Нестареющий шиноби (джен)

Макс получил очередное очко бессмертия в середине лета, когда солнце стояло в зените и даже тени казались раскалёнными. Тело отозвалось знакомой пульсацией — глухой удар где-то в груди, а потом привычно заныло от голода. После прошлого раза аппетит вырос вдвое, и теперь они с Чернышом ели за двоих.

Пёс, развалившись в тени под стеной риги, приоткрыл один глаз. Его взгляд ясно говорил: прокачки — это хорошо, но без еды мы долго не протянем.

Макс решил вложить очко в Физическую мощь. Тепло разлилось по мышцам, но без головокружительного прилива — лишь лёгкая дрожь в кончиках пальцев, будто тело привыкало к новой силе.

Он сжал кулак, прислушиваясь к себе.

[Нормально. По крайней мере, не хуже.]

— Ну и ладно, — проворчал он. — Будет повод не лениться.

Черныш даже не открыл глаза. Только фыркнул.

* * *

День выдался жаркий, и Макс решил настругать щепок для растопки — запасы дров подходили к концу, а таскать из леса сырые ветки и ждать, пока они высохнут, было лень даже в голове, не то что в реальности. Он взял старый нож, который выменял у кузнеца за три дня работы в кузнице и мозоль, которая до сих пор саднила при каждом прикосновении, и принялся обдирать кору с сухой ветки.

Рука скользнула.

Потом всё произошло как в замедленной съёмке: лезвие чиркнуло по ладони, оставив неглубокую царапину, и впилось в древесину, разломив её вдоль волокон с противным хрустом, который Макс почувствовал зубами. В ладонь вонзилось сразу несколько длинных заноз — тонких, острых, будто иглы.

— Да чтоб тебя… — выругался он сквозь зубы, отбрасывая ветку.

Макс попытался вытащить их тут же, но пальцы не слушались — они были перепачканы смолой, скользкие от пота, а острые щепки ломались, оставляя кончики глубоко под кожей. Каждый раз, когда он поддевал ногтем очередной обломок, руку пронзала острая боль, и он шипел, как рассерженный кот.

[Ничего, само пройдёт. Не в первый раз.]

Он перевязал рубу тряпкой, стараясь не слишком сильно затягивать узлы, и пошёл к реке — ополоснуться. Вода была тёплой, мутноватой от летней жары, и когда он сунул руку в реку, боль стала глуше, но не ушла и полез за новой веткой.

Но к утру пальцы распухли, как перезревшие сливы. Кожа натянулась, блестела, и сквозь неё проступала желтизна. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью, которая поднималась выше, к запястью, и от неё подташнивало.

Макс сидел на пороге риги, рассматривая руку на свету. Солнце уже поднялось, и в его лучах опухоль казалась чужой, словно приросшей к телу.

[Заражение. Точно заражение. Надо что-то делать, пока не поздно.]

Он попробовал пошевелить пальцами — по руке от локтя до плеча пробежала острая судорога. Макс стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается липкий, холодный страх.

Рядом заворочался Черныш. Пёс поднял голову, принюхался, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не насмешка, не равнодушие. Беспокойство.

— Всё, Черныш, — скривился Макс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если не хочешь таскать мне похоронный венок — надо искать помощь.

Пёс вздохнул — так громко, что с ближайшего куста слетели воробьи. Поднялся, отряхнулся и, оглянувшись через плечо, двинулся к тропе, ведущей в деревню. Его взгляд ясно говорил:

«Идём, чего расселся».

Макс сунул больную руку за пазуху, прижал к груди, чтобы не болталась, и, пошатываясь, побрёл следом. Черныш шёл впереди, не оборачиваясь, но держась так близко, что тень от его огромного тела падала прямо на хозяина.

* * *

Деревня просыпалась медленно. В воздухе пахло дымом от очагов, пресными лепёшками и навозом — запах, который Макс уже перестал замечать в первые недели, а теперь снова ощутил, и от этого голова закружилась сильнее. Бабы, вышедшие к колодцу, косились на него с привычным опасением — сирота, безродный, с псом, который больше похож на волка, чем на собаку. Дети, игравшие в пыли у крайних домов, замолкали, когда он проходил мимо.

Старосту Шмуэля нашли у его дома — старик сидел на крыльце, чинил сеть и что-то бормотал себе под нос.

— Доброго утра, господин Шмуэль, — Макс старался говорить спокойно, но голос сел за ночь, и вышло хрипло.

Староста поднял голову, прищурился. Глаза у него были цепкие, внимательные — такие бывают у стариков, которые за свою жизнь насмотрелись на всякое и теперь всё видят насквозь.

— Что-то ты рано, парень, — протянул он, откладывая сеть. — И вид какой-то… нездоровый.

Макс молча протянул руку.

Староста глянул на распухшие пальцы, на жёлтую кожу, и лицо его изменилось. Стало жёстким, озабоченным. Он взял запястье Макса — пальцы у него были сухие, горячие, с цепким крестьянским хватом — и осторожно повернул ладонь к свету.

— Заноза, — сказал Макс. — Древесная. Я думал, само пройдёт.

— Дурак, — беззлобно, но весомо сказал Шмуэль. — Древесная гниль — она в крови селится. Ты хоть вытащил-то всё?

Макс промолчал. И этого было достаточно.

Староста покачал головой.

— Был бы ты из наших — отвели бы к храму, к тому монаху. Он такие раны заговорами лечит, лучше любого лекаря. Но тебя он не возьмёт. Обиду затаил, за то что не поклонился как надо.

— К нему не пойду, — сказал Макс. Он помнил, как тот с ним обошёлся. — Может, есть кто ещё?

— Есть, — кивнул Шмуэль. — В двух ри от нас, на холме, хижина стоит. Знахарка там живёт, лечит всех подряд. Плата — кто чем может помочь. Но… — он запнулся, почесал щетинистый подбородок.

— Но?

Шмуэль огляделся по сторонам, будто кто-то мог подслушать, и понизил голос до шёпота:

— Говорят, она ведьма. И мужиков не сильно жалует. Дзюро, бабник деревенский, сколько раз пытался к ней подкатить — ни-ни.

— И из-за того что прогнала, сразу ведьма?

— Он мне сам рассказывал. Пришёл, значит, к ней вечерком. Она во дворе траву сушила. Он ей говорит: «Мидори, ты баба видная, чего в девках сидишь? Пойдём, я тебе счастье покажу». А она ему — чирк ножом перед носом! — староста провёл ребром ладони по горлу. — Представляешь? И пригрозила, что в следующий раз яйца отрежет.

— Ну, — Макс попытался улыбнуться, но вышло криво, — его отшили. Мог бы по-другому сказать.

— Я ему то же самое сказал, — Шмуэль хмыкнул. — Говорю: «Дзюро, может, ты не то ей сказал? Не с того начал?» А он мне: «Я ж ей лучшее предложил. Самую душу вложил». А она — ножом.

Староста махнул рукой в сторону леса, поднимаясь с крыльца.

— Дура, одним словом. Старая дева. Злющая, как змея. Там живёт, у самого леса. Дом на отшибе. Сам найдёшь. — Он указал направление корявым пальцем и вдруг посерьёзнел, глядя Максу прямо в глаза. — Только ты это… не веди себя как озабоченный Дзюро. А то жену нечем радовать будет.

— А выбора у меня много? — Макс поднял распухшую руку. — Я к ней не на свидание пойду.

Шмуэль кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Смотри сам, парень. Только запомни: она не из тех, кто прощает глупости.

Макс кивнул и, придерживая больную руку, двинулся к околице. Черныш шёл рядом, не отставая ни на шаг.

* * *

Дом травницы стоял на отшибе, у самой кромки леса, где деревья смыкались стеной, отбрасывая на двор длинные, холодные тени даже в полдень.

Макс остановился у покосившейся изгороди, оглядываясь. Всё здесь было другим. Не таким, как в деревне. Пахло полынью и сушёными грибами, под карнизом висели пучки трав, шелестящие на ветру сухими стеблями. На верёвке, натянутой между двумя столбами, сушились корешки, разложенные на циновке из соломы. В углу двора громоздилась поленница — дрова сложены ровно, с той аккуратностью, какая бывает у людей, привыкших к порядку.

На двери, приколоченная гвоздём, болталась дощечка с коряво выжженными знаками. Макс присмотрелся — иероглифы выглядели старыми, с потёками смолы по краям, и он не смог разобрать ни одного.

Он постучал костяшками здоровой руки. Тишина. Постучал ещё раз — громче. Никто не отозвался.

— Эй! Есть кто?

Только ветер шелестел травами, да где-то в лесу крикнула птица.

Макс обошёл дом кругом — маленькое строение с земляным полом и одним оконцем, затянутым бычьим пузырём. Изнутри тянуло горькими травами и чем-то сладковатым, похожим на мёд. Во дворе, под навесом, стояла грубая деревянная скамья, а рядом — небольшой очаг, выложенный камнями, с закопчённым котлом на железном крюке.

Побродив по двору и никого не дождавшись, Макс опустился на скамью у стены, прислонившись спиной к тёплому дереву. Черныш устроился у его ног, положив голову на лапы, но уши держал настороженно, и взгляд его то и дело уходил в сторону леса.

— Будем ждать, — сказал Макс, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Рука ныла всё сильнее. Боль, которая ещё утром жила только в пальцах, теперь поднялась к запястью, пульсировала в такт сердцу, и каждое биение отдавалось в предплечье тупой, тянущей волной. Макс посмотрел на повязку — тряпка пропиталась сукровицей и присохла к коже, и когда он попытался её отодрать, чтобы оценить, как там дела, ладонь пронзила такая острая вспышка, что перед глазами поплыли тёмные круги.

— Чёрт, — выдохнул он, зажимая руку здоровой. — Чёрт, чёрт, чёрт…

Он откинул голову на стену, закрыл глаза. Солнце уже клонилось к закату — он прождал здесь несколько часов, и хозяйка всё не возвращалась. Пот выступил на лбу, рубаха прилипла к спине, и каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

Комары вились тучей, тонко зудели у самого уха. Макс отмахивался, но движения становились всё медленнее, неловче. В какой-то момент один из них сел на щёку — он почувствовал, как тонкие лапки коснулись кожи, и со злости влепил себе по лицу здоровой рукой.

Удар получился сильнее, чем он ожидал — возросшая сила сыграла с ним злую шутку. Ладонь оглушила его, в ушах зашумело, перед глазами поплыли тёмные круги, наливаясь чернотой, сжимая видимое пространство в узкий тоннель.

[Сейчас, — подумал он отстранённо. — Сейчас будет…]

Земля качнулась под ним, как палуба корабля в шторм. Он попытался ухватиться за край скамьи, но пальцы не слушались, скользили по дереву, и он осел на траву, не успев выставить руку. Всё, что было потом — удар затылком о землю, вспышка боли, смешанная с тошнотой, и тишина, в которой тонуло всё.

* * *

Черныш остался сидеть над бессознательным напарником.

Он не рычал. Не скалился. Он сидел и ждал, как верный пёс из старых историй, которые рассказывают у очага долгими вечерами. Только тихий, протяжный вой вырывался из его горла — жалобный, тоскливый, такой, что даже птицы в лесу замолкали, прислушиваясь.

Он сидел, положив голову на лапы, и выл. Носом тыкал в неподвижное плечо, лизал щёку, скулил — и снова ждал.

Из леса вышла женщина.

* * *

Женщина вернулась, когда тени от гор уже легли на тропинку и последний свет догорал на верхушках сосен.

На ней было кимоно с узором, напоминающим рыболовную сеть — простое, но с намёком на изящество. Пояс не стягивал талию, а мягко подчёркивал стройность фигуры. Чёрные волосы, собранные в тугой узел, открывали длинную шею и прямую спину. Она двигалась бесшумно — даже трава не шелестела под её шагами, даже сухие ветки не хрустели. На плече у неё висела корзина, полная кореньев и каких-то пучков.

Она остановилась на краю двора, глядя на распластанное тело у скамьи. Взгляд её скользнул по Максу, по его забинтованной руке, по пятну крови, пропитавшему ткань, и остановился на Черныше.

Пёс не рычал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было злобы — только боль и надежда. Он скулил и носом тыкал в плечо хозяина, будто показывал:

«Вот он, помоги»

Женщина поставила корзину на землю. Подошла ближе, опустилась на корточки рядом с Максом. Пёс не двинулся с места, только следил за каждым её движением — как она перевернула парня на спину, как коснулась пальцами шеи, проверяя пульс, как откинула край грязной повязки.

— Ещё один мужлан, который свои руки не бережёт, — сказала она будто бы самой себе. — Балда.

Она поднялась, отряхнула колени. Подошла к двери, отодвинула засов и толкнула створку. Внутри было темно, пахло травами и сушёными грибами.

Она обернулась к Чернышу. В её голосе не было страха — только спокойная и уверенная просьба:

— Не поможешь мне дотащить своего хозяина? Я слабая женщина, одна не подниму.

Черныш словно понял. Он подошёл к Максу, ткнулся носом ему под бок, а потом, ловко подсунув голову под плечо, помог перевернуть тело себе на спину. Женщина поддержала с другой стороны, и вместе они втащили бессознательного парня в дом.

— Умная собака, — сказала она

Черныш устроился у изголовья, положив голову на лапы. Глаза его следили за каждым движением травницы, но настороженность постепенно сменялась терпеливым ожиданием.

* * *

Внутри дома пахло тысячей трав — горько, сладко, терпко. С потолочных балок свисали связки сушёных растений, в очаге тихо тлели угли, отбрасывая красноватые блики на глиняные стены. Мидори зажгла масляную лампу, и по комнате разлился тёплый свет.

— Клади его сюда, — она указала на циновку у очага.

Черныш выполнил, устроился у изголовья, положив голову на лапы.

Мидори принесла глиняную плошку, налила из кувшина какой-то тёмной жидкости, добавила щепотку сушёной травы. Пока отвар настаивался, она принялась за руку Макса.

Ловкими пальцами, не глядя, она вытаскивала занозу за занозой. Макс дёргался во сне, но женщина держала его запястье жёстко, без лишней жестокости. Когда последний осколок вышел, она промыла раны отваром, приложила припарку из растёртых листьев и туго замотала чистой тканью.

— Завтра перевяжу, — сказала она себе под нос. — Если до утра доживёт.

Она села на лавку, поджав под себя ноги, и уставилась на огонь. Черныш не сводил с неё глаз.

— Ты, пёс, смотри, — сказала она, не оборачиваясь. — Если твой хозяин такой же дурак, как все те деревенские мужики, — лечить его второй раз не стану. Глупость не лечится.

Черныш молчал. Только придвинулся ближе к Максу, положив голову ему на грудь.

— Какая же преданная собака… — тихо повторила она.

Она подбросила в очаг сухих веток, поправила котелок и принялась растирать в ступке что-то новое — мерно, не спеша. За окном уже совсем стемнело, и только огонь да шёпот трав охраняли этот маленький дом на краю леса.

* * *

Макс пришёл в себя от запаха.

Горького, пряного, с мятной ноткой и чем-то ещё — дымным, тяжёлым, что оседало в горле и прочищало носоглотку. Он лежал на жёсткой циновке, под головой — валик, набитый соломой. В лицо светил тусклый огонь — очаг горел в углу, отбрасывая красноватые блики на глиняные стены, на связки трав под потолком, на полки с горшками.

Рука ныла глухо, далеко, будто боль прикрыли толстым слоем ваты.

Макс пришёл в себя от того, что шершавый язык прошёлся по щеке. Он попытался отмахнуться, но рука не слушалась

— Отстань, Черныш… — прохрипел он, не открывая глаз.

— Пёс у тебя заботливый, — раздался голос рядом. — Только ты себя не бережёшь, вот он и нервничает.

Макс открыл глаза. Над ним склонилась женщина. Чёрные волосы, тёмные глаза, спокойное лицо с острыми скулами. На ней была простая домотканая рубаха, поверх — халат с узором, похожим на рыболовную сеть.

— Мидори, — представилась она, не дожидаясь вопроса. — А ты, как я понимаю, тот самый Доходяга, про которого вся деревня судачит.

Макс попытался сесть, но она положила ладонь ему на плечо, не позволяя.

— Лежи. Я ещё не закончила.

Она размотала повязку, и Макс увидел свою руку. Кожа вокруг ран покраснела, но опухоль спала. Мидори нажала на подушечку указательного пальца, и из ранки выступила капля мутной жидкости.

— Хорошо, — сказала она, словно себе. — Гной остался. Надо удалить. Будет больно.

— Да нет, нормально, — сквозь зубы пробормотал он.

Она неожиданно рассмеялась — тихо, но искренне.

— Муж мой тоже так врал. Пока от боли не терял сознание.

— Утешительно, — пробормотал Макс, а сам подумал:

[Афигеть, что она с ним вытворяла, что мужик сознание терял? По кускам разрубала, а потом обратно сшивала?]

Черныш фыркнул, будто говорил: «Ну конечно, герой. Терпи, раз уж начал».

Мидори закончила, промыла рану, наложила свежую припарку. Пальцы её двигались уверенно, без лишней жёсткости.

— Теперь заживёт быстрее, — сказала она, затягивая повязку. — Завтра вечером придёшь, я сменю.

Чтобы отвлечься, Макс спросил:

— Вы… давно занимаетесь врачеванием?

Мидори усмехнулась.

— До замужества помогала бабушке. Потом вышла замуж, он был врачом из семьи лекарей, я из знахарей. Хорошая пара, правда?

Она говорила спокойно, без надрыва, но Макс уловил в её голосе что-то неладное.

— Был?

Мидори помолчала. Руки её не дрогнули — продолжали обрабатывать рану.

— Был. Три года назад умер. Его ложно обвинили — сказали, помог преступнику скрыться. — Она говорила буднично, словно о чужой судьбе. — А на самом деле он просто перевязал раненого, который сам пришёл к порогу. А тот оказался дезертиром из клана Сирануи. — Она усмехнулась, но глаза остались холодными. — Князь местный велел казнить. Муж выбрал *сэппуку*. Чтобы честь сохранить, чтобы фамилию не опозорить. Написал прощальное стихотворение, надел белое, и… — она провела пальцем по горлу, коротким, сухим жестом. — Всё.

Макс молчал. Он знал, что такое *сэппуку*, — в прошлой жизни читал про самураев. Но здесь, в этой глиняной хижине, пахнущей травами и дымом, слово прозвучало иначе. Тяжело. Окончательно.

— Обязательно было так жизнь заканчивать?

— Для самурая — да. Для врача, давшего клятву, — тоже. Он не мог жить, запятнав свое имя.

Она провела пальцем по короткому локону у виска — жест привычный, но невольный.

>— Я сделала то, что полагается вдове. Отрезала косу. Совершила *кэппуку* — женское сэппуку. Только в нём, в отличие от мужского, не вспарывают живот, а отрезают волосы ножницами, женщине позволительно остаться живой. — вздохнув продолжила — И дала клятву в храме, что никогда больше не выйду замуж.

Она коснулась обрезанного локона ещё раз.

— Это напоминание. О том, что смерть — не всегда конец.

Она отложила пинцет, взяла чистую ткань, начала промокать ранки.

— Волосы тогда были длинные, ниже пояса. После всего я их состригла ножницами и положила рядом с его мечом. — Она подняла руку, коснулась короткого узла на затылке. — Теперь живу одна. Лечу людей. Переписываю старые стихи. Иногда даже сочиняю свои.

Закончив с перевязкой, она отступила, разглядывая свою работу. Макс, следуя за её взглядом, заметил то, чего не разглядел в полумраке прежде. У стены, на грубо сколоченной полке, стояли несколько старых свитков и стопка тонких тетрадей, перевязанных шнурком. Бумага пожелтела, края обтрепались, но хранились они бережно — в сухом месте, подальше от очага.

Макс кивнул в сторону полки.

— У вас… книги?

Мидори обернулась, проследила за его взглядом. В её лице что-то дрогнуло — не смущение, скорее лёгкое удивление, что кто-то вообще обратил на это внимание.

— Да. Остались от мужа. И от бабушки кое-что.

Она подошла к полке, провела пальцем по корешкам, не снимая.

— Здесь не только лечебники. Стихи, старые повести, записки придворных дам. Муж собирал. Говорил, что дом без книг — как сад без цветов.

В её голосе не было гордости — только спокойная, чуть грустная память.

Макс помолчал, разглядывая пожелтевшую бумагу.

— А что за стихи? — спросил он.

Мидори взяла одну из тетрадей, раскрыла бережно, как что-то живое.

— Здесь в основном *вака*. Пятистрочия. Есть старые, из «Кокинсю», есть и новые. — Она пробежала глазами страницу, чуть заметно улыбнулась. — Вот, например: «В горной деревне / даже в дождливую ночь / кто-то проходит. / Это не гость — тень моя / ступает за мной по склону».

Макс не понял ни слова, но интонация, с которой она читала, была нежной и отстранённой, словно она произносила что-то сокровенное.

— Красиво, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать. — Столько метафор… кто-то увидит в нём обыденность, кто-то — свою половинку, а кто-то — разыгравшуюся паранойю.

Мидори закрыла тетрадь, положила обратно.

— Вам понравилось? — Она посмотрела на него с любопытством, но без настойчивости. — Вы умеете читать?

Макс покачал головой.

— Здешний алфавит, к сожалению, не знаю. Я из далёкой земли, там письменность другая. Здесь я ничего не понимаю.

Мидори кивнула, не выказывая ни удивления, ни разочарования.

— Жаль. Было бы с кем поговорить о стихах. — Она помолчала, глядя на полку. — Но если хотите, я могу научить вас основам. Не сейчас, конечно, а когда рука заживёт.

Макс поднял голову.

— Вы научите? Просто так?

Она усмехнулась краешком губ.

— Конечно не просто так. Поможешь мне по хозяйству, когда поправишься. Дрова поколоть, воды принести. Спина у меня уже не та, а одной управляться тяжело. — Она отступила на шаг, разглядывая его оценивающе, но без кокетства. — Ты вроде не ленивый. И руки у тебя не крестьянские, а значит, учиться умеешь.

Макс кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое.

— Я приду. Как только рука заживёт.

— Приходи, — она отвернулась к очагу, подбросила сухих веток. — Только смотри, не тяни. А то я, может, передумаю.

В её голосе звучала шутка, но Макс понял: она не шутит.

* * *

Огонь разгорелся, отбрасывая на стены пляшущие тени. Мидори села на лавку, поджав под себя ноги, и вдруг спросила, глядя в огонь:

— А вы, кем был там, откуда пришёл? Не похожи на простого человека.

Макс помялся, но ответил:

— Художником. Рисовал.

Мидори повернула голову, и в её взгляде появилось живое, но сдержанное любопытство — как у человека, который ценит искусство и редко встречает того, кто им занимается.

— Художник, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Значит, умеешь видеть. Это редкий дар.

Она помолчала, словно собираясь с мыслями.

— Мой муж тоже любил живопись. Говорил, что стихи и картины — две руки одного тела. Одна пишет словами, другая — образами. Но я в этом не сильна. Вижу только то, что на поверхности.

Макс удивился её словам — так не говорили крестьянки. Так говорили люди, которые держали в руках свитки, задерживались перед картинами.

— А что вы видите? — спросил он, неожиданно для себя.

Мидори усмехнулась, покачала головой.

— Обычно я спрашиваю, а не отвечаю. — Она подняла глаза, в них блеснули искорки. — Ну, например. Если бы ты показал мне свою работу, я бы, наверное, спросила: что ты хотел сказать? Какую мысль оставил на бумаге? Но ты не покажешь, верно? Рука болит.

Макс смешался.

— Ну… я бы показал, — промямлил он. — Только работы у меня здесь нет. А те, что были… остались там.

[Остались в телефоне. На жёстком диске. В папке «Для клиентов». И ещё в одной папке, которую я никому не показывал.]

— Жаль, — Мидори не настаивала. — Мне было бы любопытно взглянуть. Говорят, по рисунку можно узнать душу человека. — Она помолчала, потом добавила, чуть тише: — Может, когда рука заживёт, ты что-нибудь нарисуешь? У меня есть бумага, не очень хорошая, но для начала сойдёт.

Макс почувствовал, как краснеет.

— Ну… я попробую. Только я здесь совсем другим стал. Не знаю, получится ли.

[Получится ли нарисовать так, чтобы она не спросила, почему у служанки на портрете такая… выразительная поза?]

Мидори кивнула, не требуя обещаний.

— Как получится. Искусство не терпит спешки. — Она подбросила ещё веток в очаг. — Сначала вылечи руку. Потом научишься читать — тогда и бумага пригодится. Может, даже стихи писать начнёшь. Художник, который умеет читать, — это уже половина учёного человека.

Она вдруг наклонила голову, разглядывая его с новым интересом.

— А что ты рисовал там, в своей далёкой земле? Святых? Пейзажи? Или портреты?

Макс внутренне напрягся.

[Святых? Пейзажи? Ага, сейчас.]

— Ну… разное, — осторожно сказал он. — Больше фигуры. Людей.

— Людей, — Мидори кивнула с интересом. — Это хорошая школа. Передать движение, выражение лица — сложное искусство. А какие-то особые работы были? Может, запомнились?

Макс понял, что просто так не отделаться.

— Ну… была одна серия, — промямлил он, старательно глядя в огонь. — «Утренняя гимнастика». Там… позы разные. Для здоровья.

[Для здоровья, да. Здоровья тех, кто эти картинки покупал. И моего кошелька.]

— Для здоровья? — Мидори наклонила голову. — Как те цигун-практики, что монахи в горах делают?

Макс мысленно перекрестился.

[Цигун. Точно. Цигун. А не порнуха]

— Да, что-то вроде того, — выдохнул он. — Очень… полезные позы. Для гибкости, тонуса…

Мидори смотрела на него с растущим уважением.

— Неожиданно. Думала, вы простой ремесленник, а выходит, не только рисовать умеешь, но и телесные практики знаешь. — Она помолчала, потом добавила уже теплее: — Мой муж тоже интересовался восточными учениями. Говорил, что через тело можно познать дух. Ты, наверное, сильный духом, если такие сложные позы освоил.

Макс поперхнулся воздухом.

— Ну… я их больше рисовал, чем сам делал.

— Но раз ты художник, значит, сам в них вживался, чтобы передать правильно, — наставительно сказала Мидори. — Хороший художник должен понимать, что рисует. Это мой муж всегда повторял.

Макс почувствовал, как уши начинают гореть.

— Да, понимание… это важно, — выдавил он.

Черныш, до этого дремавший у очага, вдруг поднял голову и посмотрел на Макса с выражением, которое при всём желании нельзя было назвать иначе как ехидным. Пёс чихнул — громко, демонстративно — и снова уронил голову на лапы.

Мидори рассмеялась.

— И пёс твой, вижу, твоё мастерство ценит.

Макс пробормотал что-то невнятное и уткнулся в плошку с отваром, делая вид, что ему невероятно интересно изучать глиняные стенки изнутри.

[Хорошо, что здесь не знают порнухи и она вовремя вспомнила про цигун. И благо, что Черныш не умеет говорить.]

* * *

Она встала, прошла к очагу, помешала угли.

— А теперь скажи, — спросила она, не оборачиваясь. — Тот мужик, что направил тебя ко мне, — Дзюро? Он всё ещё рассказывает, как я чуть не лишила его мужского достоинства?

Макс поперхнулся уже в третий раз за вечер.

— Ну… он в общих чертах…

Мидори усмехнулась, покачала головой.

— Можешь не пересказывать. Я знаю, что он обо мне говорит. «Старая дева», «ведьма», «дура, которая отказалась от счастья». — Она взяла глиняный чайник, поставила на угли. — Он ведь ко мне не просто так лез. Ему не женщина нужна, ему — чтобы перед другими похвастаться. «Я, мол, ту самую Мидори уложил, что никому не даётся». Это он в каждой юбке видит добычу.

Она помолчала, глядя, как закипает вода.

— Вообще,, у нас в деревне с мужиками беда. Одни приходят и сразу — «давай на ночь останусь, я тебя утешу». Думают, вдова — значит, сохнет по мужской ласке. Другие — как Дзюро: «я настоящий мужчина, ты такой не достойна, но я сжалюсь». Третьи приходят лечить моё одиночество. — Она усмехнулась горько. — Будто одиночество — это болезнь, от которой нужно срочно избавиться с помощью мужика.

Она заварила отвар, протянула Максу плошку.

— Пей. Жар сбивает.

Макс взял плошку здоровой рукой, сделал глоток. Отвар был горьковатым, с привкусом мёда и чего-то неуловимо пряного.

— А тех, кто особо навязчивый, — продолжила Мидори буднично, — я пою чаем со слабительным. Пусть потом неделю из нужника не вылезают. Авось охота отпадёт. А заодно пускай думают, что ведьма порчу навела. Мне же легче: бояться станут — реже приставать будут.

Макс замер с плошкой у губ, когда узнал про слабительное.

— Это… это слабительное?

Мидори расхохоталась. Звонко, открыто, запрокинув голову.

— Не бойся. Тебе я даю просто жаропонижающее. — Она тихонько улыбнулась— Ты же ко мне не за тем пришёл. Руку лечить пришёл. И платить собираешься. Таких я уважаю.

Макс выдохнул и сделал большой глоток.

* * *

Утро пришло с первыми лучами, пробившимися сквозь маленькое окошко. Мидори уже была на ногах — она разминала в ступке какие-то листья, напевая что-то тихое, без слов. Макс прислушался: мелодия была странной, непохожей на крестьянские песни — тягучей, с прихотливыми переходами.

— Что это за напев? — спросил он.

Мидори обернулась, чуть смутившись.

— Одна старая вещь. Из времён, когда при дворе ещё сочиняли музыку для лютни *бива*. Муж любил такие. Я выучила несколько, чтобы ему угодить. — Она пожала плечами. — Голос у меня не ахти, а мелодии помню. Здесь их не с кем петь, вот и пою сама для себя.

Руку перевязали заново. Макс посмотрел на пальцы — опухоль спала, кожа порозовела, гной исчез. Синяк на щеке, однако, расцвёл пышным фиолетовым цветом.

— За синяк не переживай, — сказала Мидори, протягивая маленький глиняный горшочек. — Мазь. На ночь втирай. Через три дня как не бывало.

Макс взял горшочек, покрутил в руке.

— Сколько я должен?

— Дровами, — ответила Мидори. — Вон там, — она кивнула в сторону двора, — поленница почти пуста. Когда рука заживёт — нарубишь. Не торопись. — Она помолчала, потом добавила тише: — Запомни. Один раз я тебя вытащила. Если снова руку не убережёшь — придёшь ко мне, и я скажу: «Нет, лечись сам». Потому что глупость надо наказывать. А ты не маленький, чтобы дважды на одни грабли наступать.

Макс кивнул. В её голосе не было злости — скорее усталая строгость.

— Понял.

— Вот и хорошо, — она смягчилась. — Придёшь завтра, повязку поменяю. И первый урок дам.

Макс поднял голову.

— Правда?

— Правда, — Мидори улыбнулась. — Мне всё равно скучно одной. А ты… — она посмотрела на него с той тёплой снисходительностью, с какой смотрят на младшего, который ещё глуп, но уже старается. — Ты хоть и Доходяга, а слушать умеешь. Это уже много.

Она подошла к двери, открыла её, впуская утренний свет. Черныш, спавший у очага, поднялся, потянулся и, бросив на Макса взгляд, который яснее слов говорил:

«Я же говорил, не будь балдой», — первым вышел на порог.

Макс поднялся, чувствуя, как затекло тело после ночи на циновке. На пороге он обернулся.

— Мидори-сан… спасибо.

— Приходи завтра, — она стояла в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрела на него спокойно, без насмешки. — Руку смотреть буду. И первый урок дам.

— Я приду, — сказал Макс.

Она кивнула.

— Смотри, не забудь.

* * *

Солнце уже поднялось выше леса. Дом травницы стоял на пригорке, и отсюда было видно всю деревню — серые крыши, зелёные огороды, тропинки, вьющиеся между домами. Макс постоял, вдыхая утренний воздух, и медленно двинулся вниз.

Черныш трусил рядом, изредка поглядывая на хозяина.

— Знаю, — сказал Макс, отвечая на невысказанный упрёк. — Глупо получилось. Надо было сразу занозы вытащить. Но ты слышал, что она говорила? Книги у неё. Стихи. Музыка. И она научит меня читать.

Пёс фыркнул.

— Не смейся. Она умная. И не смотрит на меня как на дурака. — Он помолчал. — Она сказала — сначала руку вылечу, потом буду помогать ей. Дрова там, вода. А она меня читать научит. Понимаешь? Я смогу сам книги читать.

Черныш замер, поднял голову и уставился на Макса.

— И травы обещала показать. Чтобы я не отравился больше, как в прошлый раз. — Макс усмехнулся. — Так что у меня теперь есть учитель. И работа. И завтра — первый урок.

Пёс фыркнул, словно говоря:

«Ну-ну, посмотрим», — но ткнулся носом в ладонь и потрусил вперёд.

Макс пошёл следом. Солнце поднималось выше, тени укорачивались. Впереди был целый день — и мысли, и тихая уверенность, что он больше не один. И завтра — первый урок.