Да кто такая эта ваша Джейн Остин?! (гет)

Итак, общеизвестная истина гласит, что одинокий молодой человек, располагающий средствами, должен непременно желать найти себе жену. Что думает об этом сам молодой человек — дело совершенно десятое, и гораздо важнее, какого мнения в данном вопросе придерживается мадам Мария Медичи. Если по какой-то причине вы не слышали имя этой дамы, мы расскажем вам, дорогой читатель, кто она такая и почему вам лучше никогда с нею не спорить. 

Родилась Мария Медичи в Италии и принадлежала к тем самым Медичи, которые прославили столь многих художников Флоренции. Теперь род этот угас, но некоторых его представителей ещё можно встретить в разных уголках Европы. Описываемую нами представительницу однажды встретил французский дворянин Генрих де Бурбон — один из многочисленных потомков Людовика XIV, то есть почти что принц крови и человек при французском дворе известный. Известен он был в первую очередь тем же, чем славился и его знаменитый предок, но об этом мы упоминать из деликатности не будем. Упомянем же о том, что приданое за Марией давалось достойное герцогов Тосканских (которыми Медичи, правда, давно уже не были), и потому Генрих отчаянно решился связать себя с нею узами брака. Так он приобрел жену, почти миллион ливров, а также весьма замечательный итальянский гарнитур для своей гостиной и расстройство желудка, мешавшее ему время от времени лакомиться его любимыми дынями. 

Несмотря на замужество, героиня наша куда больше известна под своей девичьей фамилией; так, пожалуй, будем называть её и мы, чтобы остаться верными историческим фактам. Но, впрочем, не станем слишком задерживаться на её живописании — о нем она сама охотно расскажет вам при случае. 

Повествование же наше следует начать 1789-м годом — печальной датой, с которой начались злоключения для многих добрых французских семей. Помимо других горестных событий, имевших место во Франции в этот год, случилось и так, что мадам Медичи (несомненно, к своему большому несчастью) овдовела. Случилось это из-за того, что Генрих де Бурбон, несмотря на свой, по общему признанию, добрый нрав, любил поспорить со своей женой — и делал это частенько, особенно за завтраком. 

В утро четырнадцатого июля 1789-го года они, по обычаю, разбранились. Предметом их размолвки был сон, который накануне приснился мадам Медичи. Что было в этом сне нам доподлинно неизвестно, но сама она истолковала его как знак весьма дурной и посему заявила своему дорогому супругу, что ему ни в коем случае не следует выходить сегодня за порог. Генрих, как он делал это нередко (или вернее — почти всегда), жену свою не послушал и отправился прокатиться по городу в коляске. Он собирался навестить старого друга, господина де Сюлли, но вынужден был нанести долгосрочный визит к своим славным праотцам, поскольку в голову ему нечаянно прилетел камень, брошенный в его сторону кем-то из возмущенных парижан. Возмущались они по другому поводу и Генриху, должно быть, зла ничуть не желали, но стоит признать, что четырнадцатое июля 1789-го года было не лучшим днем для прогулок по французской столице. 

Так трагично окончил свой век Генрих де Бурбон, и вскорости после него трагедия постигла и французскую монархию. Что произошло вследствие этого с несчастным королем Людовиком XVI и многими его верными подданными, вам, должно быть, известно, мой дорогой читатель — говорить об этом мы не будем, дабы не бередить лишний раз старые раны. Вернемся же к рассказу о том, какая доля ждала Марию Медичи и её семейство. Муж оставил её с весьма внушительным состоянием и пятью малолетними детьми, которые так скорбели по отцу, что плач их заглушал и пушки Конвента, и пение марсельезы. Но, спасаясь от судьбы, постигшей многих французских дворян в эти страшные времена, бедная вдова вынуждена была оставить большую часть своего имущества и бежать в Англию. 

Добралась она до туманных британских берегов вполне благополучно, однако едва ли безоблачной можно назвать жизнь изгнанников (и в Англии особенно — погода здесь оставляет желать лучшего, что ни говори). Итак, жизнь была трудная. Дом пришлось приобрести крохотный, не более чем в десять комнат, и далеко не такой роскошный, какой остался в Париже. Прислуги было совсем немного и даже содержать карету стало затруднительно (хотя от кареты, конечно, отказаться было никак нельзя). Дохода же, за исключением тех средств, которые месье де Бурбон хранил в английском банке, никакого не было, и поскольку мадам Медичи никогда за всю её более чем сорокалетнюю жизнь не приходилось интересоваться, откуда, собственно, берутся деньги, она очень быстро растратила все, что у нее было, увязла в долгах и оказалась вынуждена распродавать свои драгоценности (коих, впрочем, у нее было количество несколько избыточное). Столь же печальное существование влачили и другие представители славного французского дворянства, чьи богатства и владения пустили с молотка в их родном отечестве. Немногим удалось найти способ вернуть себе надлежащее состояние, и перспективы перед бедными скитальцами вставали поистине удручающие… 

Но сказано в Писании, что награда от Господа — дети, и чего другого, а этого добра у мадам Медичи, слава Богу, было порядочно. Как упоминалось, детей было пятеро: двое сыновей и три дочери. Едва двум старшим девочкам подошел срок для замужества, как заботливая родительница пристроила их одну за другой за местных джентельменов, которые оказали своей, как говорят англичане — mother in law, посильную помощь по части финансов. Помощь была вполне сносная, так что грех бы жаловаться, но Мария Медичи имела несчастье принадлежать к тем людям, у которых расходы никогда не сходятся с доходами — сколько бы денег у нее ни было. 

Это, в частности, явилось причиной, по которой она рассорилась и с одним, и с другим своим зятем. Вместо того, чтобы прислушаться к её справедливым возмущениям и увеличить её содержание, они очень нелюбезно сократили его, что привело к совершенному разрыву и поставило бедную вдову и её оставшихся детей в крайне незавидное положение. О примирении не могло идти и речи при таком оскорблении высокого достоинства дамы, в чьей крови водились герцоги Тосканские, а потому она вынуждена была обратить свой взор на младшую дочь, Генриетту, которой минул шестнадцатый год в ту пору, о которой мы поведем дальнейший рассказ. 

Генриетта — или, вернее, Генриетта-Мария — была последней из братьев и сестер и ей должно было исполниться только пять лет в тот год, когда её отец так неосторожно не послушался свою жену и вышел из дома в неподходящий день. Следовательно, отца она едва ли помнила и настоящую свою родину тоже, поскольку была совсем ещё мала, когда её семье пришлось отчалить от неспокойного французского берега. 

Но и вдалеке от своего отечества воспитана она была совершенной француженкой. Друзья её в Лондоне, где большей частью прошло её детство, были сплошь французы, по-английски она говорила неважно, а самих англичан (о которых она судила в первую очередь по мужьям своих сестер, отказавшихся обеспечить ей приданое), юная Генриетта весьма презирала. Красотой она, можно сказать, что отличалась — хотя это, конечно, дело вкуса — но большинство знакомых с нею людей находили её внешность приятной. Нрав же, однако, наша героиня имела такой, о котором матушка её старалась прежде времени не упоминать. Если бы её описывал великий Шекспир, он бы должен был сказать о ней: «хоть ростом и мала, душой свирепа». И в самом деле, ростом Генриетта не отличалась, душа же… что ж, определенная доля свирепости, в душе её без сомнения имелась. 

Выдать её замуж при выше означенных обстоятельствах, да ещё так, чтобы обеспечить себе безбедную старость, явилось задачей трудно достижимой. Но мадам Медичи, тут следует отдать ей должное, была дамой упорной в высшей степени, и если уж она решала чего-нибудь добиться, она прикладывала к этому все мыслимые (а иногда и не вполне) усилия. Стремительно подходящие к концу средства, в свою очередь, придавали ей ещё больше решимости исполнить свой замысел. 

Поскольку сватать детей в Лондоне было делом довольно затратным, а конкуренция среди девиц в столице была неблагоприятно высока, мадам Медичи справедливо рассудила, что провинция будет намного предпочтительнее для такого рода предприятия. Немало её намерению уехать загород способствовал и тот факт, что некий дворянин по имени Джордж Вильрес, чрезвычайно состоятельный молодой человек, проболтался о своем желании провести лето в Незерфилд-парке — принадлежащем ему поместье в графстве Хартфордшир. Именно этому джентельмену, по твердому убеждению мадам Медичи, и нужна была жена. 

Совершив небольшую рекогносцировку, она обнаружила, что как раз в Хартфордшире и как раз недалеко от владений мистера Вильреса сдается внаем коттедж, который был ей практически по карману. Крайне обрадованная такой удачей, наша бедная вдова заняла довольно большую сумму денег у одного из своих приятелей, дабы объявиться при решительном параде — и вместе с дочерью отправилась в Хартфордшир пытать судьбу. 

Здесь мы оставим юную Генриетту и её предприимчивую родительницу и расскажем о том, что за люди собрались в это время в вышеозначенном графстве. С ними нам придется иметь дело до конца повествования, поэтому не обессудьте за столь долгое вступление. 

Начать следует с того, что мистер Вильрес приехал отдыхать от своей напряженной светской жизни не один, а вместе сестрой, Сьюзен Филдинг — ещё довольно молодой вдовой графа Денби. От мужа у нее имелось состояние — не меньшее, чем у её брата и принадлежавшее ей исключительно, так что она обладала большой независимостью и могла бы проводить свое время там, где сама пожелала бы. Но поскольку она предпочитала всюду сопровождать брата, можно было предположить, что к нему она была очень привязана. 

Помимо графини Денби в Незерфилд-парке гостил друг мистера Вильреса, некий джентельмен по имени Чарльз Стюарт — о нем было известно лишь то, что на свое состояние он также не жаловался, и владения его в графстве Дербишир, как говорят, были весьма обширны. Поскольку он, по всей видимости, был человеком в высшей степени замкнутым и в обществе появлялся редко, нам придется довольствоваться только слухами в том, что касается него.

Не хотелось бы распускать сплетни, но раз уж так вышло, мы отметим, что те, кому все же пришлось столкнуться с мистером Стюартом, отзывались о нем как о не слишком приветливом и даже высокомерном молодом человеке. В то же время его друг Вильрес, обладавший легким нравом и прекрасными манерами, был абсолютным любимцем всех своих знакомых, в особенности дам. Не любили его лишь мужья этих самых дам, но только потому, что они, вероятно, завидовали его молодости, красоте и богатству. 

Где бы мистер Вильрес ни появлялся — там непременно становилось весело и шумно, и даже самое посредственное общество он умудрялся расшевелить, придав ему блеска (надо заметить, что и вид у него всегда был какой-то блестящий, то ли от здорового сияния лица, то ли от драгоценных колец, которые он носил на всех пальцах в таком количестве, что ему бывало трудно согнуть руку в кулак). Мистер Стюарт, в свою очередь, производил впечатление крайней чопорности, и даже прежде приятная и непринужденная беседа в его присутствии умолкала. Как и почему два столь несходных джентельмена свели дружбу — оставалось для всех загадкой. 

Но не будем пока ломать себе голову и обратимся к другой семье, которая в ту пору проживала в Хартфордшире. Семья эта также была родом из Франции и также как в свое время бедной мадам Медичи с детьми, им пришлось бежать из родной страны в Англию, дабы спасти свои жизни от гильотины. Но в отличии от вдовы Генриха де Бурбона, им удалось устроиться в своем новом пристанище несколько удачнее. 

Месье Клод Бутийе — отец этого семейства — имел степень адвоката, и в Лондоне ему нашлось дело, поскольку заполонившие английскую столицу французы доверялись своему соотечественнику гораздо охотнее, чем местным законникам. Он также вложился кое-куда довольно удачно, и дела у него пошли, так что его сыну Леону, юноше восемнадцати лет, должно было бы достаться некоторое состояньице. Вместе с матерью семейства и своими друзьями — такими же французскими эмигрантами — они проводили лето в Лонгборне, небольшом поместье, которое соседствовало с Незерфилд-парком. 

О друзьях следовало бы сказать особо. Давним товарищем господина Бутийе был Арман дю Плесси — человек больших достоинств и весьма выдающийся. В свое время он состоял на службе французской короны и непременно добрался бы до очень высокого поста, если бы не произошедшее с французской короной несчастье. Он был очень образован и обладал редким умом и, хотя был уже не столь молод, многие дамы сочли бы за счастье выйти за него замуж или выдать за него своих дочерей. 

Господин дю Плесси, однако, весьма ценил свой душевный покой, поэтому мягко отклонял все посягновения на свой статус завидного холостяка и, переехав в Англию, посвятил досуг своей главной страсти — литературе. Почти все время он что-нибудь читал, иногда даже писал сам, но был столь скромен, что не находил возможным предать плоды своих трудов огласке. Хотя все его имущество также пропало в бушующем потоке революции, деньги у него водились. Никто не знал доподлинно, что было источником его дохода, но известно, что человек неглупый нуждаться никогда не будет, какая бы беда с ним ни приключилась. А, как уже было сказано выше, Арман дю Плесси был человеком крайнего ума. 

Помимо литературы была у господина дю Плесси ещё одна большая привязанность. Звали её Мари-Мадлен де Виньеро, и она приходилась ему племянницей. Не могло быть сердец более родных друг другу, чем эти два, и если от литературы при чрезвычайной надобности месье дю Плесси мог бы еще отказаться, то без мадмуазель де Виньеро представить свою жизнь он не сумел бы ни в коем случае. Он никогда с нею не расставался, и хотя на её прекрасную руку также претендовали многие английские джентельмены и французские шевалье, каждому из них было безапелляционно отказано. 

Мари-Мадлен совершенно не смущалась таким деспотизмом, поскольку знала, что он проистекает от большой любви к ней и любила дядюшку ничуть не меньше, чем он её. Разлуку же с ним она почла бы за великое горе и потому замуж выходить ни капли не желала. Она проводила дни свои в заботах о дяде, находя помимо этого множество других полезных для себя занятий, никогда таким образом не скучая и не представляя для себя лучшей жизни, чем та, которую она вела. 

Таково было общество, собравшееся летом 1801-го года в Хартфордшире, и хотя есть ещё герои, которые примут участие в нашей истории, о них мы расскажем чуть позже, когда они по тем или иным причинам пожелают попасться нам на глаза. Теперь же поведаем читателю о том, чем занялись описанные нами лица по приезде в этот прекрасный мирный край, где так чудесно провести летние месяцы в тишине и покое…

У каждой страны есть свои недостатки, и у Англии их тоже довольно. Об изменчивой погоде этого края было сложено много легенд — вполне правдивых и немножко преувеличенных. Мы же заметим, что дожди в этой туманной пасмурной стране — явление и в самом деле слишком уж частое, и попадать под них очень неприятно. Дабы наши читатели всегда были защищены от капризов природы, мы рекомендуем им приобретать зонтики и прочие средства от дождя в «Nogaret & sons» по адресу: 120-128, Oxford St, London. 

О дождях мы еще скажем пару слов в дальнейшем, теперь отдадим, пожалуй, должное и красотам Хартфордшира. Не скажу за всю Англию, но в этом графстве виды чудо как хороши, особенно же в летнюю пору. Благодатная сельская местность с зелеными лугами, лесами и чистыми прозрачными реками радует глаз всякого — и местного жителя, и проезжающего мимо путника. Здесь может найти покой мятежная душа, и стрекотание сверчков или же пение птиц служит тому лучше, чем музыка. Распустившиеся полным цветом сады трогают чувства своим благоуханием, и тёплые дни преобладают над днями холодными, что вполне способствует прогулкам как в одиночестве, так и в компании. 

Именно прогулки по окрестностям были главным занятием юной Генриетты и большой заботой её матери. Мы оставили нашу бедную вдову и её дочь на дороге, ведущей в Хартфордшир, и могу вас заверить, что добрались они до своего нового пристанища безо всяких помех. 

Они обосновались в нанятом на лето Бартон-коттедже — жилище не роскошном, но, в общем, сносном (если, конечно, не считать несколько прохудившейся крыши и коридора в сад, слишком узкого для женщины столь широкой души как мадам Медичи). Поскольку дом их в Лондоне также не блистал особенной роскошью, к своему новому обиталищу мать и дочь привыкли довольно скоро. Обустроившись же и переведя дух, мадам Медичи немедленно приступила к исполнению своего замысла. 

Первым делом она добилась того, чтобы получить возможность бывать в Незерфилд-парке. Сделать это оказалось нетрудно, поскольку наша предприимчивая вдова озаботилась всеми деталями своего плана заранее. Ещё в Лондоне она свела знакомство с матерью мистера Вильреса и миссис Филдинг, ненароком сказав ей, что они с дочерью намерены провести лето в Хартфордшире. Рассчитывая на то, что в семейной переписке рано или поздно всплывут эти подробности, мадам Медичи отправилась в путь. Расчеты её полностью оправдались — и в первую же неделю пребывания на новом месте их посетил сам мистер Вильрес. Отчитавшись о здоровье матушки, он осведомился, нравится ли им Хартфордшир и обмолвился о том, что они с сестрой (какое поразительное совпадение) снимают поместье совсем рядом. 

Таким образом приглашение в Незерфилд было получено, а присутствие подле брата миссис Филдинг обеспечило постоянный предлог для визитов, даже несмотря на то, что по возрасту и наклонностям она не была близка ни к матери, ни к дочери. Но, как уже говорилось, мадам Медичи была упорна и умела достигать желаемого, поэтому никогда она не покидала Незерфилд-парка, не добившись от миссис Филдинг выражения горячего желания увидеть своих дорогих гостей ещё раз. 

Визиты были хорошим началом, и зоркий глаз мадам Медичи подмечал, что мистер Вильрес проявляет некоторый интерес к его дочери. Как она и полагала, в отсутствие других юных леди, коих в Лондоне был сильный переизбыток, Генриетта представала идеалом всякого совершенства. Следуя строгим наказам матери (хоть и с неохотой, надо признать) она старалась производить благоприятное впечатление и знаки внимания своего будущего жениха всячески поощряла. Мистер Вильрес, впрочем, был из тех кавалеров, которые не стесняются проявлять симпатию ко всем возможным дамам, даже и в тех случаях, когда дамы этому не очень-то и рады, а потому об истинных его намерениях судить было трудно. 

Полагая, что для подогревания этих самых намерений одних только разговоров в присутствии посторонних мало, мадам Медичи отправляла свою дочь прогуливаться где-нибудь неподалеку от Незерфилд-парка по несколько раз на дню, дабы там она могла нечаянно встретиться со своим воздыхателем и провести с ним наедине некоторое время. 

Поначалу Генриетту забавляли выдумки матери, но меньше чем через неделю усиленных променадов по английским холмам, ей это страшно надоело. Характер у нее, как говорилось, был вздорный и не лишенный, к тому же, изрядной доли смелости, поэтому она отважилась обратиться к своей родительнице с протестом по поводу таких чрезвычайных мер. Мадам Медичи, со своей стороны, протесты отклонила и заявила дочери, что двери и калитки будут запираться до тех пор пока не выйдет положенное время её моциона. Генриетте не оставалось ничего иного, кроме как слоняться по окрестностям в компании своей собачки. 

Собачку звали Митте, она была спаниелем, и большую часть своей ещё не очень долгой жизни провела за валянием на подушках и коленях своей хозяйки. Столь продолжительные и частые гулянья не пришлись ей по душе, и она обыкновенно плелась за юбкой Генриетты в самом дурном расположении духа. Не могу сказать, о чем думала собака, но мысли её владелицы по поводу сложившегося положения мне достоверно известны — приводить их здесь я, пожалуй, не буду, дабы не поражать слишком воображение моих читателей. Скажу только, что попадаться на пути у двух этих милых леди было делом довольно рискованным. 

В один из подобных дней, приятный для всех, кроме Митте и Генриетты, поскольку они снова проводили его на опостылевшем им свежем воздухе, произошла встреча — но отнюдь не та, на которую надеялась мадам Медичи. 

Час был ранний, и это было ещё одним поводом для мрачного настроения юной мадмуазель де Бурбон, так как по утрам она предпочитала оставаться в постели и как можно дольше. Очаровательный пейзаж вокруг её ничуть не радовал; то же можно было сказать о бедной Митте, которая была мокрой от утренней росы и время от времени возмущенно чихала, поджимая свой куценький хвостик. 

Она не испытала ни капли восторга, когда на пути её показались две другие собаки — маленький пятнистый спаниель и черная борзая. Бодро залаяв, они бросились к Митте, должно быть, полагая, что она будет не прочь обменяться приветствиями с собратьями, но были вместо этого встречены предупреждающим рычанием. Борзая дипломатично обошла недружелюбную товарку стороной и побежала дальше, но спаниель оказался на порядок настойчивее. Он сунулся было к Митте, видимо, желая узнать, в чем причина такого нелюбезного поведения с её стороны, но оказался беспардонно укушен за ухо. Оскорбленный до глубин своей маленькой собачьей души, он ринулся защищать оскорбленное достоинство, и две собаки с лаем сцепились, взвизгивая так громко, что могли бы разбудить всю округу — если бы в округе этой кто-нибудь был. 

Но на все стороны, куда ни глянь, раскинулись только поле, лес и пыльная сельская дорога, на перекрестке которой и случилось это происшествие. Оба хозяина подошли одновременно с разных сторон, и вслед за Генриеттой на шум прибежала и борзая. Испытывая очевидное неодобрение по поводу происходящего, она тем не менее, не стала вмешиваться и наблюдала за недостойным поведением своих сородичей издалека. 

— Раскал! — позвал своего спаниеля его владелец, но оклик его потонул в отчаянном лае. 

— Отзовите свою собаку, мадам, — попросил джентельмен (а это по всем, внешним, по крайней мере, признакам был джентельмен). Заговорил он по-английски, но поскольку этим языком Генриетта владела плохо, она не поняла, чего он хочет от нее. 

— Мадам, заберите вашу собаку! — повторил джентельмен уже не столь учтиво, подходя к дерущимся спаниелям. Прижатый к земле Раскал приветствовал его скорбным воем. 

— Митте, оставь его в покое, — бросила Генриетта небрежно. Она думала было вмешаться, но заметив, что её маленькая подруга ведет в этом поединке, оставила всякое беспокойство и решила не рисковать сохранностью своего платья. 

Митте к словам хозяйки не прислушалась, и несчастный Раскал продолжил подвергаться яростному нападению. Тогда джентельмен с решительным видом наклонился над ними и, изловчившись ухватить Митте за ошейник, отшвырнул её в сторону. Собака упала на спину, прилетев прямо в репейный куст, и жалобно завыла. 

— Что вы себе позволяете?! — воскликнула Генриетта с негодованием, бросаясь к своей любимице. 

— Что я позволяю? Ваша собака прокусила ему ухо, — заметил джентельмен, приподнимая для верности длинное ухо своего спаниеля. На мокрой от росы и слюней шерсти Раскала виднелась кровь. 

— Очень жаль, — холодно отозвалась Генриетта. Митте уже сидела у нее на руках с видом самым мученическим. 

— В самом деле, — недовольно пробормотал джентельмен, озабоченно осматривая своего пса на предмет других повреждений. Бедный Раскал сиротливо жался к хозяину, трясясь от пережитого только что ужаса. 

— Вам нужно было лучше следить за ним, — сказала Генриетта, испытывая некоторую вину за произошедшее и желая переложить её на кого-нибудь другого. 

Джентельмен взглянул на нее удивленно. 

— Это ваша собака напала на мою собаку, — сказал он с оттенком неуверенности — но не оттого, что он сомневался в своих словах, а потому что был в высшей степени озадачен брошенным ему упреком. 

— Ваша собака первой полезла к моей собаке, — возразила Генриетта, деловито высвобождая из длинной шерсти Митте репейные колючки. 

— Я прошу прощения, но если ваша собака не привыкла вас слушаться, вам стоило бы водить её на поводке. 

— Может быть, вы ещё скажете, что мне стоит посадить её на цепь? 

— Может быть, и скажу, — проговорил джентельмен, поджав губы в гримасе, которую можно было бы счесть за оскорбительную. Вполне вероятно, впрочем, что таковой она и была. 

— Я сама решу, что мне с ней делать, спасибо большое, — бросила Генриетта презрительно. 

— Оставлю за вами это право, мадам, — процедил джентельмен. — Но учтите, что если она ещё раз нападет на кого-то из моих собак, я не постесняюсь в нее выстрелить. 

За спиной у него висело охотничье ружье, так что обещание не звучало пустым. Сердце Генриетты сжалось от такой перспективы — Митте была её главным сокровищем. Щеки её залились краской гнева. 

— Если вы это сделаете, я вам не позавидую, — произнесла она, вперив в незнакомца взгляд, который очень отчетливо свидетельствовал о том, что мы, вслед за Шекспиром, назвали душевной свирепостью. 

Джентельмен поднял брови и издевательским тоном (во всяком случае, Генриетта расценила его как издевательский), бросил:

— В самом деле?

— В самом, — прищурившись, огрызнулась Генриетта и спросила: — Вы бывали когда-нибудь в Палаццо Питти? 

— Доводилось, — с тенью недоумения ответил джентельмен, явно не понимая, к чему она клонит. 

— Там висит картина Караваджо, на которой Юдифь отрезает кое-кому голову. 

Джентельмен нахмурился. 

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, — возразил он. — Караваджо висит в Риме. А в Палаццо Питти находится картина мэтра Аллори на тот же сюжет. 

Не стоило ему этого говорить — прямо скажем. Но таковы уж эти высокообразованные английские джентельмены, оставившие в суровых Итонах лучшие свои года — им трудно бывает сдержать свою просвещенность, ибо за невежество их били палкой. Мы же отметим для наших читателей, что в подобных случаях им всегда следует проявлять скромность скорее, чем эрудицию, и выказывать последнюю лишь после того, как они убедятся, что их собеседника это никак не обидит. 

Потому что кто его знает, что с вами может сделать обиженный человек, которого вы уличили в досадной ошибке. Генриетту вот это очень разгневало. Она покраснела, затем побледнела, затем снова покраснела — затем сказала: 

— А голову я вам отрежу как Караваджо! И вам, и вашим собакам! И повешу их на вашем собственном заборе! 

От такой угрозы джентельмен слегка даже опешил. Надо сказать, что события последних десяти лет заставили всех порядочных господ ощущать подспудное опасение насчет своих голов, даже если они проживали в столь благополучной со всех сторон стране как Англия, где головы рубили лишь королевам и так давно, что никто уже не мог вспомнить, кому и для чего, собственно, понадобилось это делать. Посему джентельмен, хотя и имел при себе ружье, испытал некоторое беспокойство от слов Генриетты — пусть даже она совсем и не напоминала ему якобинку. 

— Я полагаю, что на цепь стоило бы посадить не собаку, а её хозяйку, — сказал он вполголоса и снова по-английски, но на этот раз Генриетта поняла его отлично. 

— Полагайте, что вам угодно, но имейте ввиду, что я предупредила вас, месье, — проговорила она и, гордо вздернув нос, прошла мимо джентельмена в ту сторону, в которую она направлялась до того как собачья потасовка прервала её прогулку. 

Месье проводил её удивленным взглядом. Мы бы даже сказали обалделым, но поскольку джентельменам не пристало смотреть на кого-либо с подобным выражением, мы скажем, что он был очень удивлен.

Если не считать встречи с неприятным незнакомцем тем памятным утром, Генриетте больше не попался на пути никто значительный — ни в тот день, ни в какой-нибудь другой. Хотя доподлинно было известно, что мистер Вильрес совершает регулярные променады по своим владениям, по какой-то обидной случайности пересечься с Генриеттой им все никак не удавалось, сколько бы она ни ходила по тропинкам и дорожкам обширного поместья. Её мать, видя, что от этих прогулок нет никакого толку, милостиво разрешила дочери прекратить их. 

Обрадованная Генриетта уже собиралась выдохнуть с облегчением, но кто подумал, что Мария Медичи отступится от своего плана, тот плохо знал эту даму. Она ни в коем случае не имела намерения сдаваться и уж точно не собиралась оставлять свою дочь в покое. Она выдумала новую, гораздо более хитроумную уловку, потребовавшую от нее нескольких дней напряженных размышлений и даже одной бессонной ночи. 

Уловка также требовала удачного стечения обстоятельств, коими были два события, которые должны были совпасть во времени. Событием первым было приглашение на чай в Незерфилд-парк, а вторым — непременно пасмурный, а всего лучше дождливый день. Поскольку мы имеем дело с Англией, второго обстоятельства дождаться было нетрудно, что же касается приглашений в Незерфилд, то их мадам Медичи и мадмуазель Генриетта получали достаточно часто, чтобы в конце концов один из визитов пришелся на плохую погоду. 

Увидев одним прекрасным утром на небесах вожделенные тучи, мадам Медичи немедленно велела дочери садиться верхом и отправляться в гости к миссис Филдинг. Генриетта верховую езду любила и никогда не отказывалась лишний раз прокатиться, но перспектива оказаться совершенно мокрой её несколько смутила. 

— Делайте, что я говорю, дочь моя. И не упрямьтесь, — сказала мадам Медичи тем особенно весомым тоном, противостоять которому можно было только при известной доли смелости. Мы бы даже сказали безрассудства.

— Не вижу причины, почему бы мне не поехать в экипаже, — возразила Генриетта. Безрассудства, как вы, возможно, могли уже догадаться, у нее водилось в избытке. — Тем более, что вы собираетесь весь день оставаться дома. 

— Как ваша мать, — начала мадам Медичи с проступающим в голосе гневом. — Я имею обязанность руководить вами. Вы имеете обязанность быть мне послушной. Поэтому садитесь верхом и езжайте в Незерфилд, и чтобы больше я не слышала никаких пререканий, иначе я прикажу лишать вас десерта до тех пор, пока вы не выйдете замуж!

Третьей любимой вещью Генриетты после Митте и верховой езды, были именно десерты. И поскольку угрозу свою мадам Медичи действительно могла привести в исполнение, ей в очередной раз пришлось уступить материнским капризам. 

— Я пожалуюсь на вас Луи, — пообещала она, уходя переодеваться в амазонку. 

Луи де Бурбон был братом Генриетты и старшим сыном мадам Медичи. Последние пять лет он почти беспрерывно воевал на континенте в корпусе принца Конде и дома появлялся крайне редко, однако в эпистолярной форме всегда вставал на сторону сестры. Поскольку с Наполеоном недавно был подписан прискорбный мир, а сам принц Конде отбывал в Англию, то же делали и многие его офицеры. Луи должен был вернуться со дня на день, и его приезда Генриетта ждала с нетерпением, уповая на то, что присутствие дома старшего брата, наконец, избавит её от материнской тирании. 

Но до тех пор она вынуждена была совершенно рабски подчиняться матери. Она поехала в Незерфилд верхом, как ей было велено, попала под дождь и, разумеется, промокла с головы до пят — чего бы с ней, надо заметить, не случилось, если бы она приобрела зонтик в «Nogaret & sons» (имеются также модели, предназначенные для верховой езды). Оказавшись на пороге Незерфилда в столь удручающем виде, Генриетта решительно растопила (и без того, впрочем, довольно мягкое) сердце миссис Филдинг. Встретив свою промокшую до последней нитки соседку, сердобольная вдова отказалась отпускать её домой до тех пор, пока одежда её полностью не просохнет. 

Таким образом Генриетта осталась в Незерфилд-парке до самого вечера, о чем оповестили весьма довольную мадам Медичи. Но это было лишь частью выше упомянутого коварного плана — следующий акт интриги Генриетта должна была разыграть при помощи своих актерских способностей, которые у нее, без всякого сомнения, имелись. Образовались они у нее как вследствие домашней традиции устраивать время от времени театральные постановки, так и от необходимости скрывать от матери свои детские проказы, которые маленькая Генриетта очень любила осуществлять в компании с другим своим братом, Гастоном, росшим с ней вместе. Но поскольку Гастон был у матери любимцем, он редко бывал за свои проделки порот — чего нельзя сказать о его сестре, частенько получавшей наказние в двойном размере. Надо заметить, что на пользу её характеру это едва ли пошло. 

Но вернемся к замыслу мадам Медичи. Состоял он в том, чтобы на как можно более долгий срок оставить Генриетту в Незерфилде. Сделать это можно было бы в том случае, если бы она сказалась больной, и, беря во внимание пережитый ею ливень, убедить в её болезни доверчивую миссис Филдинг было совсем нетрудно. 

Так Генриетта и поступила. Поскольку к обману она, как мы только что выяснили, была приучена с детства, никаких угрызений совести по поводу своего откровенного вранья она не испытала. Единственное, что её действительно беспокоило, была перспектива лишиться до самого замужества десертов. И хотя замужество это по всем признакам должно было случиться довольно скоро, мысль о том, чтобы прожить даже одну только неделю без сладкого, придавала её усиленному кашлю и чиханиям особенно драматичную экспрессию. 

— Вы не можете поехать домой в таком ужасном состоянии, — заявила в конце концов миссис Филдинг. — Оставайтесь, пожалуйста, у нас. 

— Ну, что вы… я должна вернуться к моей дорогой матушке, — с очень натуральным смущением отозвалась Генриетта, но перепугавшаяся миссис Филдинг решительно уговорила её остаться. Мистер Вильрес, также присутствовавший при этом разговоре, полностью поддержал сестру и вызвался на другое же утро лично съездить за доктором.

Повозражав для порядка ещё немного, Генриетта уступила, и ей была предоставлена на ночь прекрасная гостевая спальня с самой удобной кроватью в её жизни — в два раза больше той, которая осталась у нее дома, в Лондоне. О Бартон-коттедже и упоминать не стоило. Мимоходом все же подумав о том, что, возможно (только возможно), матушка была не столь уж неправа, настаивая на мистере Вильресе, Генриетта отправилась в постель — мягкую и теплую от множества грелок, которые заботливая миссис Филдинг приказала уложить под одеяло своей бедной простывшей гостье. 

Сладко проспав несколько часов, Генриетта оказалась разбужена неприятным ощущением, причину которого она долго не могла определить для себя. Ощущение исходило из желудка и было подозрительно похоже на чувство голода. Поскольку от ужина для большей правдоподобности своего недомогания Генриетте пришлось отказаться, не было ничего удивительного в том, что теперь ей хотелось есть — ведь как известно, юные организмы (особенно когда они полностью здоровы) имеют потребность в регулярных приемах пищи. Пролежав в кровати некоторое время, Генриетта обнаружила, что снова заснуть у нее не выходит и, кажется, не выйдет до тех пор, пока она не найдет, чем успокоить возмущенное урчание в животе. 

Стоит сказать, что, вопреки своему хрупкому виду, на аппетит мадмуазель де Бурбон никогда не жаловалась и к подобным лишениям не была привычна. Хотя матушка её и была стеснена в средствах, но уж на еде она никогда не находила возможным экономить, и все положенные трапезы в её доме соблюдались строго по часам и священно. Сила привычки же, сила, как известно великая, и противиться ей Генриетта не смогла при всем желании. Желания такого, она, к слову, тоже не имела.

Проворочавшись под одеялом еще с четверть часа, она поднялась с постели и отправилась на поиски закуски.

Отметим также, что помимо актерских талантов, мадмуазель де Бурбон отличалась и довольно большой наблюдательностью, а потому она помнила, что остатки печенья и бисквита в этом доме убирались в буфет в той комнате, где подавался чай. Туда она и направилась, тихонько ступая по коврам в темных коридорах. Ночь была глубокой, так что все обитатели Незерфилда давным-давно смотрели десятый, а может быть даже и одиннадцатый, сон, и риск попасться кому-нибудь на глаза был незначителен. Но об этом Генриетта и не особенно беспокоилась, уверенная, что она найдет, что сказать, если наткнется на припозднившихся слуг или хозяев. Да и вовсе она не собиралась делать ничего ужасного — всего лишь позаимствовать пару бисквитов. Даже в Англии такое крохотное покушение на частную собственность не могло считаться преступлением.

Отыскать в большом темном доме нужную комнату оказалось не столь уж просто. Некоторое время Генриетта плутала по анфиладе парадных комнат на втором этаже, смутно припоминая, каково было их расположение при свете дня, но ночь решительно обратила их в лабиринт царя Миноса. Будь у Генриетты более богатое воображение, она могла бы предположить, что дом нарочно спроектирован таким образом, чтобы защищать свои сокровища от всех, кто вздумал покуситься на них без ведома хозяев, и коварно меняет комнаты местами, дабы до бисквитов было сложнее добраться.

Воображение, однако, не было сильной стороной Генриетты. Она была реалисткой — и, к тому же, голодной. Становящаяся все отчетливее перспектива невозможности получить бисквиты совсем её не вдохновляла. Проплутав таким образом еще минут пять, она совсем выбилась из сил и присела передохнуть в кресло в одной из комнат. Отступать она не была намерена, но стоило перевести дух и составить план действий. Может быть, для начала, зажечь свечу.

Приободренная этой идеей, Генриетта принялась искать лампу и спички. Уж что-нибудь в этом роде должно было иметься в каждой комнате. Она действительно довольно скоро нашла большой подсвечник с абажуром, стоявший на громадном письменном столе, выдающий размерами вкусы своего владельца. Без всякой задней мысли покопавшись в ящиках этого самого стала, Генриетта нашла и спички. Сняв абажур, она зажгла свечу, и коварная тьма, наконец, отступила в сторону.

Очень довольная собой, Генриетта собралась продолжить свое путешествие по Незерфилду, однако её внимание вдруг привлекла бумага, лежащая на столе.

Бумага была письмом, адресованном «дорогой матушке», и хотя Генриетта, конечно, знала, что большинство людей очень неодобрительно относится к чтению чужих писем, в душе своей она не испытывала никаких предубеждений против этого занятия. Прежде, чем вы обвините нашу героиню в отсутствии хороших манер (в чем, конечно, будете правы, но мы все же считаем нужным сказать несколько слов в её защиту), мы сообщим вам о том, что мадам Медичи полагала все письма, попадавшие в поле её зрения, своей неотъемлемой собственностью — в особенности же письма своих детей. Таким образом и Генриетта привыкла к тому, что письма, к которым она или кто-то другой имел доступ, были в известной степени достоянием общественности.

Письмо же, лежавшее на столе, имело следующее содержание:

Дорогая матушка!

Счастлив Вам сообщить, что у милой Сьюзен, равно как и у меня, совершенно нет для Вас никаких новостей. Заверяю Вас, что Хардфордшир — чрезвычайно очаровательная деревня, в которой можно положительно повеситься от скуки, если прожить здесь дольше трёх-четырех месяцев, но в пределах этого срока нельзя найти лучшего места для приведения мыслей в порядок, а души — в равновесие. Признаюсь Вам, что я уже третьего дня как обрел его и был бы, пожалуй, не прочь вернуться в Лондон, но Сьюзен прикипела к Незерфилду и твердо намерена остаться здесь до конца лета.

Я не нахожу возможным оставить её в одиночестве, хотя развлечений у нас здесь, по правде говоря, совсем немного. За исключением Вашей знакомой вдовы, о которой я уже писал Вам, и её дочери, также Вам известной, компанию нам составляет разве что Чарли. Но он, я боюсь, вошел в свою созерцательную фазу и как светский компаньон совершенно не состоятелен. За последнюю неделю я добился от него только двух богословских дискуссий и пространного рассуждения о художественном методе Рембранта.

Что же касается Ваших опасений по поводу мистера Фельтона, которые Вы высказали в Вашем последнем письме, я спешу рассеять их. Этот жалкий человек не стоит ни минуты Вашей тревоги, и его появление в Хартфордшире никоем образом не может помешать нам. Мы нашли способ проучить его в прошлый раз, найдем на него управу и теперь. Впрочем, я сомневаюсь, что он попытается что-либо предпринять, поскольку возможности навредить кому-либо из нас у него нет никакой — ему не поверили в Дербиршире, не поверят и здесь. А если он все же вздумает докучать нам, я переговорю с командиром его полка, и его отправят служить в такое место, откуда не возвращаются.

Посему заклинаю Вас поберечь Ваши нервы и побольше заботиться о себе и своем здоровье, о котором мы с сестрой молимся каждый день.

С неизменной и самой преданной любовью,

Ваш послушный сын,

Джордж

Чтение чего бы то ни было Генриетту всегда утомляло, поэтому она успела несколько заскучать, пока пробегала глазами это послание. Однако тот факт, что писал его её предполагаемый жених, вызвал в ней бурю противоречивых чувств.

Во-первых, её неприятно кольнуло то, что она была упомянута в этом письме всего раз — и даже не по имени! Неприятно это было Генриетте, разумеется, не из ревности, ибо она не испытывала пока особенных симпатий к личности своего будущего супруга, да и вообще не была слишком ревнива; но, учитывая все те труды, которые ей пришлось принести на алтарь любви мистера Вильреса, такое пренебрежение было просто возмутительно. Даже какому-то мистеру Фельтону был посвящен целый абзац, а о ней не набралось и строки. Глядя на это, можно было бы даже сказать, что все старания её были совершенно напрасны.

Во-вторых, и об этом мы скажем прямо, тщеславие нашей юной героини было задето самым беспардонным образом — ведь такое очевидное безразличие её потенциального жениха означало только то, что её матушка была права, сомневаясь в её привлекательности для особ мужеского пола. «Ни один человек в здравом уме не возьмёт замуж такую взбалмошную девицу, как вы!» — любила повторять мадам Медичи и после добавляла: «Особенно если вы не прибавите в весе».

Обыкновенно Генриетта пропускала подобные сентенции своей матери мимо ушей или расценивала их как не несущие большого смысла междометия, но на сей раз её уверенность в своей женской состоятельности заметно поколебалась. Если даже такой известный повеса, как мистер Вильрес не проявил к ней ни капли интереса, что можно сказать о других, более… избирательных кавалерах?

Одним словом, открытие было досадное. Генриетта могла бы даже расстроиться — но это было не в её привычках. С презрительной миной отбросив от себя письмо, она ухватила лампу и решительно отправилась на поиски бисквитов.

На сей раз ей повезло больше: чайная комната отыскалась совсем скоро и была одной из тех, которые Генриетта уже не раз проходила насквозь, но в темноте не признала. Приободренная своей удачей, она поставила лампу на стол и прильнула к буфету. Поскольку владельцем этого буфета был мистер Вильрес, имеющий десять тысяч дохода и совершенно не имеющий охочих до сладостей детей, склонных к незаконному добытию этих сладостей, запирать буфет он не привык. Мадам Медичи никогда не допускала подобных ошибок, и чтобы добыть в её доме сладкое вне её ведома, требовались недюжинные способности, в том числе физическая ловкость и стратегическое мышление, а также подкуп третьих лиц. Незерфилд-парк таким образом нравился Генриетте все больше.

Она нашла в буфете вожделенную корзинку с бисквитами, и, невероятно довольная собой, принялась поглощать их один за другим до тех пор, пока не уничтожила добрую половину. Оставшиеся печенья наша предусмотрительная юная леди распихала по карманам своего халата, справедливо решив, что нужно запастись провиантом наперед, дабы всегда иметь возможность отказываться от обеда без вреда для здоровья. Можно было бы и удовлетвориться таким трофеем, но Генриетта имела большой опыт в том, что касалось снабжения в отчаянных обстоятельствах, ибо без сладкого её оставляли регулярно, и она не привыкла отступать, не убедившись, что все возможные усилия были ею предприняты. Она решила отревизовать буфет получше.

Взобравшись на стул, который она оттащила от стола, наша героиня полезла проверять содержимое верхних полок. Обыкновенно именно там скрывалось все самое ценное, и Генриетта надеялась, что она найдет что-нибудь для себя полезное, но в этот раз ей не повезло. Решительно ничего пригодного в пищу там не обнаружилось — если, конечно, не считать двух коробок с чаем, но Генриетте он был совершенно бесполезен. Несколько разочарованная, она закрыла дверцы буфета и собралась слезать на пол, но тут вдруг скрипнули по полу шаги, и на пороге комнаты возник силуэт. 

Генриетта была действительно храброй юной леди — вы могли быть свидетелями того, что она не боялась ни темноты, ни высоты, ни общественных приличий. Но слишком уж внезапно появился этот силуэт, а от неожиданности мы часто совершаем то, чего не сделали бы в том случае, если бы были заранее подготовлены к вторжению новых обстоятельств в нашу жизнь. Так и Генриетта от растерянности попыталась покинуть стул через ту его сторону, которая обладала спинкой — стул накренился в соотвествии с физическим законом, и мадмуазель де Бурбон упала с него на пол, весьма хорошенько при этом выругавшись (что, разумеется, мы не советуем делать порядочным дамам, даже если они попали в такую неприятную ситуацию). 

На полу, по счастью, лежал мягкий ковер и ударилась Генриетта не сильно — только очень жаль было бисквитов, которые повыпадали из её карманов. Силуэт же тем временем решительно приблизился и обладатель его с крайней учтивостью произнес: 

— Добрый вечер, мадам. 

Голос показался Генриетте странным образом знакомым, хотя в полумраке комнаты она не могла бы точно сказать, что за человек стоял перед ней.

— Вы не ушиблись? — поинтересовался он, протягивая вперед себя свечу, которую держал в руках. 

— Нет, благода… Вы?! 

Столь противоречивая реакция с её стороны была вызвана тем, что человек этот оказался никем иным, как хозяином спаниеля и борзой, с которым они имели не самый любезный разговор совсем недавно.

Открытие это совершенно её ошеломило. 

— Что вы тут делаете? — мрачно спросила Генриетта, придя в себя от удивления. 

— Я имел намерение спросить вас о том же, — отозвался джентельмен. 

Хотя Генриетта не принадлежала к людям, которых легко смутить, она все же была осведомлена о том, что находясь в гостях, следует спрашивать у хозяев, можно ли есть их печенья или нет, особенно если такая нужда пришла к тебе ночью. От того, что уже знакомый ей незнакомец и именно он, застал её за этим не слишком героическим занятием, ей стало в высшей степени неловко. Но как это с ней часто бывало в тех случаях, когда ей было неловко, она очень разгневалась. 

— Кто вы такой, чтобы требовать у меня отчета? — бросила она возмущенно и поднялась на ноги, чтобы джентельмен не имел перед ней такого большого преимущества в росте. 

Но прежде, чем он успел что-нибудь ответить, ей в голову пришла догадка: 

— Вы Чарльз Стюарт! 

Джентельмен слегка пожал плечами, как будто говоря «что уж тут поделать». 

— Боюсь, что так, мадам, — сказал он, оглядывая Генриетту с ног до головы. — А вы, должно быть, мадмуазель де Бурбон. 

— Так вы знаете меня. 

— Я о вас слышал. Вы и ваша мать так настойчиво посещаете сестру моего друга, что мне было трудно остаться относительно вас в неведении.

— И за все это время вы ни разу не удосужились появиться, — холодно сказала Генриетта, задетая его снисходительно-неприязненным тоном. — Мистер Вильрес каждый раз убеждал нас, что вас нет дома.

— А вам так хотелось свести со мной знакомство? — поднял брови мистер Стюарт. 

— Ничуть. Но я задаюсь вопросом, в чем причина такого пренебрежения. 

— Я нахожусь в гостях у мистера Вильреса, и его друзья не обязательно должны быть моими друзьями. Вы, кажется, наносили визиты миссис Филдинг — я не вижу причины, по которой я должен бы был в это вмешиваться. 

— Я не вижу причины, по которой вы не могли хотя бы быть нам представленным. 

— Я не нахожу удовольствия в обществе большинства людей, мадам, — признался мистер Стюарт. — И не испытываю стремления заводить новые знакомства. 

— Но есть разница между тем, чтобы не стремиться к ним и избегать их, — заметила Генриетта и добавила: — Я, кажется, начинаю понимать, почему многие находят вас странным. 

— Это говорите мне вы? — сказал мистер Стюарт с тенью иронии в голосе. — Я, признаться честно, ещё ни разу не встречал леди, которая крадется по чужому дому среди ночи, чтобы… — он опустил взгляд на пол. — …побаловаться печеньем. 

Генриетта вспыхнула, не зная, что ответить на это. С ней такое редко случалось, стоит заметить.

— Я слышал, что вы были больны сегодня вечером, — продолжил между тем мистер Стюарт. — Но раз уж у вас проснулся аппетит, я полагаю, что вам стало лучше. 

— Нет, не стало, — бросила Генриетта, кутаясь в свой халат, и решительно направилась к выходу. — Доброй ночи, месье! 

— Доброй ночи, мадам, — отозвался мистер Стюарт, и судя по тому, что в этот раз в его взгляде было скорее веселье, чем удивление, он, вероятно, начинал привыкать к причудам своей новой знакомой.

На другое утро миссис Филдинг пришла скрасить своей гостье её болезнь и поведала Генриетте о таинственной пропаже печений из буфета. Она была столь искренне озадачена этим происшествием, что становилось ясно — мистер Стюарт ничего не рассказал о том, кого он встретил в чайной комнате минувшей ночью. 

Хотя позорное разоблачение ей, кажется, не грозило, Генриетта поспешила заверить миссис Филдинг, что ей стало гораздо лучше, и заявила, что не может больше ни минуты терпеть разлуку со своей любимой матушкой, которая наверняка не спала всю ночь, волнуясь о её самочувствии. Миссис Филдинг заметила, что выглядит бедняжка хуже, чем вчера (что было вызвано скорее недостатком сна и беспокойством насчет истории с печеньями, чем действительной болезнью), но поскольку Генриетта совершенно отчаянно умоляла позволить ей вернуться домой, хозяйке Незерфилда не оставалось ничего другого, кроме как усадить мадмуазель де Бурбон в экипаж и доставить к матери. 

— И что это вы тут делаете, позвольте узнать? — недовольно спросила мадам Медичи, когда её драгоценная дочь переступила порог Бартон-коттеджа. — Я велела вам оставаться в Незерфилде. 

— Мне не хотелось там оставаться, — проворчала Генриетта, намереваясь юркнуть по лестнице в свою комнату, но мать преградила ей дорогу. 

— Мало ли чего вам не хотелось! — возмутилась мадам Медичи. — Вы должны делать то, что я вам говорю. Когда ещё вам предоставится шанс провести так много времени с мистером Вильресом? 

— Да к черту вашего мистера Вильреса! — весьма не учтиво отозвалась Генриетта, ища способ, как бы обойти свою довольно внушительную в пространственном отношении родительницу. — Не хочу я за него замуж. И в Незерфилд ездить я тоже больше не хочу. 

— В таком случае можете больше не появляться в этом доме, — заявила мадам Медичи сурово. 

Генриетта обиженно насупилась. И хотя она знала, что в конце концов ей придется пойти матери на уступки (потому что этим непременно заканчивались все их споры), она была слишком раздражена событиями последних дней, чтобы так легко сдаваться. 

— Отлично, — процедила она, вновь надевая уже снятые было перчатки. — Тогда вы больше меня здесь не увидите. 

И, хлопнув дверью, она ушла. 

Какой другой родитель на месте мадам Медичи перепугался бы подобным демаршем, но дело было в том, что свою безрассудную отвагу и упрямство юная мадмуазель де Бурбон унаследовала прямиком от своей матери. И вообще стоит сказать, что характеры их были во многом схожи. Возможно, поэтому ни с кем из своих детей мадам Медичи не сталкивалась так часто и так яростно, как с младшей дочерью. 

Обе они к такому положению вещей привыкли, и, разумеется, за долгие годы ссор это был не первый случай, когда Генриетта заявляла о своем желании больше никогда не возвращаться под крышу отчего дома. Впервые она выказала это намерение в четыре года, когда её первый раз выпороли, и с тех пор повторяла о нем с такой завидной регулярностью, что брат её Гастон завел среди прислуги традицию делать ставки, сколько раз в этом месяце его сестра попытается уйти из дома. Его собственный камердинер — большой знаток человеческих душ, видимо — таким образом скопил себе на золотые запонки. 

Одним словом, беспокойства сложившееся положение у мадам Медичи не могло вызывать. Вызывало оно у нее только гнев, и дабы расточить куда-нибудь это не вполне приятное чувство, мадам Медичи отправилась в гостиную, где до этого она играла в трик-трак с сеньорой Галигаи. 

Дама эта была её компаньонкой с самых ранних лет и сопровождала её всюду. Никаких особенно замечательных качеств за сеньорой Галигаи не водилось, но никто другой не умел так хорошо принимать душевные излияния мадам Медичи — как печальные, так и радостные (хотя последние по понятным причинам попадались все реже). Ещё одним, пожалуй, талантом мадам Галигаи, было её умение гадать на картах, и гадала она для своей подруги ежедневно и даже по несколько раз на дню — по самым разным поводам. Но главным, конечно же, был вопрос о том, состоится ли брак Генриетты-Марии и мистера Вильреса. 

Нагадав для верности ещё разок и совершенно удостоверившись, что Генриетта непременно выйдет замуж за богатого джентельмена с доходом от десяти тысяч фунтов в год и выше, дамы продолжили прерванную партию в карты. 

Тем временем Генриетта была уже далеко от коттеджа. Идя, куда глаза глядят, она ничуть не беспокоилась о том, что заблудится, и напротив, весьма даже желала, чтобы такая беда с ней приключилась, ибо в глубине души все же рассчитывала, что матушка станет ценит её выше, когда обнаружит, что может безвозвратно её, Генриетты, лишиться. В голове у нее созревали разнообразные планы, как бы устроить все так, чтобы не возвращаться домой как можно дольше, а потом, когда все уже поймут, какое сокровище они потеряли, вновь объявиться на пороге для того, чтобы принимать извинения и слезные объятия. 

Со свойственной ей практичностью Генриетта прикидывала, где бы ей раздобыть немного еды и куда приклонить голову на ночь или две. Можно было бы побродить по окрестностям и позаимствовать из чьего-нибудь сада черешню, а заночевать прямо в поле — на пару дней сгодится. Лишь бы только не пошёл дождь. 

Едва она подумала об этом, как дождь возьми и пойди. Во всем, конечно, была виновата Англия, но следует заметить, что тучи не расходились со вчерашнего дня, и чего-то такого и следовало бы ожидать. Нашим дорогим читателям, мы напоминаем о «Nogaret & sons», где они могут приобрести зонты по своему вкусу, дабы никакие дожди были им не страшны. 

Что же до Генриетты, то она была в высшей и не вполне печатной степени раздосадована таким поворотом событий. Дождь, к тому же, полил такой сильный, что у нашей бедной скиталицы в мгновение ока намокло решительно все — от шляпки до чулок. Дорога, по которой она шла, вдруг превратилась в большую грязную лужу, и её славные белые ботиночки перестали быть белыми быстрее, чем она успела вспомнить, сколько денег за них было уплачено (сумма довольно значительная, если вам вдруг любопытно). 

Но несмотря на возникшие трудности, Генриетта не отступила от своих намерений и домой возвращаться не стала. Мысли её, правда, приняли оборот несколько драматический, и все настойчивее её посещало отчаянное желание быть сраженной молнией. Было, однако, недостаточно жарко для молний, и ни одна из них так и не удосужилась появиться в небе. 

Дождь становился все сильнее, никакого укрытия на горизонте не предвиделось, поэтому Генриетте не оставалось ничего иного, кроме как идти вперед, гордо хлюпая своими бесповоротно испорченными ботинками по грязи и волоча следом потяжелевший подол намокшего платья. Настроение, как можно догадаться, было у нее самое мрачное — но кто бы на её месте не испытал досаду? Мы не станем осуждать её, тем паче, что за её упорство (пусть и проистекающее главным образом от упрямства) стоило бы отдать ей должное. 

Положение было во всех смыслах плачевное — но, как это часто бывает, в самую беспросветную минуту приходит спасение. В конце концов мир не без добрых людей и не без удачных случайностей. Не следует слишком надеяться на это, но и забывать не стоит о том, что чудеса бывает, что и приключаются. Произошло одно такое и с Генриеттой, и именно в то мгновенье, когда она была близка к совершенному отчаянию. 

Что за чудо? Что же, вам, быть может, и не покажется чем-то поразительным скачущий по сельской дороге джентельмен — мало ли обитает их в Хартфордшире? (в одном только Незерфилд-парке их целых два). Но Генриетта, которая уже выбирала себе местечко у обочины, куда можно было сесть и разрыдаться, сочла такое обстоятельство поистине чудесным. 

Заметив бредущую под безжалостным ливнем леди, джентельмен остановил свою лошадь и, приподняв, как это полагается, шляпу, обратился к Генриетте: 

— Надо же, мадам! Куда это вы в такую погоду? 

— Не знаю, — честно ответила Генриетта, поглядывая на молодого (ему было не более двадцати лет на вид) человека с нескрываемой надеждой. Говорил он к тому же с заметным французским акцентом, что обрадовало её ещё сильнее. 

— Неужели, вы заблудились? Какое несчастье! 

— И не говорите, — согласилась Генриетта.

— Вот что, мадам, — произнёс решительно месье, спрыгивая с лошади. — Вам нельзя тут оставаться — садитесь в седло, и я отвезу вас к моим родителям, в Лонгборн. Это поместье наше, тут недалеко. 

— О, благодарю вас! — отозвалась Генриетта, охотно забираясь на коня. Джентельмен вскочил за ней следом и, усадив даму вперед себя, пустил лошадь осторожной рысью. 

По дороге они успели обменяться нелестными мнениями об английском климате и заодно выяснили, что оба они родом из Франции — места, по их мнению, куда более приятному. Оказалось также, что месье Леон Бутийе (как звали этого чудесного юношу) подобно Генриетте, покинул родную страну малым ребенком вместе со своими родителями и с тех пор на вожделенный французский берег не ступал. 

— Проклятый Бонапарт! — светским тоном заметил Леон, умело правя своим конем так, чтобы тот не поскальзываться в лужах. — В другой раз пойдут его бить, и я непременно поеду. Я нам отвоюю отечество, вы увидите! 

— Ну, уж если вы поедете, у него ни единого шанса! — отозвалась весело Генриетта, очень довольная своим новым знакомством. Уже и дождь не казался ей таким удручающе ужасным, и бодрость духа к ней совершенно возвратилась. Что ни говори, а хорошая компания и в самом деле творит чудеса. 

Добравшись до Лонгборна — славного маленького поместья, в котором проживало этим летом семейство Бутийе, два наших путника попрыгали с коня и поспешили укрыться в доме. 

Так Генриетта познакомилась с мадам и месье Бутийе — родителями Леона, а также с Мари-Мадлен де Виньеро и её дядюшкой, которые все в этот час были дома, наблюдая за непогодой и страшно волнуясь за младшего Бутийе, ускакавшего на верховую прогулку с утра. Внезапной гостье, приехавшей с ним вместе, они от души обрадовались, а узнав о том, что она приходится им соотечественницей, пришли в невообразимый восторг, в какой всегда приходят люди, встречающие земляка на чужбине. Но они, стоит заметить, были бы рады Генриетте даже и в том случае, если бы она была англичанкой, потому что семья эта была необычайно радушная и во всяких прочих возможных отношениях замечательная. 

Мадам Бутийе тотчас же окружила гостью невероятной заботой, предложив ей переодеться, выпить чаю и погреться у камина, на что Генриетта с радостью согласилась. Очень довольная тем, что оказалась в центре внимания стольких прекрасных людей, она с оживлением принялась рассказывать о себе и своей семье, нарочно вспоминая только самое лучшее, дабы произвести хорошее впечатление на своих новых знакомых, которые ей страшно понравились. С Леоном Бутийе они немедленно стали друзьями, и мадмуазель де Виньеро также вызывала у Генриетты большую симпатию. Месье Бутийе, как и его жена, были к ней чрезвычайно добры, и их друг, господин дю Плесси, хотя и казался несколько отстраненным, тоже производил впечатление очень приятного светского человека. 

Он спросил Генриетту о её матушке, и оказалось, что он был знаком с нею ещё по Парижу и не единожды бывал в их доме вместе со своей племянницей. 

— Я помню вашего брата Луи, — подтвердила его слова мадмузаель де Виньеро. — Он танцевал со мной на моем первом балу. 

— Правда? — воскликнула Генриетта с удивлением. — А он хорошо танцует? 

— Когда ему было тринадцать, он танцевал неплохо, — ответила Мари-Мадлен с улыбкой. — Неужели вас он ни разу не приглашал? 

— Он воюет с Наполеоном, — сообщила Генриетта не без гордости. — Вот уже пять лет, и нечасто бывает дома. Да и на балы мы почти не ездим. 

— Да уж, теперь не до балов, — согласилась мадам Бутийе. 

— Должно быть, он вернется теперь домой? — спросила мадмуазель де Виньеро. 

— Он обещал приехать к нам на будущей неделе, — ответила Генриетта. — Он уже вернулся в Англию, но ему нужно уладить в Лондоне какие-то дела. 

— Обязательно передайте ему, чтобы навестил нас, — сказал месье Бутийе настоятельно. — Для нас было бы честью принять его. 

— Да-да, мы будем очень рады ему, — подхватил Леон, которого очень волновало все, что было связано с войной и Бонапартом. 

— Он не особенно любит делать визиты, но я его заставлю, — пообещала Генриетта. 

— Мы будем вам должны, — улыбнулся месье Бутийе. 

Проведя весь оставшийся день в такой славной компании, Генриетта совершенно забыла о своих горестях, и мысль о том, чтобы вернуться к матери ужасно её расстроила. Ничуть ей не хотелось покидать этот славный теплый дом ради Бартон-коттеджа, в котором её ждала разъяренная матушка и протекающая крыша. 

И тут, к большой её радости, обнаружилось, что у нее началась лихорадка, вызванная, должно быть, тем, что второй день подряд она промокала до нитки. После такой новости мадам Бутийе, конечно, уже не могла никуда отпустить её и велела послать к мадам Медичи записку, в которой описала все злоключения Генриетты и заверила её матушку в том, что она остается хворать в самых надежных руках. 

Мадам Медичи прислала в ответ письмо с благодарностями и обещала навестить дочь как только прояснится погода. Таким образом, почти целую неделю Генриетта провела в постели, сражаясь с простудой, и за это время успела невероятно привязаться к мадам Бутийе и мадмуазель де Виньеро, которые ухаживали за ней. Единственной её мечтой теперь было никогда не покидать их дома, но она стремительно поправлялась, и близилась печальная минута расставания. 

В последний день, который она проводила в Лонгборне, к ним вдруг заявился ещё один гость. Генриетта, уже достаточно здоровая для того, чтобы покинуть постель, сидела в гостиной вместе с Мари-Мадлен, беседуя с ней о литературе и в частности, о романах мисс Остин — чрезвычайно популярных среди юных леди в последнее врем. Чтение, как мы уже упоминали, Генриетту мало занимало, но произведения этой дамы она находила достаточно увлекательными для того, чтобы скрасить скучный вечер при дурной погоде. Мари-Мадлен, как большая поклонница всяких книг, надеялась воспользоваться этой лазейкой для того, чтобы разжечь в своей новой подруге большую страсть к чтению. Генриетта не сопротивлялась её нежному натиску, ибо все в мадмуазель Виньеро вызывало в ней крайнее восхищение, и если не подлинный интерес к искусству слова, то по крайней мере желание угодить своей новой подруге, заставляло её проводить за книгой больше времени, чем обычно. 

Итак, гость появился в Лонгборне, когда хозяев не было дома. Оба месье Бутийе, старший и младший, уехали по делам в Меритон — небольшой городишко неподалеку — и должны были вернуться только к обеду. Месье дю Плесси, как это обычно с ним бывало, был занят чем-то важным у себя в комнате, и его было не принято в такие минуты беспокоить. Мадам де Бутийе в это самое время занималась делами с экономкой в задних комнатах, поэтому принять гостя пришлось мадмуазель де Виньеро. 

Когда он вошел в гостиную, Генриетта с трудом удержалась от того, чтобы воскликнуть что-нибудь возмущенное и не слишком радушное. Гостем был мистер Чарльз Стюарт, и он, кажется, был удивлен в той же степени неприятно, если не более. Лицо его, и всегда имевшее отпечаток холодного неудовольствия, приняло вид почти брезгливый. 

— Прошу прощения, мадам, что причиняю вам беспокойства… — пробормотал он, обращаясь к Мари-Мадлен, поднявшейся, чтобы встретить его. 

— Ни в коем случае! — возразила мадмуазель де Виньеро, улыбаясь с той же неподдельной искренностью, с какой она улыбалась и Генриетте. 

Надо заметить, что это вызвало у мадмуазель де Бурбон некоторый приступ ревности, ибо за несколько дней в Лонгборне она привыкла к тому, что дружелюбие Мари-Мадлен и других обитателей поместья распространяется главным образом на нее одну. 

— Вы знаете, что здесь вам всегда рады, — сказала мадмуазель де Виньеро и, поймав озадаченный взгляд, который мистер Стюарт отвесил Генриетте, добавила: — Я должна представить вас... 

— Мы знакомы, — остановил её мистер Стюарт. — Мадмуазель де Бурбон бывает в Незерфилде весьма часто. 

— В самом деле? — удивилась Мари-Мадлен. — Как замечательно! 

Генриетта совершенно определенно не разделяла её восторгов. Холодно глядя на гостя, она поднесла к лицу платок и сердито чихнула. 

— Будьте здоровы, мадам, — сказал ей мистер Стюарт. — Неужели, вы все ещё плохо себя чувствуете? 

— Боюсь, что так, — процедила Генриетта. — Я болела всю неделю. 

— Прискорбно это слышать. 

— Мадмуазель де Бурбон попала под тот ужасный ливень в прошлую среду и провела эту неделю у нас, — сообщила Мари-Мадлен. — Но я даже немного рада, что так случилось, потому что благодаря этому обстоятельству мы и познакомились. 

— В самом деле, — сказала Генриетта, все еще сверля ледяным взглядом мистера Стюарта. — Очень счастливое обстоятельство. 

— Silver lining, как говорят англичане, — улыбнулась мадмуазель де Виньеро. 

Мистер Стюарт улыбнулся тоже, но так, как будто у него болел при этом желудок. 

— Да, мы так говорим, действительно, — изрек он и, неловко откашлявшись, сменил тему: — Однако, я к вам по делу и совсем ненадолго, мадам. Я обещался привезти вам новый роман… 

Глаза Мари-Мадлен загорелись, когда он вытащил из-за пазухи какую-то книжку. 

— О, благодарю вас! Вам совсем не стоило…

— Мне вовсе нетрудно, — заверил её мистер Стюарт, передавая ей томик. — Я привез из Лондона столько книг, что хватило бы на целую библиотеку. 

— Вы слишком добры, — пробормотала Мари-Мадлен, светясь от счастья (что вызвало у Генриетты очередную волну тихого негодования). — Я должна вернуть вам предыдущую, я как раз её закончила. Если вы подождете немного, я поднимусь за ней. Это займет минуту, я сейчас же вернусь. 

И прежде чем мистер Стюарт успел возразить, Мари-Мадлен исчезла в коридоре. 

Вы можете себе представить, какое неловкое молчание повисло в гостиной после её ухода. Можно было слышать, как за окном в саду стрекочут сверчки. 

Мистер Стюарт, которому и при более благоприятных условиях было трудно подбирать слова, совершенно не знал, что сказать. Генриетта же молчала от душившего её возмущения. Стоило ей найти себе приятную компанию, как являлся этот человек и снова все портил! 

— И как давно вы знаете мадмуазель де Виньеро? — все же решилась спросить она. 

— С прошлого месяца, — ответил мистер Стюарт, сосредоточенно разглядывая обивку кресла. — Мы столкнулись в Меритоне, в книжной лавке. 

— Очаровательно. А я думала, вы не склонны к тому, чтобы заводить новые знакомства. 

— Это действительно так, — проговорил мистер Стюарт, слегка нахмурившись. — Но если знакомство случилось и оно достаточно приятное, я не вижу причины, почему бы его не поддержать. 

Генриетта поджала губы, распознав намек на то, что знакомство с ней самой в число приятных не входит по его мнению. 

— Странно, что она ни разу не упомянула о вас. 

— Должно быть, я не настолько примечательная личность, чтобы говорить обо мне, — пожал плечами мистер Стюарт и бросил на нее косой взгляд: — А вы, я так понимаю, решили поболеть во всех домах Хартфордшира? 

— Я не виновата, что в Англии такой отвратительной климат, — огрызнулась Генриетта, немедленно краснея. 

— Может быть, и не самый приятный из возможных, — неохотно согласился с ней мистер Стюарт: — Но, вы знаете, в десятом веке до нашей эры в Древнем Китае изобрели зонт. Очень полезная вещь. 

— Засуньте себе свой зонт… — начала было Генриетта, но тут в гостиную вернулась мадмуазель де Виньеро. 

— Простите, что оставила вас, — повинилась она, все ещё сияя от радости, и протянула мистеру Стюарту принесенную книгу. — Вот, месье, это ваш Герберт. 

— Благодарю. Как вы его находите? — оживился мистер Стюарт. 

— Очень трогательно, — отозвалась Мари-Мадлен. — Я переписала себе некоторые строки. И он совсем не скучный, как вы мне угрожали. Вы дали ему плохую рекомендацию. 

— Надеюсь, он простит меня за это, — улыбнулся мистер Стюарт. — Но в наше время немногие находят религиозную поэзию увлекательной. 

— Что ж, тем хуже для многих, — сказала Мари-Мадлен и как будто только теперь заметила Генриетту, которая из последних сил делала вид, что её ничуть не раздражает эта милая беседа. Возникла небольшая пауза. 

— Рад, что Герберт доставил вам удовольствие, — пробормотал мистер Стюарт, прежде чем Мари-Мадлен успела найти новую тему для разговора. — Но, я боюсь, что мне нужно идти. Было очень приятно увидеть вас, мадам. 

— Это взаимно, — сердечно заверила его мадмуазель де Виньеро и протянула ему руку. — Обязательно заходите к нам в другой раз. Вам здесь всегда рады. 

— Благодарю вас, — сказал мистер Стюарт, торопливо пожимая ей ладонь. 

— До свидания, мадам, — бросил он Генриетте, и, наконец, ушел. 

Мари-Мадлен проводила его до дверей. 

— Как же вы не говорили мне, что знакомы с мистером Стюартом! — с шутливым обвинением сказала она, вернувшись к Генриетте. 

— Да что-то… не приходилось к слову, — неохотно отозвалась та. — И вы не спрашивали. 

— Как удивительно! Кажется, нигде еще я случайным образом не встречала столько замечательных людей, как в этом графстве, — сказала мадмуазель де Виньеро и внимательно взглянула на Генриетту, кажется, только теперь заметив, что с подругой её приключилось что-то неладное. — Не стало ли вам хуже, mon ami? У вас такой несчастный вид… 

— У меня? С чего бы это? Я совершенно счастлива, — пробормотала Генриетта обиженно и затем выдумала прекрасное объяснение для своего недовольства: — Меня заботит лишь то, что я, напротив, слишком здорова, и скоро покину вас. 

Мы уже говорили, что в науке притворяться Генриетта была весьма искушена, и ей было известно, что лучшая ложь — та, в которой содержится доля правды. Именно поэтому Мари-Мадлен, будучи особой довольно проницательной, не догадалась, что испорченное настроение Генриетты было связано ни с кем иным, как с мистером Стюартом, о котором она — так некстати — имела слишком уж высокое мнение. 

— Не печальтесь, мой друг, — улыбнулась мадмузаель де Виньеро, садясь рядом с Генриеттой. — Нам вовсе не обязательно расставаться насовсем. Я обязательно навещу вас в вашем доме и вы, несомненно, придете к нам еще.

Генриетта сделала вид, что все это её утешило, но ничто уже не могло быть так же хорошо, как прежде, когда она думала, что мадмузаель де Виньеро была только её подругой и ничьей больше. Даже очарование самой Мари-Мадлен и всего дома Бутийе как-то угасло в её глазах. 

Кроме того, сам факт дружбы мистера Стюарта с мадмуазель де Виньеро вызывал в Генриетте справедливый протест. Весь остаток дня она пыталась придумать, как бы объяснить своей подруге, что знакомство с мистером Стюартом вовсе не было никакой счастливой случайностью, а, напротив, являлось обстоятельством, достойным сожаления. Она приложила к этому мыслительному процессу немало усилий, однако, как ни старалась, Генриетта не могла определить, что же в мистере Стюарте было такого ужасного, что она несомненно видела, а другие ничуть не замечали. От невозможности решить эту загадку её неприязнь к этому человеку только возрастала, и к вечеру она уже положительно его ненавидела. 

Самое главное несчастье её положения заключалось в том, что она совершенно ничего не могла поделать со своими чувствами. Так уж сложились общественные порядки (весьма несправедливые, если вы хотите знать мнение Генриетты), что девица, в особенности незамужняя, не может высказать свои истинные мысли почти ни по какому поводу. Молодому человеку же позволено говорить и чувствовать все, что ему вздумается — ему можно даже не жениться (и никто при этом не скажет, что ему следует прибавить в весе!), а если кому-то что-то не нравится, то этот кто-то вполне может нарваться и на вызов. То есть, одним словом, девицам не рекомендуется произносить ничего более обязывающего, чем «что вы, месье», в то время как юноши могут почти законно убивать на дуэли всех, кого пожелают. Ну и кто после этого захотел бы явиться на свет женщиной? 

Мы же, пожалуй, согласимся с тем, что обстоятельства, в которые люди разных полов поставлены общественными условиями, и в самом деле не вполне равнозначны. И заодно заметим, что мистеру Стюарту (и, возможно, многим другим молодым людям) невероятно повезло, что героиня наша все-таки родилась девицей. 

Ибо стреляла она весьма хорошо.