Юнга (джен)

Пиздец пришёл, как обычно, внезапно — утром, когда небо над приютом было цвета жопы больной чайки, серое, промозглое и тупо угрожающее. Гарик проснулся от того, что его трясли за плечо.

— Подъём, к тебе тут эти… из опеки. Родители потенциальные, — хмыкнула дежурка, затянувшись «беломором». — Вычешись. Или чё, усыновляться не хочешь?

Нет. Не хотел. Ни в какое «семейство». Он этих «потенциальных» видел уже не раз — приходили, нюхали, щупали, делали вид, что заботятся. А потом, если и брали кого, то возвращали через месяц, как бракованный чайник. Или били до крика. Или вообще пропадали. А ещё хуже — улыбались, слишком вежливо. Гарик знал: за такими улыбками — тьма. Он вежливости не доверял.

Сегодняшние — пара в дорогих куртках, с портфелями и лицами, которые будто перед зеркалом долго репетировали: «Мы не мудаки». Женщина сразу попыталась протянуть руку.

— Игорь? Мы так рады тебя видеть!

Гарик не ответил. Он встал, посмотрел на них снизу вверх, и в глазах его заскрипел лёд. Если его сегодня заберут — всё. Приют сдохнет в памяти, но не исчезнет. А дом этих людей — станет тюрьмой, может быть, даже без решёток, но с другим сортом боли.

Он побежал. Просто. Между взглядом и словом. Развернулся и побежал, как будто за ним ад. Сквозь коридоры, кухню, через двор, под крики воспитателей. Он перелез через забор, рванул вниз по склону — в ботинках не по размеру, с сумкой, в которую успел швырнуть кусок чёрствого хлеба и старую армейскую куртку, что когда-то выпросил у сторожа.

В порт он пришёл к вечеру. Голодный. Мокрый. На зубах — песок. Под ногтями — кровь. Он крался между складами, избегая фонарей. Никто не замечал. Никому не было дела до маленькой тени с бешеными глазами.

Он знал, что ищет — баржу. Старую, медленную, шумную. На барже можно спрятаться. Там — трюмы, запах мазута, крики.

Он пробрался через кучу ящиков, обошёл кран и залез по скользкой лестнице. Нырнул в чрево судна, где воняло рыбой, дизелем и человеческим потом. Там был угол — пустой, тёмный. Он забился туда, как кот, свернулся и замер.

Сначала было хорошо. Никаких людей. Тишина. Только гул воды о корпус. Потом пришли рабочие. Он сжался, не дышал. Один раз — чуть не попался: кто-то бросил мешок прямо рядом. Но не заметили. Или сделали вид. Иногда — это одно и то же.

Прошло больше суток. Гарик ел крошки, пил конденсат с трубы. Молча. Опять. Его снова нашли.

— А ну, сука, вылезай! — гаркнул голос, глухой, прокуренный, злой.

Гарика вытащили, как мыша из норы — за шкирку. Он бился, плевался, кусался. Как зверь. Но его держали крепко. Он моргнул. И увидел его.

Капитан.

Не в форме, не с медалями. Просто мужик — широкий, как шкаф, с носом-крючком, в тельняшке, с бритой башкой и глазами, в которых не было ни жалости, ни злости. Только интерес.

— Кто такой? — спросил капитан, глядя в упор.

Гарик не ответил.

— Немой? Или рыло в мыле?

Тишина. Мужик крякнул, сплюнул за борт.

— Чё, думал, спрячешься? Что это — блядь, отель? — он шагнул ближе. — Удрать решил? Откуда? Приют?

Молчание.

Капитан щёлкнул пальцами. Кто-то сзади поднёс фонарь. Осветил лицо Гарика. Тот не отвернулся. Смотрел прямо. Взгляд — как у волчонка. Маленького. Побитого.

— Борзый, — буркнул кто-то. — Бежал, наверное.

— Молчаливый, — добавил другой.

Капитан кивнул. Потом — подошёл ближе. Присел. Так, чтобы быть на уровне с Гариком. Говорил тихо:

— Тут не детский сад. Тут, если подохнешь — тебя за борт. Понял? Тут никому не нужен балласт. Если хочешь быть — работай. Если хочешь жрать — паши. Если хочешь жить — будь крепче ветра. Понял, пацан?

Гарик кивнул. Один раз. Медленно. Словно подписался кровью. Капитан встал, отряхнулся.

— Хорошо. Тогда пусть пиздует к боцману. Скажи, что теперь он — младший. Слабаков мы не держим. А этот, похоже, жить хочет.

Гарик не улыбнулся. Он просто поднялся. Глаза были сухими. Руки — сжаты в кулаки. Он не знал, что будет дальше. Но впервые в жизни — его оставили. Не прогнали. Не ударили. Не обняли — и слава богу. Просто — приняли. Или почти.

На борту чужой баржи, среди солёного воздуха, металла и криков чаек, Гарик — бывший Гарри Поттер — начал по-новому. Маленький. Но упёртый.

Утро началось с пиздюлей. И это было честно.

Сначала Гарика — теперь уже официального юнгу — вывели на палубу и поставили перед всеми, как куклу из соломы. На нём висела старая куртка, штанишки, державшиеся на верёвке, и на лице — ни страха, ни вызова. Только понимание: сейчас будет больно.

Капитан даже не присутствовал. Боцман — сухой как вобла, с усами, похожими на выгоревшие канаты, — снял ремень, что носил через плечо, и сказал:

— Первый и последний раз. За попытку скрытного проникновения, за то, что чуть не устроил пожар в трюме (а тот фонарь, под которым он спал, мог ведь и перевернуться), и за то, что ты — упрямое маленькое говно.

Гарик не ответил. И не вскрикнул, когда ремень пошёл по спине. Не десять. По-рабочему. Сухо. Чтобы понял. Чтобы кровью не стекал, но чтобы запомнил.

После — миска. Каша. С солёной рыбой. Кусок чёрного хлеба. Чай, на вкус как жжёная тряпка. Но это была лучшая еда в его жизни. Он ел, как животное. В уголке трюма, спиной к стене, глазами следя за каждым, кто проходил мимо. Его не трогали. Пока.

А потом — работа.

— Ведро, швабра, и вперёд, юнга, — гаркнул боцман. — Палуба блестит или блестишь ты. Выбирай.

День был серый, мокрый, ветер рвал фуражки. Дождь не лил — он срал сверху морской жижей, проникая под одежду, под кожу. Но Гарик не жаловался. Он тер. Он мыл. Он ползал на коленях. Он заглядывал в щели между досками и вычищал оттуда такую дрянь, о существовании которой он даже не подозревал.

— Быстрее! Ты же не в приюте, чтоб тебе жопу вытирали! — орал кто-то с мачты.

Гарик только поджимал губы. В приюте его действительно особо никто не трогал. После первой попытки сбежать за ним, конечно, гонялись, но как? Воспитательница — та самая, вечно с мешками под глазами и пятнами на халате — выскочила за ним в коридор, дошла до крыльца… а дальше? Дальше она просто закурила.

Он видел это. Прятался за деревом, замёрзший, промокший — и видел, как она стоит у угла, втягивая дым, не мигая смотрит в дождь. А потом просто развернулась и пошла обратно. Не потому что не могла — а потому что не хотела. Вот и всё.

Здесь, на корабле, всё было иначе. Здесь никто не делал вид. Никто не притворялся. Здесь, если ты не нужен — тебя выкинут. Буквально. В море. Потому что корабль — не приют. Это не место для благотворительности. Это — машина. Каждый должен быть винтиком.

И он это понял сразу.

Капитан не оставил его из доброты. Ему было вообще похуй на доброту. Он оставил его потому что увидел: пацан не ноет. Не трясётся. Не унижается. И в глаза смотрит. Прямо. Спокойно. Слишком спокойно, как для ребёнка.

А ещё, быть может, у капитана был план. Сплавить в следующем порту. Выйдут — и передадут местным, ментам, интернату, кому угодно. Но не сегодня. Сегодня — работа.

На обед — суп, настолько жидкий, что хлеб в нём тонул без следа. На ужин — опять рыба. Вонючая. Сухая. С костями. Гарик грыз. Не жаловался.

После — ночёвка в углу трюма. На брезенте. В шкуре. Кто-то кинул одеяло — никто не признался. Он укутался, сжался, уснул. Мыши в углу шуршали, крысы свистели. Где-то на верхней палубе ржали мужики, играли в кости. Кто-то пел. Кто-то рыгал. Кто-то молился.

А он спал. Проснулся — и снова на палубу. Швабра, ведро, верёвки — всё заново. Никто не гладил по голове. Никто не говорил: «молодец». Но и никто не бил без повода.

Пока что он был юнгой. Самым маленьким. Самым бесправным. Но, возможно, самым упёртым ублюдком на этом судне.

Первый порт. Сквозь гудки, скрежет канатов, громкие ругани с причала и визг чаек Гарик стоял, прислонившись к борту, и смотрел, как команда по одному, лениво, не торопясь, сваливает с корабля.

— Останешься, — крикнул боцман, не останавливаясь, — смотри за палубой, чтоб не обосрали. Вернёмся — чтоб блестела.

И ушёл. Все ушли. В городе было шумно, пахло копчёной рыбой и жареным луком. Порт гудел, как пчелиное гнездо. А он остался один. Маленький. В дерьмовом свитере, штанах, которые держались на верёвке, с тряпкой и ведром у ног. И с голодом, грызущим живот.

Он не стал ныть. Не стал смотреть вслед. Просто сел в тени катушки с канатами, прислонился к железу, закрыл глаза и ждал. Через пару часов вернулись.

Гул голосов, хруст шагов, запах алкоголя и лимонов. Кто-то смеялся, кто-то матерился, кто-то тащил ящик, обмотанный верёвкой. Один из старших матросов, с красной рожей и пальцами, как сосиски, подошёл к нему, кинул в грудь что-то круглое.

Яблоко. Красное, местами зелёное, в потёртой кожуре. Гарик поймал. Не понял. Поднял взгляд.

— Чё пялишься? Жри, щенок. Мы те не мачехи, — пробурчал матрос и пошёл дальше, хрустя собственным яблоком так, будто в рот залез трактор.

Это было странно. Они ушли — и вернулись. Не сбагрили его в ближайший сиротник. Не сплавили местным. Даже принесли яблоко. А позже — когда сели все в круг, у бочки, на которой стоял старый чайник, кто-то достал мешок лимонов. Резали ножом, макали в соль, жевали так, что у всех морды морщились. И Гарик — тоже. Ему дали ломоть. Кисло, больно, слёзы в глазах. Но он не закашлялся. Не плюнул. Глотнул.

Потом была каша. Солёная, как сама мать-море. С перцем. С рыбой. С жиром. С запахом котла, который никто не мыл с прошлого года. Но горячая. Сытная. Солдатская. Гарик ел молча. Ложка за ложкой. Не плевался. Не морщился. Рядом кто-то выругался:

— Каша, мать её, опять как жопа старпома. Пересолили.

— Сам и солил, дебил, — бросил кто-то другой.

Все засмеялись. Гарик — нет. Он ел.

За столом, на перевёрнутых вёдрах, ящиках и катушках, матерились легко, как дышали. Он слушал. Впитывал. Запоминал. Уже через неделю он знал, как обложить котёл так, что повар сам просился в трюм.

— Ты гляди, учёный, — ухмылялся боцман, когда Гарик, уронив ведро на ногу, не заорал, а прошипел: «Блядская железяка». — О слова русские прорезались!

Узлы тоже пошли. Не сразу. Сначала пальцы путались. Верёвка скользила, резала кожу. Но он учился. Смотрел. Повторял. Иногда получал подзатыльник — за неправильную петлю. Иногда — похвалу. Редко. Тихую. Без сюсюканий.

— Уже не рукожоп, — сказал как-то один из матросов, глядя, как Гарик вяжет якорный узел на мокром канате. — Ничего, научим ещё.

Он научился мыть, варить чай, ловить крыс, закрывать люки перед штормом, бегать по мокрой палубе и не падать. Он не нылил. Не жаловался. Ни на подзатыльники, ни на мозоли. Спал мало, жрал быстро, молчал много. Всё записывал в голове.

В первую же ночь после порта капитан подозвал боцмана:

— Что, не сбежал?

— Нет.

— Работает?

— Да.

— Живой?

— Пиздец как живой.

Капитан посмотрел на него издали. На мальчишку с облезлым рукавом, который сидел у ведра и учился крутить узел «восьмёрку» на отрезке верёвки. Потом махнул рукой.

— Пусть живёт. Умрёт — похороним в море.