, — я это понимаю, — я могу помочь. Сделать это за тебя.

— Чего? — Гастон взглядом пошарил у него по лицу.

— Ты уже все доказал, больше не нужно. Нет ничего такого в том, чтобы выбрать спасти себя, — и Дуглас отпустил его голову, внимательно заглянул в его живой глаз, — не надо класть свою жизнь в угоду какой-то случайности.

«Случайности»… Гастон как-то даже растерялся и встал на ноги:

— Ты себя слышишь вообще? Что ты предлагаешь мне выбрать? Между чем и чем? Ш-шею ему сломать? Или утопить в ведре? — непроизвольно представив подобное, он ощутил легкое оцепенение. — Серьезно? И ты после этого называешь себя христианином?

Дуглас тоже поднялся следом.

— Никто не говорил, что я добрый христианин, — заметил он.

Господь бог, ты видел? Он был абсолютно серьезен!

— А… — Гастон как-то сбивчиво застегнул куртку, не сводя с него глаз. — Спасибо, это чертовски важное уточнение…

Гастон подхватил рюкзак, кейс и поскорее вышел на улицу, чуть-чуть дернувшись от звука шагов за спиной. Быстро пересек двор, на ходу хапая и подтягивая Николаса к себе за руку и оставляя калитку открытой, — Дуглас остался стоять на крыльце, глядя на то, как Гастон спешно волочет мелкого за собой к остановке.

— Ты поступаешь, как идиот, Нильс! — он вздрогнул от выкрика за спиной и втянул голову в плечи. И самым отвратительным во всем этом было, наверное, то, что в голосе Дугласа не было злости. — Черт возьми, Нильс, однажды…! Однажды он же убьет тебя!

Только горькое сожаление.

 

Днем они были уже далеко; Гастон выбрал двигаться дальше на юго-восток — междугородние автобусы едва ползали по размытым, разъезженным в кашу поселковым дорогам, но он не думал об этом. Только смотрел в окно.

 

Следующим утром они сидели на кухне в номере гостиничного дома.

Николас отрешенно сидел на краю стула, так что его ноги висели над полом и он даже не пытался их подобрать. Было непривычно, Гастон успел привыкнуть к его торчащим коленкам, без этой крошечной баррикады Николас был сам не свой.

— Ешь давай… Ты не ужинал вчера… — Гастон кивнул на тарелку с овсяной кашей.

Не ресторанное качество, но готовя, он закинул туда немного говяжьей тушенки из банки, так что на выходе получился почти что ирландский скирли.

Что до ужина, они оба его не видели.

То есть вернее сказать, сам Гастон раздобыл, чем нажраться, а потому не особо отчетливо помнил, как прошла ночь. Вероятно, малой вообще ничего не ел. Хоть бы пожаловался для разнообразия, все же и их вчерашний обед состоял из какой-то готовой хрени, купленной на заправке.

— Живот не болит? — чуть помедлив, спросил Гастон.

Николас мотнул головой. Его губы дрогнули и он отодвинул тарелку пальцем. Рядом лежал его дневной рацион — одна таблетка из банки с красной наклейкой. Н-да, тот запас, что остался от «Эй», приближался к концу, где искать новую точку продажи было неясно, но после вчерашнего Гастон было мягко говоря все равно — его восприятие занемело за прошедшую ночь. Его ничего не тревожило. Своеобразное облегчение, а то сколько можно было терзать его нервы…

Николас открыл рот:

— Я… не буду есть. Больше… — сказал он, поджимая оба плеча и сгорбливаясь. Гастон устало посмотрел на него. Приподнял голову с ладони, которой поддерживал щеку, и сжал руку в кулак, чтобы упереться нормально.

— Что за глупости… — вяло заметил он, глядя в тарелку. Повозил ложкой по содержимому, совершенно не чувствуя аппетита. Жутко хотелось выпить. — Не будешь есть — умрешь с голоду…

— Прости…

«п-аа-Азьти»

— Что?

— Я хочу умереть…

Гастон вновь поднял голову, посмотрел на него удивленно.

— Что ты такое говоришь?

— Все из-за… меня… Я…

Гастон немедленно встал. Опустив подбородок на грудь, Николас разве что краем зрения мог заметить, как он спешно обогнул стол, а потом Гастон поднял того со стула, держа под мышками, и сел на его место.

Он не мог вспомнить, но да, похоже, именно это он и сказал вчера вечером, будучи не в себе:

«Да чтоб вы сдохли все, твари!» — кому он пожелал это?

«Это все из-за тебя!» — а это кому?

Он тупо стоял посреди комнаты, закрыв руками глаза. Нижние веки, прижатые основаниями ладоней тянуло и жгло, а у его ног лежала на гладом боку пустая бутылка.

«Я будто… — его горло сжалось, — я будто попал в чертову катастрофу… И никто… — всхлип, — Никто не пришел мне помочь!»

— Перестань… — тихо попросил он и устроил Николаса у себя на коленях.

Взял ложку со стола и, зачерпнув каши, подул на нее. Поднес ему ко рту, и Николас, силясь, отъел половину, хотя его нижняя челюсть почти что не двигалась.

— Не говори так… — Гастон зачерпнул еще ложку. — Это все невсерьез… У тебя здоровья не хватит умирать из-за каждого пустяка…