Земли Мордора, двое недругов и маленькая леди (гет)

Он был прав, когда предрекал рождение девочки.

В зимнюю ночь, когда небо над Мордором снова одаривало всех его обитателей прекрасными хлопьями снега, родилась дочь могучей эльфийки Галадриэль и Тёмного Властелина Саурона.

Небо в ту ночь было тихим и ясным и даже, казалось, сменило свой раздражающе-розоватый оттенок на утонченный синий. Звезды, веками не показывающие свой благородный лик над этой безжизненной землей, вернулись, дабы приветствовать новорожденную.

Саурон не пожелал покидать её в момент родов, и когда малышка появилась на свет, Галадриэль увидела то, чего никогда не могла узреть даже в своих самых смелых и невероятных помыслах: Тёмный Властелин Саурон плакал. Очень тихо и почти незаметно, но он плакал, когда взял на руки их дитя.

Такого сокровенного интимного плача Галадриэль не видела никогда и ни у кого. Ни у благородных эльфов, ни у мудрых истари, ни даже у великих валар.

Тёмный Властелин стоял на коленях, склонив голову к их новорожденной дочери и тихо пел древнюю, как само мироздание, песнь; на языке, который Галадриэль никогда не слышала.

Эта песнь и была его личным сокровенным плачем.

В пустой и безжизненной земле Мордора, Галадриэль увидела скрытую от всех интимную красоту.

И тогда она внезапно вспомнила его первое и настоящее имя.

Майрон.

* * *

Он всегда был рядом с малышкой, почти не спускал её со своих рук. Иногда это сильно раздражало Галадриэль, которой приходилось чуть ли не силой отбирать своего ребёнка, чтобы хоть немного подержать ее на руках. Но и тогда Саурон никуда не уходил, наблюдая за ними и улыбаясь странной, несвойственной ему ранее улыбкой.

Малышку назвали Келебриан.

Галадриэль сама выбрала имя, а Саурон не стал возражать.

Тогда она поселилась в его спальне окончательно, уже не уходя к себе.

Он пел их дочери песни, ковал для неё новые вещи, игрушки и украшения. Он укачивал её, когда малышка плакала по ночам.

Галадриэль засматривалась на такого Саурона, но боялась начать думать о причинах подобного поведения. Боялась дать название происходящему. Однако в тоже время все это очаровывало ее настолько, что она никогла не упускала возможности наблюдать за тем, как Темный Властелин проводит время с их ребенком.

Особенно страшны были для неё те его взгляды, которыми он иногда смотрел на нее. И удивительным стало то, что она больше не злилась на Саурона и не вела себя враждебно.

С рождением Келебриан, взаимодействие Саурона и Элронда тоже претерпело изменения. Теперь их двоих можно было назвать почти друзьями. Они хлопали друг друга по плечам и общались так, будто один из них не был врагом всех свободных людей, а другой не являлся благородным эльфом.

С течением времени Галадриэль стала замечать, что Саурон уже не отлучается по некоторым своим тайным делам. Он будто бы совсем про них забыл. Зато через полгода он стал каждые три месяца проводить в жерле Роковой горы и ковать там что-то. Почему нужна была именно Роковая гора, Галадриэль не знала. Однажды она спросила у него, что он кует и почему для этого нужен Ородруин.

— Кольцо, — просто ответил ей Саурон. — Для малышки, ну или для кого-то из нас.

Галадриэль похолодела.

— Какое ещё кольцо?

— Обычное кольцо из золота и самых простых лигирующих металлов, которые несложно найти в любой деревне.

— Зачем нашей малышке какое-то кольцо? — возмущённо спросила Галадриэль, чувствуя как тревога подбирается к сердцу.

— Незачем, — непринуждённо пожал плечами Саурон. — Я впервые за время своего бытия создаю такое. Вещь не для чего-то, не из каких-либо соображений, не ради выгоды. Не ради власти и влияния. Не для союза, не для того, чтобы подчинить. А просто по велению сердца. Моё сердце требует, чтобы я сделал это для нашей дочери и я делаю. И Ородруин мне необходим как сердце этих земель.

Галадриэль потрясенно кивнула, не ожидая подобного.

* * *

Они постоянно спорили чьи песни, — которые они поют юной Келебриан, — лучше. И если оказывалось, что малышка засыпала под песню Галадриэль, то тогда стены их спальни могли увидеть, как на прекрасном лице древнейшего существа во всем Средиземье, старшего из майар, носящего в своей памяти сотворение мира и звёзд, отражается детская обида. Те же стены слышали искренний смех Галадриэли, который она каждый раз пыталась подавить, дабы не разбудить только что заснувшего ребёнка.

Через несколько месяцев после рождения дочери, Галадриэль вдруг заметила, что цветочный куст, который Саурон принёс ей в горшке и который засох буквально через пару дней, как оказался у неё, зацвел. Это поразило её, ведь она давно потеряла надежду на то, что увидит в ближайшее время что-либо цветущее.

Когда она сказала об этом отцу своего ребенка, он через некоторое время принёс ей ещё несколько цветочных кустов в горшках.

В тот же день Галадриэль вышла на балкон их общей с Саурном спальни с ребёнком на руках, вдохнула тяжёлый воздух Мордора и почувствовала, что в нем что-то изменилось. Перед ней все ещё простиралась пустая и безжизненная горная земля, но в ней уже что-то было не так.

Что-то изменилось.

В день когда Келебриан исполнился год, она услышала, как Саурон вновь поет их дочери какую-то древнюю песню и заметила крупные хлопья снега, укутавшие все вокруг.

В тот день она увидела в глазах Темного Властелина то, что никогда не видела ранее — страх. Чем был вызван этот страх она не знала. Для неё вообще было странным наблюдать за ним подобное. Ведь ни Последний Союз людей и эльфов, ни гнев валар не пугали этого майара, но сейчас он боялся. Она хотела спросить его о причинах его страха, но решила, что еще не готова услышать ответ, хотя отлично знала каким он будет.

Тогда она крепко обняла Саурона, желая утешить, назвав в своём сердце его прежним именем. Тем, которое было дано ему при рождении и тем, которое, по мнению Галадриэль, лучше всего подходило ему.

Галадииэль тоже боялась. Однако ее страх отличался от страха ее бывшего недруга, а ныне отца их общего чада.

Она боялась того чувства, которое только ширилось и разрасталось в ней по мере пребывания рядом с древнейшим майаром. То чувство нежности и теплоты, которое всякий раз заполняло её, стоило ей только увидеть его. Играющего с их дочерью, читающего или возвращающегося из похода к Роковой горе.

Когда она решила остаться с ним, потому что так было безопаснее для неё и ребёнка, у неё не было плана. Не было понимания того, что она хочет в будущем, а теперь это понимание появилось и ей стало страшно.

Страшно потому, что теперь ей хотелось остаться. Галадриэль так привыкла к его объятиям по ночам, нежным поцелуям, значение которых она всегда знала, но не решалась признаться себе. Привыкла к тому, что он постоянно рядом с их ребёнком, оберегает их дочь и заботится о ней. Привыкла к его шуточкам, даже привыкла к их странной дружбе с Элрондом. Теперь ей и в голову не приходило упрекнуть друга, что тот "поддался обаянию тьмы".

Ей казалось это естественным.

Войско Последнего Союза людей и эльфов все ещё стояло у Чёрных врат, но его ряды заметно поредели.

А еще в то время она увидела в тронном зале очень странных орков, когда те пришли за каким-то делом к Саурону. Эти орки отличались от тех, что она видела ранее. Они имели длинные темные волосы, правильную осанку и сносные черты лица. Их лица все ещё были орочьими, но в них будто пробивалась древняя, почти забытая природа, явно и дерзко заявляя о себе.

— Откуда они? — спросила пораженная Галадриэль, когда орки ушли.

— Они живут здесь, одного из них ты даже видела, в то время, когда была беременной.

— Что? — удивилась Галадриэль. — Я не могла никак их видеть. Те орки, которых я видела, были уродливыми существами, а эти статные и почти красивые.

— Что же, они изменились за последние полтора года, — спокойно заметил Саурон. — Да и все остальное тоже меняется, — задумчиво добавил он.

* * *

Снег, выпавший в день рождения Келебриан, лежал целых два месяца. И когда он растаял, воздух исполнившийся непривычной для этих мест свежестью, взволновал Галадриэль. Тогда она, повинуясь непонятному зову внутри неё, первый раз за много месяцев спустилась с башни крепости, в которой жила все это время.

А, спустившись вниз, она заметила, как в безжизненной земле Мордора пробиваются молодые зелёные побеги травы. У их башни были высажены юные деревья.

Небо было ясным и чистым.

Галадриэль бросилась бежать обратно. Она нашла его в детской. Он пел задремавшей Келебриан одну из своих песенок.

— Майрон! — взволнованно воскликнула она с порога.

Он замолчал, странно посмотрев на неё.

— Я давно не слышал этого имени, — глубоко задумавшись, тихо проговорил властелин Мордора.

— Но ведь это твое имя. Настоящее имя, — живо ответила она ему.

Сейчас это имя как никогда казалось ей правильным.

А он все не отводил от нее своего задумчивого взгляда.

— Тысячи лет меня уже никто так не зовёт, — пробормотал Саурон так тихо, что Галадриэль едва услышала его.

И снова замолчал.

Галадриэль невольно залюбовалась этой задумчивостью, от которой явно веяло древностью тысячелетий.

— Что случилось? Чем ты так взволнована? — спросил он, внезапно выскользнув из своих дум.

— Там... Там трава пробивается, и кто-то посадил деревья! — быстро сказала Галадриэль.

Саурон улыбнулся.

— Я приказал посадить эти деревья для тебя и для Келебриан, конечно. Я помню как тяжело тебе было без зелени вокруг. Предполагаю, что ты привыкла к цветущим эльфийским землям. Не был до конца уверен, что они приживутся, но говоришь, они ещё стоят?

Нет, это уже было слишком!

Галадриэль не выдержала и разрыдалась.

Старший майар тут же подошёл а ней и взял её лицо в свои руки.

— Послушай, я...

— Стой! — она остановила его, пока все это не зашло так далеко, когда они должны будут полностью открыться друг другу.

— Не хочешь, чтобы я сказал тебе?.. — со вздохом начал Майрон, но она перебила его.

— А как же твои планы по завоеванию?

— Их уже давно нет. Поначалу я все ещё лелеял свой план по подчинению Средиземья и готовил для этого ресурсы, — она вспомнила, как во время ее беременности он исчезал и не говорил ей, чем был занят. — Но когда родилась Келебриан, я понял, что мне больше это не нужно.

— Это правда? — спросила она с надеждой. — Ты больше не угрожаешь миру и сводным народам Средиземья?

— Правда. — Он наклонился и взял её лицо в свои руки. — Мне действительно это больше не нужно. Я хочу, чтобы ты была рядом и хочу видеть, как растёт наша дочь.

Галадриэль сильнее сжала его в своих объятиях, затем встала на носочки и прильнула своими губами к его. Пусть это будет приглашением сказать то, что он собирался сказать.

В ее груди причудливо переплетались трепет и предвкушение. Она знала, что именно он скажет ей. Не было больше смысла врать себе, заталкивать глубоко в душу осознание того чувства, которое крепко поселилось в ней.

А он, наклонившись к ее уху, произнес несколько слов на том древнем языке, на котором пел прекрасную древнюю песнь в ночь рождения их дочери.

Она знала, что значат эти слова. И вернула их же ему на своем эльфийской языке, а затем, когда он крепко обнял её, заплакала тихим плачем у него на груди. И плач этот не был ни досадой, ни горем, ни даже умилением. Он был чем-то иным, с привкусом весны и освобождения.

Мир изменился...