Университет Хокинса (гет)

Нэнси твердо намерена закончить черновик за три часа. Затем у нее будет неделя, чтобы довести текст до четкости и убедительности. Так она всегда работает, по принципу, которому ее научил профессор еще на первом курсе: накатай паршивый черновик — быстро, — а потом правь. В любой другой день это был бы отличный совет.

Час спустя она наконец добирается до отдела новостей — сотрудники метко окрестили его «Подвалом». По пути она съела булочку с сыром и выпить вторую за день чашку кофе. Отдел почти пуст, так что она садится за один из допотопных компьютеров у дальней стены, чтобы начать писать.

Казалось бы, ничего сложного, но она, как ни старается, не может найти нужных слов, чтобы рассказать о Стиве другим. Собственно, ее работа — превращать жизнь, мысли и людей в текст, и все же сейчас она совершенно растеряна.

И вот Нэнси сидит так два часа подряд — в наушниках, прослушивая записи интервью, руки застыли над клавиатурой. И ничего.

«Напиши хоть что-нибудь, — мысленно умоляет она. — Что угодно».

Паршивый черновик.

Глубоко вдохнув, она пытается взять себя в руки. А потом, не думая, пишет.

«Стив Харрингтон начал плавать в десять лет», — печатает она и чуть не вскрикивает. Вглядывается в слова на экране и без тени сомнения признает: это худшее предложение, которое она когда-либо писала. Скучно, бездарно и просто не то.

— Черт, черт, черт, черт, черт! — Она роняет голову, и та глухо ударяется о стол.

— Ты там в порядке?

Нэнси вздрагивает и вскакивает со стула: рядом — Кэндис!

— Прости, — усмехается она, и в голосе ни капли раскаяния. — Ну, как прошло интервью?

— Хорошо, — отвечает Нэнси. Слов, похоже, не подобрать, но начало положено. Она мысленно прокручивает утро: его кривая улыбка, эти его чертовы волосы и то особое ощущение, когда он обнимает ее. — Он вспомнил меня со школы. Вот уж не ожидала.

— Ну и слава богу, — произносит Кэндис. — Я, честно говоря, боялась, что все пойдет наперекосяк, поскольку вы знакомы, и все такое… Мне бы потом было ужасно стыдно до конца дней.

— Да ладно, не о чем переживать.

«Преуменьшение года», — думает она.

— Он и вправду так хорош, как расписывала Грейс? — спрашивает Кэндис с явной насмешкой, и Нэнси теряется в догадках: это в адрес Грейс или Стива?

Поскольку Нэнси никогда не умела врать, она говорит первое, что приходит в голову:

— Лучше.

— Серьезно? Тогда жду не дождусь, когда прочитаю! К пятнице успеешь сдать? Надо подготовить к понедельнику.

Не дожидаясь ответа, Кэндис дважды бьет ладонью по столу и уходит — эффектный жест, который Нэнси мысленно решает взять на вооружение.

Еще полчаса она сидит, не отрывая взгляда от единственной написанной фразы, снова и снова перематывая записи. Трижды ловит себя на том, что забывает обо всем, погружаясь в свои мысли, и просто слушает, купаясь в теплом, уже таком знакомом звучании его голоса. На четвертый раз замечает, как смеется над тем, что сама сказала, и тут же понимает: лишь чуть больше времени, и она сможет все это описать. Вот как это бывает. Наверное.

Следующий час она проводит, согласовывая материалы с несколькими редакторами колонок, которые снуют по Подвалу и обсуждают статьи, готовящиеся к выходу на этой неделе. Как только все улажено, время близится к пяти, и ей почти приходится бежать, чтобы успеть домой до семейного ужина.

Входная дверь со щелчком открывается, и Нэнси бросает:

— Я дома!

В ответ из коридора доносится что-то неразборчивое.

— Роб, ты сегодня идешь на семейный ужин? — говорит она и направляется в гостиную, роясь в сумке в поисках помады. — Мне столько нужно тебе рассказать! Ты просто не поверишь, какой у меня был день…

Она сворачивает за угол, сразу за небольшой прихожей, и, кажется, почти не замечает, что вокруг, хотя стоило бы. Когда Нэнси наконец поднимает глаза, в руке у нее помада, а до дивана в гостиной всего полтора метра. Она привычно ищет Робин взглядом.

Но вместо нее на диване сидит Стив Харрингтон.

Он откинулся на спинку, заложив руки за голову, а ноги забросил на деревянный кофейный столик — тот, что они прошлой весной купили за десять долларов на блошином рынке. И держится так расслабленно, будто он здесь почти свой.

Глаза ее широко распахиваются. «Ошарашена» — единственное слово, которое приходит на ум. Ощущение спиралью поднимается по телу: от замерших ступней — к бьющемуся сердцу — к комку в горле. Едва он распознает ее лицо, его беспечный взгляд тут же тускнеет, а сам он выпрямляется по-военному — спина прямая, руки плотно прижаты к бокам.

— Привет?.. — роняет она, и в голосе больше вопроса, чем приветствия. Она все еще держит в руке помаду. Сердце колотится так, что не понять: то ли от волнения, то ли от шока, то ли от страха. Наверное, от всего этого разом.

— Привет, — произносит он, медленно растягивая звук, пока тот не растворяется в воздухе между ними. Он растерян не меньше: взгляд беспокойно скользит по комнате, руки машинально взъерошивают волосы, брови сведены к переносице. И это еще больше сбивает Нэнси с толку, ведь это именно он вломился в ее квартиру.

— Прости? — запинается она, подходя на два шага ближе. — Что ты здесь делаешь? Как ты сюда вообще попал?

— Ты соседка Робин? — спрашивает он. Вопрос словно не отвечает на ее слова, но в то же время отвечает. Он знает Робин по имени.

Нэнси полностью сбита с толку. Они молча смотрят друг на друга. Три тяжелых удара сердца.

— Эй, Робин? — окликает она, не отводя взгляда от Стива. — Не подойдешь сюда?

— Что случилось? — отзывается Робин и выходит из спальни в конце коридора с тюбиком туши в руке. — О, ну да, Стив здесь.

— Стив здесь, — словно эхо, повторяет Нэнси, все еще пытаясь осознать эту будничность.

— Да, мы собираемся перекусить. Прости, не сказала, что он придет… Думала, ты до вечера будешь в редакции после интервью. Кстати, как прошло?

— Она брала интервью у меня.

— Вау, ничего себе! Ты брала интервью у Стива? Почему раньше не сказала?

Нэнси никогда не верила в существование параллельных миров, но сейчас это единственное, что может объяснить происходящее. Это просто другая реальность.

— Я… — бормочет Нэнси, все еще пытаясь осмыслить происходящее. — Я и не знала, что вы знакомы.

— Не знала? — фыркает Робин. На лице ее смесь насмешки и недоумения.

— Откуда мне было знать?

— С каким еще «Стивом из школы», по-твоему, я все это время зависала?

— С… другим? — мямлит она.

Робин хохочет от души, явно наслаждаясь замешательством Нэнси.

— Ты знаешь других Стивов из Хокинса?

— Ну… нет. Но имя-то распространенное! Могла и не вспомнить кого-нибудь.

— Ну, и где же твоя хватка, Нэнс? Или ты уже не репортер?

— Мне ты тоже никогда не говорила, что Нэнси твоя соседка, — вставляет Стив. Робин смотрит на него, прищурив глаза.

— Ну да, потому что ты никого из школы не помнишь, король Стив…

— Хватит так меня называть!

— Он даже имени моего не знал, пока мы не стали работать вместе…

— Сколько раз мне нужно извиниться? Да я же тысячу раз уже…

Она игнорирует его.

— Какой смысл был рассказывать тебе про Нэнси? Ты бы все равно не понял, кто она.

— Я бы… — он резко обрывает себя, бросив взгляд на Нэнси, и запускает пальцы в волосы. — Неважно, так почему ты никогда не пыталась нас познакомить?

Нэнси наблюдает за ними, и ее захлестывает смятение. Они так очевидно близки. Их общение пронизано почти родственным ритмом: шутки‑намеки, понятные лишь им двоим, многолетнее переплетение общей истории. А она три года даже не подозревала, что он, очевидно, был огромной частью жизни Робин.

В памяти проносятся все те обрывочные фразы, которые Робин когда-то говорила о Стиве: «Он мой лучший друг, кроме тебя, конечно. Придурок, да, но это даже забавно, так что все в порядке. И в главном он на высоте. Он бы тебе понравился».

Он бы тебе понравился.

Если бы она только знала.

— Я пыталась, — говорит Робин, вскидывая руки. — Не меньше полусотни раз. Но вы, ребята, буквально никогда не совпадали по расписанию. Да и в чем вообще проблема? Вы ведь друг друга знаете, по всей видимости, но за три года никто из вас так и не сложил два и два. Так что если кого-то винить, то уж не меня.

— Да нет никакой проблемы, — отвечает Нэнси. — Просто странно.

— Да, — соглашается Стив, энергично кивая. — Странно.

— То есть сначала Майк, теперь Робин, — произносит она, впервые за все время, пока Робин в комнате, глядя прямо на него. — Кого еще ты знаешь? Может, учил плавать мою младшую сестру? Играл в гольф с моим папой?

Он усмехается сквозь сжатые губы.

— В ракетбол, если уж быть точным.

Она фыркает, закатив глаза.

— Очень смешно.

— Я же говорил, — он тычет большим пальцем в Робин. — Один человек со школьных времен.

— И что? С чего бы мне догадаться, что этот «один» — еще и одна из моих подруг?

— Одна из подруг?! — переспрашивает он, вновь указывая на Робин.

— Ага, — кивает Нэнси. Он широко улыбается, так сияюще и гордо, что ее сердце тут же начинает биться чаще.

Робин скользит взглядом с него на нее. Едва заметная, чуть кривая усмешка приподнимает ее губу.

— Так, — произносит она, — пойдешь с нами поужинать, Нэнс? Поговорим, какие вы оба безнадежные тугодумы.

Нэнси закатывает глаза, но продолжает улыбаться. И что странно — рядом со Стивом она словно не может перестать.

— Сегодня не смогу. Семейный ужин.

— Прекрасно! Тогда мы просто присоединимся.

Улыбка Нэнси гаснет.

— О, нет. Вряд ли это уместно. Это, в общем… семейное.

— Пустяки, я с тобой почти каждые выходные мотаюсь, — отмахивается Робин. — Да и у Майка всегда полсотни друзей.

— Да брось, у него буквально пятеро друзей, — замечает Нэнси и шумно втягивает воздух. — Сначала надо уточнить у мамы.

— Хорошо, тогда позвони ей.

Робин буравит ее взглядом. Нэнси не сомневается: та только и ждет ее возражений, чтобы тут же дать отпор. Но зачем Робин так настаивает, она не может понять.

— Я позвоню, — отвечает Нэнси с вымученной улыбкой и бросает взгляд на Стива. Он, засунув руки в карманы, изучает потолок.

Она идет к кухонному телефону, но Робин уже тут как тут — выхватывает трубку.

— Я сама наберу, — бросает она, торопливо вводя номер Уилеров.

— Что ты делаешь? — цедит Нэнси.

— Стараюсь быть хорошей подругой.

Нэнси даже не успевает понять, что, черт возьми, это значит, как Робин придвигается и прижимает ухо к телефону.

— Алло, — раздается в трубке голос ее мамы.

— Здравствуйте, миссис Уилер!

— Привет, Робин, — голос Карен мгновенно теплеет. Она искренне любит Робин. Скорее всего, потому что та всегда старается произвести хорошее впечатление, будто стремится любой ценой заслужить родительскую любовь.

— Привет, мам, — вздыхает Нэнси, зажмурив глаза.

— Привет, солнышко. Все хорошо? Ты ведь придешь на ужин? Дастин, Лукас и Уилл уже тут.

— О, конечно, все в порядке.

— Дастин уже там, — шепчет Робин Стиву, но голос раздается куда громче, чем ей кажется.

— Я тут подумала, можно ли, чтобы Робин и… — Нэнси косится на Стива, не зная, как его обозначить. Не может же она просто сказать его имя, родители с ним даже не знакомы. «Парень из школы» звучит слишком размыто. Но и другом его пока не назовешь, да? — И еще один… человек придут сегодня на ужин?

— Разумеется, еды хватит на всех. К тому же Холли сегодня остается у подруги, так что беспокоиться не о чем.

— Замечательно! Мы будем через пятнадцать минут, миссис Уилер, — отвечает Робин и вешает трубку на рычаг. — Смотри‑ка, — усмехается она, глядя на Нэнси. — Да какие там проблемы! Сейчас возьму сумку, и двинемся.

Оставшись наедине со Стивом, Нэнси не совсем понимает, куда себя деть. «Не застревать на кухне — уже неплохо», — думает она и возвращается в гостиную.

— Так… — произносит она. — Значит, ты знаком с Робин?

— Клянусь, — поспешно оправдывается он, — она ни разу о тебе не упоминала. Я бы запомнил.

— Все в порядке, Стив, — говорит Нэнси, склонив голову набок. — Я не совсем уж наивная. Можешь не притворяться, что знал меня до сегодняшнего дня. Меня это не ранит.

Слова звучат резче, чем она планировала, с оттенком жалости к себе. Но отступать некуда. Стив словно гравитация — его притяжение слишком мощно, чтобы устоять. И ей нужно напомнить себе, даже если придется сказать это вслух, глядя ему в глаза, что для него все это ничего не значит. Не так, как для нее. Она уже по уши в этом.

— Притворяться… — запинается он, но фразу обрывает появление Робин: она входит в комнату, крутя ключи на пальце.

— Поехали! — командует она, бросая ключи Нэнси. — Ты за рулем.

Нэнси глядит на ключи, едва успев их поймать.

— У меня своя машина.

— Знаю, просто захотелось так сделать. Отдай.

Нэнси швыряет ключи обратно, выходит следом за ней, а Стив молча придерживает для них дверь.

Большая часть поездки проходит спокойно. Сердце колотится, и, если бы не руль, она, наверное, не находила бы себе места. Но внешне она в порядке. Стив без возражений устраивается на заднем сиденье, и Нэнси мысленно благодарит его. Она никогда не понимала, зачем люди все время норовят сесть рядом с ней, пока она ведет машину, особенно те, с кем она едва знакома. Это неловко для всех. Да и не так уж это важно.

Робин заводит разговор, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну вы помните того парня из курса по истории кино, которого я терпеть не могу?

— Харлорд, — одновременно отзываются Нэнси и Стив. Их взгляды на миг пересекаются в зеркале заднего вида. Нэнси вздрагивает и торопливо отворачивается к дороге, но по-прежнему чувствует: он не сводит с нее глаз. Его взгляд вновь и вновь находит ее — и так до самого конца рассказа Робин, до последнего мига поездки.

Меньше чем через десять минут они уже у дома Уилеров.

— Мы приехали! — объявляет Нэнси, открывая входную дверь и придерживая ее, пока Робин и Стив проходят следом.

Тед негромко бормочет приветствие, вяло машет рукой из своего кресла, не отрывая глаз от вечерних новостей.

Стив окидывает взглядом комнату: фотографии на стенах, каминная полка с семейными снимками, лестница, уходящая наверх, стол, куда Нэнси кладет сумку и ключи. В его взгляде сквозит что-то теплое, но она не может понять, что именно. «Нежность…» —проносится мысль, но тут же гаснет. Скорее всего, это просто потакание собственным чувствам.

Нэнси раздумывает, как лучше представить его родителям, но не успевает принять решение, из кухни доносится голос матери. Она кивает остальным, зовет их за собой и идет в коридор.

Как обычно, ее мама перегружена делами: на плече — полотенце, на плите кипят три кастрюли, а в руках — сразу две ложки. И все же ей каким-то образом удается выглядеть не иначе как воплощением грации.

— Привет, малышка, — произносит она, наклоняясь, чтобы поцеловать Нэнси в лоб.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — говорит Робин, слегка махнув рукой. Карен в ответ обнимает ее, и улыбка Робин становится еще ярче. Нэнси лишь закатывает глаза.

— Липучка, — беззвучно произносит она, глядя на Робин поверх плеча матери.

Стив намеренно держится у дверного косяка, осторожно сохраняя дистанцию, хотя, возможно, так лишь кажется. Встретив взгляд Нэнси, он улыбается по-настоящему искренне, и ее сердце пропускает удар. А когда она поворачивается к маме и Робин, они уже наблюдают за ними.

— Мама, это Стив Харрингтон, — представляет Нэнси, кивая в его сторону. — Он… он близкий друг Робин. Учился на год старше нас в школе.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — говорит он, протягивая руку. Очарователен, как всегда. — Спасибо, что позволили мне поужинать с вами.

— Приятно познакомиться, Стив, — говорит она, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо, и лишь после этого протягивает ему ладонь. — Харрингтон, ты сказала? — спрашивает она Нэнси. Та кивает. Затем обращается к Стиву: — Почему это имя кажется знакомым?

— Сын Линды и Скотта? — предполагает он.

Она качает головой, прищурившись.

— Ах! — восклицает она, слегка хлопнув себя по лбу, словно только сейчас осознала, как могла такое забыть. — Так ты няня Клаудии!

И конечно, даже мама Нэнси обо всем этом знала. Предсказуемо. Так и тянет пару раз удариться о стену. Хоть как‑то расчистить эту паутину в голове, чтобы наконец мыслить трезво, особенно когда дело касается Стива.

— Был, — с улыбкой поправляет он, добродушно подшучивая над собой. У Нэнси так никогда не получалось. — Но сейчас уже нет. Дастин, наверное, убил бы меня, если бы я кому-то сказал, что у него до сих пор есть няня.

— Знаешь, мальчишки тебя боготворили. Они то и дело забегали сюда, без остановки тараторя о Стиве Харрингтоне.

— Не сказал бы, что боготворили, — поправляет он, чуть качнув головой и непринужденно опершись на кухонный стол. Теперь он, кажется, расслабился. — Скорее любили, уважали… пытались быть похожими, да. Но чтоб боготворили — такого не было.

Карен Уилер внезапно смеется — звонко и резко, и для Нэнси это словно гвоздь в крышку ее воображаемого гроба.

Это точно влюбленность, и притом опасная.

Ничего нового, в общем-то, тут нет. Новизна лишь в том, что теперь все всерьез. Раньше это было просто мимолетное «он милый и вроде ничего». А теперь — твердое убеждение: «он и вправду милый и хороший, он ладит с моими друзьями, и даже маму мою может рассмешить без особых усилий». И — о боже! — он ей нравится.

«Это наверняка закончится катастрофой», — думает она.

— Уже почти все, — говорит Карен. — Мальчики сейчас в подвале, спускайтесь к ним, если хотите, пока я все приготовлю. Минут десять, не больше.

— Чем могу помочь?

Этот вопрос уже вертится у Нэнси на языке. Она всегда задает его в воскресные семейные ужины, на праздниках и вечеринках, когда мама по обыкновению одна на кухне. Но сегодня его произносит не она.

Стив.

Ее сердце, наверное, уже в сотый раз за день делает кульбит. Она, честно говоря, должна бы уже перестать так удивляться ему, но это бессмысленно. Он снова и снова делает что-то трогательное, и каждый раз она не может остаться равнодушной.

— О нет, — говорит ее мама, мягко положив руку на плечо Стива. — Как мило с твоей стороны, спасибо. Но не стоит, спускайтесь вниз. Я позову, как только все будет готово.

Втроем они уже идут к двери, когда Карен говорит:

— Эй, Нэнс, — и манит ее согнутым пальцем.

Робин замирает в дверях, но Нэнси машет ей:

— Иди, я сейчас.

Когда Нэнси подходит к ней, мама переходит на шепот:

— Он славный.

С едва слышным стоном Нэнси выходит и догоняет Робин и Стива у лестницы, ведущей в подвал.

Четверо ребят играют внизу за небольшим столом. Дастин сидит спиной к лестнице, поэтому не видит вошедших. Остальные замечают их, но, как обычно, не реагируют, продолжают свою замысловатую карточную игру с криками и спорами. Уилл, как всегда, первым поднимает глаза.

— Привет, Нэнс. Привет, Роб… — говорит он, машинально махнув рукой, но жест замирает на полпути. — Стив?

— Стив? — переспрашивает Дастин, вопросительно глядя на Уилла.

Лукас указывает в сторону лестницы:

— Стив.

— Стив?!

— Привет, Хендерсон.

Дастин вскакивает, отодвигая стул, и разворачивается к Нэнси:

— Какого хрена тут делает Стив?!

— О, я тоже рад тебя видеть.

— Твоя мама послала его за тобой, — говорит Робин, подходит и ерошит ему волосы, а потом плюхается на диван у стены. Стив идет за ней.

— Не могла она, — говорит Дастин, переводя взгляд с Робин на Нэнси, которая по-прежнему стоит у стола. — Правда же?

Нэнси лишь пожимает плечами. Дастин стонет, но все же вместе с Лукасом пересаживается на диван. Их разговор сразу оживляется: руки машут, а голоса становятся громче. Нэнси опускается на освободившееся место Дастина за столом.

— С каких это пор ты дружишь со Стивом Харрингтоном? — спрашивает Майк почти шепотом, непривычно сдержанно.

— А ты с каких? — выдает она в ответ.

Он задумывается на долю секунды.

— Справедливо.

— Я брала у него интервью сегодня утром… — поясняет она, — для газеты. Мы разговорились. А потом… не знаю, кажется, Робин дружит с ним уже не первый год.

— Да, — говорит Майк, косо взглянув на нее. — Погоди, ты не знала?

— А ты знал?

— Это общеизвестный факт, Нэнси.

— Ладно, придурок. Я до этого утра даже не подозревала, что ты с ним знаком.

Майк удивленно вскидывает брови и тут же пожимает плечами.

— Кстати, почему ты никогда не упоминал, что знаешь его?

— Не знаю. Тема просто не поднималась, — говорит Майк, и к концу фразы голос его невольно срывается на более высокий тон.

— А еще он велел нам не говорить тебе о нем, — небрежно роняет Уилл с другого конца стола.

— Что? Почему? — спрашивает Нэнси, наверное, слишком резко — оба слегка отстраняются.

— Не знаю, — отвечает Майк, пожимая плечами и шурша разбросанными по столу картами. — Наверное, просто не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он нянчился с детьми.

Она кивает, на мгновение становится легче, но растерянность не проходит. Весь день она словно пытается восстановить то, что знала о своей реальности. Но деталей не хватает настолько, что картинка никак не складывается. А Нэнси терпеть не может, когда что-то остается неясным.

Ей приходит в голову мысль.

— Он велел вам не говорить… именно мне? Или вообще никому?

Мальчики переглядываются — и без слов между ними проносится целый разговор. Уилл кивает на Нэнси. Майк стонет и выпаливает:

— Он сказал — и это дословная цитата, ясно? — если хоть один из вас, мелкие паршивцы, проболтается Нэнси, вы так и не созреете.

— Именно так он и сказал, — смеется Уилл.

Значит, он действительно ее знал… Не притворился, будто вспомнил, просто чтобы избавиться от неловкости. Он помнил ее по-настоящему. Надо же.

Ее захлестывает волна чувств, и она понятия не имеет, что с этим делать.

— Ужин! — раздается сверху, прерывая ее попытки добиться от Майка объяснений.

Ужин приятный, хоть и довольно спокойный, у Уилеров за столом всегда так. В основном тихо, лишь слышно, как все жуют. Мальчишки время от времени перекидываются парой фраз, Робин то и дело хвалит лазанью, а Стив каждый раз подхватывает ее слова.

Тед расспрашивает Стива об учебе, о плавании, интересуется: «Почему не футбол? Что планируешь после выпуска? Как твой отец поживает?» Стив отвечает с такой тактичностью, какой Нэнси, честно, от него не ожидала. Ее отец нечасто поддерживает разговор за ужином, а если начинает говорить, она не знает, как реагировать. Стив, похоже, знает.

Она осознает: у него настоящий дар общаться с людьми. Дело не в обаянии и не в умении очаровывать — Стив легко находит подход к каждому, с кем бы ни разговаривал. Он умеет расположить к себе, и это поражает ее до глубины души, ведь в школьные годы он был совершенно другим.

К тому времени, как все поели и мальчики спустились вниз, чтобы вернуться к своей игре, ее отец уже откинулся на стуле, сложив руки на животе. Он хохочет от всего сердца, увлеченно рассказывая Стиву один забавный случай из своей студенческой жизни в бизнес‑колледже.

Нэнси и Робин застывают в изумлении. Робин, прикрыв рот рукой, шепчет, что он «будто ожил». И Нэнси приходится прятать смех за кашлем, уткнувшись в салфетку.

Карен встает, чтобы убрать со стола оставленные тарелки. Не желая перебивать мужа, она тихо спрашивает:

— Нэнс, поможешь мне на кухне?

Раньше Нэнси вечно задавалась вопросом: «А как же Майк?» — но теперь это позади. Сейчас ей особенно нужен любой повод убраться отсюда ко всем чертям, пока отец не стал еще страннее. Иначе ее просто разорвет от всего этого безумия. Робин без возражений идет за ней.

Миссис Уилер наотрез отказывается от помощи, так что Робин, убрав остатки еды, направляется в подвал. Нэнси с мамой продолжают мыть посуду.

Спустя минуту Нэнси чувствует чье-то присутствие в дверном проеме. Она оглядывается через плечо, и, честно говоря, нечему удивляться — пора бы уже привыкнуть, что он всегда так! — но она все равно удивляется: на пороге кухни стоит Стив со стопкой тарелок. И снова это теплое чувство.

— Давайте я вам помогу, миссис Уилер? — предлагает он, ставя тарелки на стол с легким стуком.

Всего лишь вежливый жест… или хотя бы должен быть им. Нэнси это понимает. Но за все эти годы — сотни ужинов с Майком и отцом — никто другой ни разу не вызвался помочь по доброй воле.

— О, дорогой, — отзывается Карен, — тебе не нужно ничего делать.

— Это самое малое, что я могу сделать, — отвечает он и, не дожидаясь возражений, вклинивается прямо между Нэнси и ее матерью, принимая тарелку у нее из рук. — Правда, идите. Мы с Нэнс тут сами управимся.

Нэнс.

Она вдруг понимает: если сейчас попытается шагнуть, то словно прилипнет к полу.

Он не отпускает тарелку, пока ее мама, слегка поколебавшись, не разжимает пальцы. Шутливым жестом он словно отгоняет ее прочь. С недоверчивой улыбкой и сдавленным смешком Карен наконец сдается: выпускает тарелку из рук и отходит в сторону.

— Знай, Стив, тебе тут всегда рады. Можешь приходить в любое время.

— Вы меня искушаете, миссис Уилер. Пожалуй, я и вправду могу воспользоваться вашим приглашением.

На прощание она целует Нэнси в щеку и шепотом говорит:

— Спокойной ночи.

— Да, спокойной, мам, — отвечает Нэнси через плечо. Ее взгляд прикован к матери. Отступая, та указывает на Стива и беззвучно, одними губами произносит что-то, отчего щеки Нэнси мгновенно вспыхивают румянцем.

«Он мне нравится».

Она резко отворачивается, лицо горит, и поэтому она не замечает, как мама на миг замирает в дверном проеме. На лице Карен расцветает довольная улыбка. Лишь после этого она уходит.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Нэнси. В первую очередь потому, что это кажется удачным способом начать разговор.

— Но я хотел, — отвечает Стив, пожимая плечами.

Они смотрят друг на друга неотрывно, один давящий миг. Потом Нэнси отводит глаза. Сегодня ее сердце никак не найдет покоя; она больше не может этого вынести. А этот взгляд… уже больше, чем она в силах терпеть.

Они продолжают работу в тишине. Лишь мерный шум воды из-под крана и приглушенный гул телевизора из дальнего коридора наполняют кухню. Он подает ей тарелку — она вытирает. И так снова и снова.

Все это так по-домашнему, что Нэнси сама не замечает, как воображает: вот какова, наверное, семейная жизнь с ним. Мысль безумная, на полшага дальше здравого смысла, но она уже здесь, в голове, и тут уж ничего не попишешь. Это было бы совсем не так, как у ее родителей, думает она. Наоборот, это пугающе похоже на все, о чем она когда-либо мечтала. Мысль одновременно страшная и до нелепости глупая. Нэнси хочет прогнать ее, но она продолжает возвращаться, с каждой тарелкой, которую Стив передает ей.

— Значит, твой отец скучает по колледжу, — тихо говорит он.

Ее смех разрывает тишину.

И тут происходит самая странная вещь: Нэнси осознает, что не готова отпустить этот вечер. Сама мысль высадить его через час у подъезда вызывает у нее легкую тревогу. Ей так важно, чтобы он остался с ней, рядом. И как можно дольше. Конечно, это абсурд. И потому она ничего не говорит. Но руки сами замедляются: каждая тарелка будто требует чуть больше времени. Словно неторопливые движения могут растянуть вечер до бесконечности.

Они продолжают мыть посуду, пока не остается ни одной грязной тарелки, а затем расставляют все по шкафам, пока не остается ничего, что можно было бы убрать. Немного помедлив, она спускается в подвал за Робин, и вместе они едут домой.

А сердце все это время будто комом стоит в горле.