Да кто такая эта ваша Джейн Остин?! (гет)

Если не считать встречи с неприятным незнакомцем тем памятным утром, Генриетте больше не попался на пути никто значительный — ни в тот день, ни в какой-нибудь другой. Хотя доподлинно было известно, что мистер Вильрес совершает регулярные променады по своим владениям, по какой-то обидной случайности пересечься с Генриеттой им все никак не удавалось, сколько бы она ни ходила по тропинкам и дорожкам обширного поместья. Её мать, видя, что от этих прогулок нет никакого толку, милостиво разрешила дочери прекратить их. 

Обрадованная Генриетта уже собиралась выдохнуть с облегчением, но кто подумал, что Мария Медичи отступится от своего плана, тот плохо знал эту даму. Она ни в коем случае не имела намерения сдаваться и уж точно не собиралась оставлять свою дочь в покое. Она выдумала новую, гораздо более хитроумную уловку, потребовавшую от нее нескольких дней напряженных размышлений и даже одной бессонной ночи. 

Уловка также требовала удачного стечения обстоятельств, коими были два события, которые должны были совпасть во времени. Событием первым было приглашение на чай в Незерфилд-парк, а вторым — непременно пасмурный, а всего лучше дождливый день. Поскольку мы имеем дело с Англией, второго обстоятельства дождаться было нетрудно, что же касается приглашений в Незерфилд, то их мадам Медичи и мадмуазель Генриетта получали достаточно часто, чтобы в конце концов один из визитов пришелся на плохую погоду. 

Увидев одним прекрасным утром на небесах вожделенные тучи, мадам Медичи немедленно велела дочери садиться верхом и отправляться в гости к миссис Филдинг. Генриетта верховую езду любила и никогда не отказывалась лишний раз прокатиться, но перспектива оказаться совершенно мокрой её несколько смутила. 

— Делайте, что я говорю, дочь моя. И не упрямьтесь, — сказала мадам Медичи тем особенно весомым тоном, противостоять которому можно было только при известной доли смелости. Мы бы даже сказали безрассудства.

— Не вижу причины, почему бы мне не поехать в экипаже, — возразила Генриетта. Безрассудства, как вы, возможно, могли уже догадаться, у нее водилось в избытке. — Тем более, что вы собираетесь весь день оставаться дома. 

— Как ваша мать, — начала мадам Медичи с проступающим в голосе гневом. — Я имею обязанность руководить вами. Вы имеете обязанность быть мне послушной. Поэтому садитесь верхом и езжайте в Незерфилд, и чтобы больше я не слышала никаких пререканий, иначе я прикажу лишать вас десерта до тех пор, пока вы не выйдете замуж!

Третьей любимой вещью Генриетты после Митте и верховой езды, были именно десерты. И поскольку угрозу свою мадам Медичи действительно могла привести в исполнение, ей в очередной раз пришлось уступить материнским капризам. 

— Я пожалуюсь на вас Луи, — пообещала она, уходя переодеваться в амазонку. 

Луи де Бурбон был братом Генриетты и старшим сыном мадам Медичи. Последние пять лет он почти беспрерывно воевал на континенте в корпусе принца Конде и дома появлялся крайне редко, однако в эпистолярной форме всегда вставал на сторону сестры. Поскольку с Наполеоном недавно был подписан прискорбный мир, а сам принц Конде отбывал в Англию, то же делали и многие его офицеры. Луи должен был вернуться со дня на день, и его приезда Генриетта ждала с нетерпением, уповая на то, что присутствие дома старшего брата, наконец, избавит её от материнской тирании. 

Но до тех пор она вынуждена была совершенно рабски подчиняться матери. Она поехала в Незерфилд верхом, как ей было велено, попала под дождь и, разумеется, промокла с головы до пят — чего бы с ней, надо заметить, не случилось, если бы она приобрела зонтик в «Nogaret & sons» (имеются также модели, предназначенные для верховой езды). Оказавшись на пороге Незерфилда в столь удручающем виде, Генриетта решительно растопила (и без того, впрочем, довольно мягкое) сердце миссис Филдинг. Встретив свою промокшую до последней нитки соседку, сердобольная вдова отказалась отпускать её домой до тех пор, пока одежда её полностью не просохнет. 

Таким образом Генриетта осталась в Незерфилд-парке до самого вечера, о чем оповестили весьма довольную мадам Медичи. Но это было лишь частью выше упомянутого коварного плана — следующий акт интриги Генриетта должна была разыграть при помощи своих актерских способностей, которые у нее, без всякого сомнения, имелись. Образовались они у нее как вследствие домашней традиции устраивать время от времени театральные постановки, так и от необходимости скрывать от матери свои детские проказы, которые маленькая Генриетта очень любила осуществлять в компании с другим своим братом, Гастоном, росшим с ней вместе. Но поскольку Гастон был у матери любимцем, он редко бывал за свои проделки порот — чего нельзя сказать о его сестре, частенько получавшей наказние в двойном размере. Надо заметить, что на пользу её характеру это едва ли пошло. 

Но вернемся к замыслу мадам Медичи. Состоял он в том, чтобы на как можно более долгий срок оставить Генриетту в Незерфилде. Сделать это можно было бы в том случае, если бы она сказалась больной, и, беря во внимание пережитый ею ливень, убедить в её болезни доверчивую миссис Филдинг было совсем нетрудно. 

Так Генриетта и поступила. Поскольку к обману она, как мы только что выяснили, была приучена с детства, никаких угрызений совести по поводу своего откровенного вранья она не испытала. Единственное, что её действительно беспокоило, была перспектива лишиться до самого замужества десертов. И хотя замужество это по всем признакам должно было случиться довольно скоро, мысль о том, чтобы прожить даже одну только неделю без сладкого, придавала её усиленному кашлю и чиханиям особенно драматичную экспрессию. 

— Вы не можете поехать домой в таком ужасном состоянии, — заявила в конце концов миссис Филдинг. — Оставайтесь, пожалуйста, у нас. 

— Ну, что вы… я должна вернуться к моей дорогой матушке, — с очень натуральным смущением отозвалась Генриетта, но перепугавшаяся миссис Филдинг решительно уговорила её остаться. Мистер Вильрес, также присутствовавший при этом разговоре, полностью поддержал сестру и вызвался на другое же утро лично съездить за доктором.

Повозражав для порядка ещё немного, Генриетта уступила, и ей была предоставлена на ночь прекрасная гостевая спальня с самой удобной кроватью в её жизни — в два раза больше той, которая осталась у нее дома, в Лондоне. О Бартон-коттедже и упоминать не стоило. Мимоходом все же подумав о том, что, возможно (только возможно), матушка была не столь уж неправа, настаивая на мистере Вильресе, Генриетта отправилась в постель — мягкую и теплую от множества грелок, которые заботливая миссис Филдинг приказала уложить под одеяло своей бедной простывшей гостье. 

Сладко проспав несколько часов, Генриетта оказалась разбужена неприятным ощущением, причину которого она долго не могла определить для себя. Ощущение исходило из желудка и было подозрительно похоже на чувство голода. Поскольку от ужина для большей правдоподобности своего недомогания Генриетте пришлось отказаться, не было ничего удивительного в том, что теперь ей хотелось есть — ведь как известно, юные организмы (особенно когда они полностью здоровы) имеют потребность в регулярных приемах пищи. Пролежав в кровати некоторое время, Генриетта обнаружила, что снова заснуть у нее не выходит и, кажется, не выйдет до тех пор, пока она не найдет, чем успокоить возмущенное урчание в животе. 

Стоит сказать, что, вопреки своему хрупкому виду, на аппетит мадмуазель де Бурбон никогда не жаловалась и к подобным лишениям не была привычна. Хотя матушка её и была стеснена в средствах, но уж на еде она никогда не находила возможным экономить, и все положенные трапезы в её доме соблюдались строго по часам и священно. Сила привычки же, сила, как известно великая, и противиться ей Генриетта не смогла при всем желании. Желания такого, она, к слову, тоже не имела.

Проворочавшись под одеялом еще с четверть часа, она поднялась с постели и отправилась на поиски закуски.

Отметим также, что помимо актерских талантов, мадмуазель де Бурбон отличалась и довольно большой наблюдательностью, а потому она помнила, что остатки печенья и бисквита в этом доме убирались в буфет в той комнате, где подавался чай. Туда она и направилась, тихонько ступая по коврам в темных коридорах. Ночь была глубокой, так что все обитатели Незерфилда давным-давно смотрели десятый, а может быть даже и одиннадцатый, сон, и риск попасться кому-нибудь на глаза был незначителен. Но об этом Генриетта и не особенно беспокоилась, уверенная, что она найдет, что сказать, если наткнется на припозднившихся слуг или хозяев. Да и вовсе она не собиралась делать ничего ужасного — всего лишь позаимствовать пару бисквитов. Даже в Англии такое крохотное покушение на частную собственность не могло считаться преступлением.

Отыскать в большом темном доме нужную комнату оказалось не столь уж просто. Некоторое время Генриетта плутала по анфиладе парадных комнат на втором этаже, смутно припоминая, каково было их расположение при свете дня, но ночь решительно обратила их в лабиринт царя Миноса. Будь у Генриетты более богатое воображение, она могла бы предположить, что дом нарочно спроектирован таким образом, чтобы защищать свои сокровища от всех, кто вздумал покуситься на них без ведома хозяев, и коварно меняет комнаты местами, дабы до бисквитов было сложнее добраться.

Воображение, однако, не было сильной стороной Генриетты. Она была реалисткой — и, к тому же, голодной. Становящаяся все отчетливее перспектива невозможности получить бисквиты совсем её не вдохновляла. Проплутав таким образом еще минут пять, она совсем выбилась из сил и присела передохнуть в кресло в одной из комнат. Отступать она не была намерена, но стоило перевести дух и составить план действий. Может быть, для начала, зажечь свечу.

Приободренная этой идеей, Генриетта принялась искать лампу и спички. Уж что-нибудь в этом роде должно было иметься в каждой комнате. Она действительно довольно скоро нашла большой подсвечник с абажуром, стоявший на громадном письменном столе, выдающий размерами вкусы своего владельца. Без всякой задней мысли покопавшись в ящиках этого самого стала, Генриетта нашла и спички. Сняв абажур, она зажгла свечу, и коварная тьма, наконец, отступила в сторону.

Очень довольная собой, Генриетта собралась продолжить свое путешествие по Незерфилду, однако её внимание вдруг привлекла бумага, лежащая на столе.

Бумага была письмом, адресованном «дорогой матушке», и хотя Генриетта, конечно, знала, что большинство людей очень неодобрительно относится к чтению чужих писем, в душе своей она не испытывала никаких предубеждений против этого занятия. Прежде, чем вы обвините нашу героиню в отсутствии хороших манер (в чем, конечно, будете правы, но мы все же считаем нужным сказать несколько слов в её защиту), мы сообщим вам о том, что мадам Медичи полагала все письма, попадавшие в поле её зрения, своей неотъемлемой собственностью — в особенности же письма своих детей. Таким образом и Генриетта привыкла к тому, что письма, к которым она или кто-то другой имел доступ, были в известной степени достоянием общественности.

Письмо же, лежавшее на столе, имело следующее содержание:

Дорогая матушка!

Счастлив Вам сообщить, что у милой Сьюзен, равно как и у меня, совершенно нет для Вас никаких новостей. Заверяю Вас, что Хардфордшир — чрезвычайно очаровательная деревня, в которой можно положительно повеситься от скуки, если прожить здесь дольше трёх-четырех месяцев, но в пределах этого срока нельзя найти лучшего места для приведения мыслей в порядок, а души — в равновесие. Признаюсь Вам, что я уже третьего дня как обрел его и был бы, пожалуй, не прочь вернуться в Лондон, но Сьюзен прикипела к Незерфилду и твердо намерена остаться здесь до конца лета.

Я не нахожу возможным оставить её в одиночестве, хотя развлечений у нас здесь, по правде говоря, совсем немного. За исключением Вашей знакомой вдовы, о которой я уже писал Вам, и её дочери, также Вам известной, компанию нам составляет разве что Чарли. Но он, я боюсь, вошел в свою созерцательную фазу и как светский компаньон совершенно не состоятелен. За последнюю неделю я добился от него только двух богословских дискуссий и пространного рассуждения о художественном методе Рембранта.

Что же касается Ваших опасений по поводу мистера Фельтона, которые Вы высказали в Вашем последнем письме, я спешу рассеять их. Этот жалкий человек не стоит ни минуты Вашей тревоги, и его появление в Хартфордшире никоем образом не может помешать нам. Мы нашли способ проучить его в прошлый раз, найдем на него управу и теперь. Впрочем, я сомневаюсь, что он попытается что-либо предпринять, поскольку возможности навредить кому-либо из нас у него нет никакой — ему не поверили в Дербиршире, не поверят и здесь. А если он все же вздумает докучать нам, я переговорю с командиром его полка, и его отправят служить в такое место, откуда не возвращаются.

Посему заклинаю Вас поберечь Ваши нервы и побольше заботиться о себе и своем здоровье, о котором мы с сестрой молимся каждый день.

С неизменной и самой преданной любовью,

Ваш послушный сын,

Джордж

Чтение чего бы то ни было Генриетту всегда утомляло, поэтому она успела несколько заскучать, пока пробегала глазами это послание. Однако тот факт, что писал его её предполагаемый жених, вызвал в ней бурю противоречивых чувств.

Во-первых, её неприятно кольнуло то, что она была упомянута в этом письме всего раз — и даже не по имени! Неприятно это было Генриетте, разумеется, не из ревности, ибо она не испытывала пока особенных симпатий к личности своего будущего супруга, да и вообще не была слишком ревнива; но, учитывая все те труды, которые ей пришлось принести на алтарь любви мистера Вильреса, такое пренебрежение было просто возмутительно. Даже какому-то мистеру Фельтону был посвящен целый абзац, а о ней не набралось и строки. Глядя на это, можно было бы даже сказать, что все старания её были совершенно напрасны.

Во-вторых, и об этом мы скажем прямо, тщеславие нашей юной героини было задето самым беспардонным образом — ведь такое очевидное безразличие её потенциального жениха означало только то, что её матушка была права, сомневаясь в её привлекательности для особ мужеского пола. «Ни один человек в здравом уме не возьмёт замуж такую взбалмошную девицу, как вы!» — любила повторять мадам Медичи и после добавляла: «Особенно если вы не прибавите в весе».

Обыкновенно Генриетта пропускала подобные сентенции своей матери мимо ушей или расценивала их как не несущие большого смысла междометия, но на сей раз её уверенность в своей женской состоятельности заметно поколебалась. Если даже такой известный повеса, как мистер Вильрес не проявил к ней ни капли интереса, что можно сказать о других, более… избирательных кавалерах?

Одним словом, открытие было досадное. Генриетта могла бы даже расстроиться — но это было не в её привычках. С презрительной миной отбросив от себя письмо, она ухватила лампу и решительно отправилась на поиски бисквитов.

На сей раз ей повезло больше: чайная комната отыскалась совсем скоро и была одной из тех, которые Генриетта уже не раз проходила насквозь, но в темноте не признала. Приободренная своей удачей, она поставила лампу на стол и прильнула к буфету. Поскольку владельцем этого буфета был мистер Вильрес, имеющий десять тысяч дохода и совершенно не имеющий охочих до сладостей детей, склонных к незаконному добытию этих сладостей, запирать буфет он не привык. Мадам Медичи никогда не допускала подобных ошибок, и чтобы добыть в её доме сладкое вне её ведома, требовались недюжинные способности, в том числе физическая ловкость и стратегическое мышление, а также подкуп третьих лиц. Незерфилд-парк таким образом нравился Генриетте все больше.

Она нашла в буфете вожделенную корзинку с бисквитами, и, невероятно довольная собой, принялась поглощать их один за другим до тех пор, пока не уничтожила добрую половину. Оставшиеся печенья наша предусмотрительная юная леди распихала по карманам своего халата, справедливо решив, что нужно запастись провиантом наперед, дабы всегда иметь возможность отказываться от обеда без вреда для здоровья. Можно было бы и удовлетвориться таким трофеем, но Генриетта имела большой опыт в том, что касалось снабжения в отчаянных обстоятельствах, ибо без сладкого её оставляли регулярно, и она не привыкла отступать, не убедившись, что все возможные усилия были ею предприняты. Она решила отревизовать буфет получше.

Взобравшись на стул, который она оттащила от стола, наша героиня полезла проверять содержимое верхних полок. Обыкновенно именно там скрывалось все самое ценное, и Генриетта надеялась, что она найдет что-нибудь для себя полезное, но в этот раз ей не повезло. Решительно ничего пригодного в пищу там не обнаружилось — если, конечно, не считать двух коробок с чаем, но Генриетте он был совершенно бесполезен. Несколько разочарованная, она закрыла дверцы буфета и собралась слезать на пол, но тут вдруг скрипнули по полу шаги, и на пороге комнаты возник силуэт. 

Генриетта была действительно храброй юной леди — вы могли быть свидетелями того, что она не боялась ни темноты, ни высоты, ни общественных приличий. Но слишком уж внезапно появился этот силуэт, а от неожиданности мы часто совершаем то, чего не сделали бы в том случае, если бы были заранее подготовлены к вторжению новых обстоятельств в нашу жизнь. Так и Генриетта от растерянности попыталась покинуть стул через ту его сторону, которая обладала спинкой — стул накренился в соотвествии с физическим законом, и мадмуазель де Бурбон упала с него на пол, весьма хорошенько при этом выругавшись (что, разумеется, мы не советуем делать порядочным дамам, даже если они попали в такую неприятную ситуацию). 

На полу, по счастью, лежал мягкий ковер и ударилась Генриетта не сильно — только очень жаль было бисквитов, которые повыпадали из её карманов. Силуэт же тем временем решительно приблизился и обладатель его с крайней учтивостью произнес: 

— Добрый вечер, мадам. 

Голос показался Генриетте странным образом знакомым, хотя в полумраке комнаты она не могла бы точно сказать, что за человек стоял перед ней.

— Вы не ушиблись? — поинтересовался он, протягивая вперед себя свечу, которую держал в руках. 

— Нет, благода… Вы?! 

Столь противоречивая реакция с её стороны была вызвана тем, что человек этот оказался никем иным, как хозяином спаниеля и борзой, с которым они имели не самый любезный разговор совсем недавно.

Открытие это совершенно её ошеломило. 

— Что вы тут делаете? — мрачно спросила Генриетта, придя в себя от удивления. 

— Я имел намерение спросить вас о том же, — отозвался джентельмен. 

Хотя Генриетта не принадлежала к людям, которых легко смутить, она все же была осведомлена о том, что находясь в гостях, следует спрашивать у хозяев, можно ли есть их печенья или нет, особенно если такая нужда пришла к тебе ночью. От того, что уже знакомый ей незнакомец и именно он, застал её за этим не слишком героическим занятием, ей стало в высшей степени неловко. Но как это с ней часто бывало в тех случаях, когда ей было неловко, она очень разгневалась. 

— Кто вы такой, чтобы требовать у меня отчета? — бросила она возмущенно и поднялась на ноги, чтобы джентельмен не имел перед ней такого большого преимущества в росте. 

Но прежде, чем он успел что-нибудь ответить, ей в голову пришла догадка: 

— Вы Чарльз Стюарт! 

Джентельмен слегка пожал плечами, как будто говоря «что уж тут поделать». 

— Боюсь, что так, мадам, — сказал он, оглядывая Генриетту с ног до головы. — А вы, должно быть, мадмуазель де Бурбон. 

— Так вы знаете меня. 

— Я о вас слышал. Вы и ваша мать так настойчиво посещаете сестру моего друга, что мне было трудно остаться относительно вас в неведении.

— И за все это время вы ни разу не удосужились появиться, — холодно сказала Генриетта, задетая его снисходительно-неприязненным тоном. — Мистер Вильрес каждый раз убеждал нас, что вас нет дома.

— А вам так хотелось свести со мной знакомство? — поднял брови мистер Стюарт. 

— Ничуть. Но я задаюсь вопросом, в чем причина такого пренебрежения. 

— Я нахожусь в гостях у мистера Вильреса, и его друзья не обязательно должны быть моими друзьями. Вы, кажется, наносили визиты миссис Филдинг — я не вижу причины, по которой я должен бы был в это вмешиваться. 

— Я не вижу причины, по которой вы не могли хотя бы быть нам представленным. 

— Я не нахожу удовольствия в обществе большинства людей, мадам, — признался мистер Стюарт. — И не испытываю стремления заводить новые знакомства. 

— Но есть разница между тем, чтобы не стремиться к ним и избегать их, — заметила Генриетта и добавила: — Я, кажется, начинаю понимать, почему многие находят вас странным. 

— Это говорите мне вы? — сказал мистер Стюарт с тенью иронии в голосе. — Я, признаться честно, ещё ни разу не встречал леди, которая крадется по чужому дому среди ночи, чтобы… — он опустил взгляд на пол. — …побаловаться печеньем. 

Генриетта вспыхнула, не зная, что ответить на это. С ней такое редко случалось, стоит заметить.

— Я слышал, что вы были больны сегодня вечером, — продолжил между тем мистер Стюарт. — Но раз уж у вас проснулся аппетит, я полагаю, что вам стало лучше. 

— Нет, не стало, — бросила Генриетта, кутаясь в свой халат, и решительно направилась к выходу. — Доброй ночи, месье! 

— Доброй ночи, мадам, — отозвался мистер Стюарт, и судя по тому, что в этот раз в его взгляде было скорее веселье, чем удивление, он, вероятно, начинал привыкать к причудам своей новой знакомой.