Звёздные войны: Новая переменная (гет)

Ледяной свет безжалостных ламп выхватывал из полумрака стерильные контуры лаборатории. Воздух был стерилен и пахло озоном, металлом и сладковатым запахом бакты. Монотонное гудение силовых генераторов и тихие щелчки манипуляторов дроида 11-4D служили саундтреком этому храму надменного познания.

В центре, в бакта-капсуле, плавало существо — бит, его тело, лишённое рук, было живым примером, когда жизнь хуже смерти. Перед ним, словно два тёмных жреца, стояли две фигуры.

Дарт Плэгас. Его кожа была бледной, как у давно не видевшего солнца трупа, и лишь яркие, пронзительно-золотые глаза, горящие за стеклом дыхательной маски, выдавали в нём яростную, нечеловеческую жизнь. Он смотрел на капсулу не как на жертву, а как на сложный, почти решённый прибор.

Рядом, в тени своего мастера, находился Дарт Сидиус. Его лицо, обрамлённое короткими волосами цвета пыльной мыши, было искажено неширокой, почти учтивой улыбкой. Но глаза — холодные, жёлтые щели — оставались неподвижными, впитывая каждую деталь. Его чёрный плащ лежал безупречными складками, в то время как плащ Плэгаса был слегка откинут, обнажая перепачканные халат и инструменты на поясе.

Тишину нарушил не голос, а мягкий шипение гидраторического пресса. Плэгас, не отрывая взгляда от бита, нажал на консоль. Внутри капсулы вспыхнули сгустки синей энергии. Тело бита выгнулось в немой судороге, жизненные показатели на мониторе упали до нуля. Мгновение абсолютной тишины, нарушаемой лишь гудением. Затем Плэгас повернул другой рычаг. Тёмная сторона сгустилась в комнате, тяжёлая и сладкая, как запах гниющих цветов. Искра вернулась в мёртвую плоть. Показатели дёрнулись, поползли вверх. Тело в капсуле вздрогнуло.

— Одиннадцать тысяч сорок седьмой цикл, — голос Плэгаса, искажённый маской, звучал механически, как у дроида. — Деградация необратима. Органоидный коллапс наступает на 0.3 секунды быстрее. Предел близок.

Сидиус слегка склонил голову, его улыбка не дрогнула.

— Поразительная точность, господин. Вы измеряете саму эфемерную грань между «бытием» и «небытием».

— Я не измеряю границу, — парировал Плэгас, наконец оборачиваясь к ученику. Его золотые глаза, казалось, просвечивали Сидиуса насквозь. — Я её перемещаю. То, что джедаи и слабые ситхи прошлого называли «смертью», — всего лишь параметр. Напряжение. Его можно понизить… или повысить. Как видишь.

Он жестом указал на капсулу.

— Этот… подопытный. Венамис. Когда-то он считал себя моим конкурентом. Вторым учеником нашего общего учителя, Дарта Тенебруса.

Сидиус позволил улыбке стать чуть шире, почти сочувствующей.

— Нарушение Правила Двух. Любопытная аномалия.

— Глупость, — отрезал Плэгас, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее эмоцию — презрительное раздражение. — Тенебрус не был сентиментален. Он не нарушал правило. Он… оптимизировал его. Я долго ломал голову. Зачем ему слабый, тщеславный бит, помешанный на фехтовальных формах? Зачем создавать соперника для меня?

Плэгас сделал паузу, давая тишине и гулу машин подчеркнуть его слова.

— Он явился ко мне. После смерти учителя. Вообразил себя наследником. Он заявился сюда, на эту самую планету, и вызвал меня на дуэль. Требовал мой титул ученика Тенебруса. Вооружённый алым клинком, владея… моим же стилем.

— Вашим? — Сидиус мягко вставил, подняв бровь. Его интерес был теперь неподдельным, клиническим.

— Тенебрус обучил его Джуйо. Моей форме. Чтобы я встретил в нём своё отражение. Искажённое, слабое, но отражение. — Плэгас фыркнул, звук напоминал короткое замыкание в его маске. — Он был искусен. Давил, атаковал с непредсказуемых углов. Даже ранил меня.

Муун провёл пальцем по едва заметной линии на шее под маской.

— Он прыгнул на ветвь, я её срезал… и он продолжал сражаться, зависнув в воздухе. На мгновение я подумал… но нет. Это был не Тенебрус. Не клон. Это был инструмент. Прекрасно откалиброванный. Его истинная миссия была не победить меня. Его миссией было… протестировать меня. И быть протестированным в ответ.

Сидиус медленно кивнул, его взгляд скользнул к безжизненной форме в капсуле, затем вернулся к учителю.

— И вы прошли тест, господин.

— Мы оба его прошли, — поправил Плэгас. — Он доказал свою полезность как живой тренажёр. А я доказал своё право… владеть инструментом. Когда он был побеждён, он взмолился о пощаде. Предложил стать моим учеником. — Золотые глаза Плэгаса сузились. — Глупец. Учеников не берут из жалости. Их отбирают по праву силы. И у меня для него была иная роль. Более высокая.

Он снова повернулся к консоли. Его пальцы, длинные и бледные, замерли над рычагами.

— Он стал ключом. Через его связь с Силой, через агонию его мидихлориан… я увидел то, что Тенебрус, возможно, и сам лишь смутно предвидел. Я убивал его. Снова и снова. Доводил до предела, фиксировал отклик, возвращал. Каждый цикл открывал новый закон, новую переменную в уравнении бессмертия.

Сидиус наблюдал, как показатели на экране снова начали падать. На этот раз быстрее. Линия жизнеобеспечения колебалась, пытаясь подняться, и снова падала.

— И какой же главный вывод этого… грандиозного эксперимента, господин? — спросил он, и в его тоне была не просто почтительность, а жажда знания, холодная и острая.

Плэгас нажал на финальную последовательность. В капсуле не вспыхнуло никакой энергии. Не последовало судороги. Тело Венамиса просто… замерло. Окончательно. Показатели упали до нуля и застыли. Даже Тёмная сторона в комнате словно выдохнула, ослабев на мгновение.

Дроид 11-4D проскандировал: «Процесс терминирован. Точка невозврата достигнута. Органический субстрат более не пригоден для реинтеграции».

Плэгас медленно опустил руку. Он смотрел на окончательно мёртвого бита не с триумфом, а с удовлетворением учёного, поставившего точку в долгом вычислении.

— Вывод, мой ученик, — произнёс он, и его искажённый голос приобрёл металлическую, неоспоримую твёрдость, — в том, что все догмы, все «правила» — лишь инерция мышления слабых. Правило Двух, «священная» цепь учитель-ученик… Тенебрус не нарушал его. Он трансформировал. Для таких, как мы, нет учителей и учеников в старом смысле. Есть Архитекторы и Материал. Есть Воля и Ресурсы. Он был ресурсом. Как и всё в этой галактике, что не обладает силой диктовать свою волю реальности.

Он, наконец, полностью повернулся к Сидиусу, и его золотой взгляд был тяжелее любого физического оружия.

— Запомни этот момент, Сидиус. Не как смерть, а как освобождение от концепции смерти. Истинная сила — не в следовании пути, а в праве прокладывать его через любые преграды. Через традиции, через жизни… через саму ткань бытия. Всё остальное… — он бросил последний, безразличный взгляд на капсулу, — просто сырьё. Сырьё для воли.

Сидиус склонился в почтительном поклоне, скрывая вспыхнувшую в его глазах алчность и понимание. Урок был усвоен. Не урок о мидихлорианах или воскрешении, а более глубокий: о природе власти, о предательстве как о двигателе прогресса, и о том, что даже величайший Архитектор однажды может сам стать… ресурсом.

— Я понял, господин, — тихо сказал он, и в его голосе звучала не ложь, а преждевременная благодарность наследника. — Безгранично благодарен за… наглядную демонстрацию.

Через некоторое время Сидиус и Плэгас покинули территорию лаборатории. Дроид стал убирать лабораторное оборудование. А внутри бакта-капсуле, тело вроде бы мертвого Венамис, непроизвольно шевельнулось.

* * *

Отчёты разведки приходили сплошным, тревожным потоком, превращая мою уверенность в руины. Галактическая Республика, которую я считал монолитным гегемоном, при более внимательном осмотре, оказалась гигантским, больным организмом в вечной лихорадке. Её карта не сияла единством — она мерцала сотнями кровавых точек, каждая из которых была конфликтом, бунтом или тихой, грязной войной возникшая по вине или лени сенаторов.

*Мандалор. Гражданская война.Что идёт 5 лет.

1)«Истинные», цепляющиеся за древнее Кредо как за свод законов для профессионалов.

2)«Дозор Смерти», бредящий реваншем и огнём.

3)«Новые», впавшие в пацифизм и ставшие бесполезными.

Они разрывали друг друга на части, и это было лишь одним из десятков пламенеющих очагов.

*Мелидийцы против даан. Сектор Стикс. Местная резня, на которую в Корусанте сенаторы смотрели сквозь пальцы, пока не задевались их кредиты.

*Катастрофа в системе Халлан. Удар кометы. Слишком «удачный» для тех, кто прибрал к рукам её сельскохозяйственные контракты.

Хаос. Бесконечный, питающий сам себя хаос. И сквозь него, как стальной хребет, не дающий этой агонизирующей махине развалиться окончательно, была вплетена одна сила. Джедаи.

Сначала я счёл это частью фона. Декорацией. «Рыцари-монахи, хранители мира и справедливости». Звучало как сказка для глупцов.

Пока мои аналитики не вскрыли исторические пласты. Они собрали не отчёт — досье. И изучив вывод, мне стало не до смеха.

Джедайский Орден — не миротворцы. Это инквизиция с государственной лицензией на монополию Силы. Их история — не хроника подвигов. Это методичка по систематической зачистке конкурентов.

Список «ересей», стёртых с лица галактики, читался как мартиролог утопленных в крови цивилизаций:

(примечание: Мартиролог — перечень лиц, подвергшихся преследованиям или страданиям, а также перечня пережитых кем-либо страданий, фактов преследования. Пример: Мартиролог расстрелянных и захороненных на полигоне НКВД «Объект Бутово» — список убитых и захороненных в Бутово в период с 8 августа 1937 года по 19 октября 1938 года, составленный по актам о приведении приговоров в исполнение)

Ситхи. Целая философская традиция, древняя раса. Уничтожена до последнего камня, их имя превращено в страшилку, а наследие — в табу.

Мандалорцы. Воины с тысячелетней историей. Не так давно джедаи провели «Мандалорскую чистку». Их миры подвергли орбитальной бомбардировке до состояния стеклянной пустоши, нарушив экобаланс на тысячелетия. Цифры жертв мирного населения до сих пор не подсчитаны.

Серые джедаи. Объявлены вне закона. Любая попытка мыслить вне дихотомии «Свет — Тьма» или догм секты, карается изгнанием или смертью. Приговор выносит высший совет джедаев.

Датомирские ведьмы. Посажены в резервацию. Технологический запрет. Культурная изоляция. Медленный, тихий геноцид через голод и болезни.

Бардоттанские монахи. Уничтожены. Официально — «спасение» сирот. Фактически — геноцид за отказ отдать своих одарённых детей.

Церковь Силы. Ушла в глубокое подполье. Их вера в равновесие Силы объявлена ересью.

Бесконечная Империя. Высокоразвитый конгломерат разных рас, где технологии и псионика были едины. Пала под натиском «хранителей мира». Теперь — пыль в учебниках.

И десятки других. Все, кто изучал Силу или как то посягнул на их право на монополию силы.

Аналитический отдел, изучив паттерны, вынес вердикт: Моя империя — квинтэссенция их кошмара.

«Анклав пользователей иной школы силы, строящих милитаристскую автократию» — это готовый casus belli. Узнай они о нас — и вся мощь Республики, вся её показная риторика о мире, обернётся единым крестовым походом. Как в тёмные века: сжигание учёных, разрушение библиотек, во имя «чистоты».

Скрыть. Это был единственный императив. Скрыть нашу суть любой ценой. Но как? Моя мысль, отчаянно ища решение этой проблемы, снова зацепилась за досье по Мандалору.

И вдруг осколки сложились.

Наёмники. Самураи галактики. Их философия — не вера, а контракт. Их Кредо — не догма, а инструкция по выживанию. Носить доспех. Говорить на мандо’а. Защищать семью. Растить детей воинами. И — ключевое — раса не имела значения. Любой мог стать мандалорцем.

А сейчас они разобщены, ослаблены, проигрывают внутреннюю войну, которую, я был уверен, Республика тайно развязала и подпитывает. У них нет лидера. Нет единства.

Они были идеальным камуфляжем.

— Компьютер, — мой голос прозвучал в тишине рубки, холодно и чётко. — Инициировать протокол «Стальной Зонтик». Полный вывод на главный экран.

Передо мной развернулась стратегическая схема. Чистая, элегантная, циничная до мозга костей.

Конечная цель: Создать на планете кали («Колыбель-Гамма») автономный, самоокупаемый анклав наёмников-мандалорцев, подконтрольный нашей империи.

Легенда: Отколовшаяся группа «Истинных» мандалорцев, уставшая от братоубийственной бойни, ищет новую базу. Они находят мир воинственных аборигенов (кали), угнетённых жестокими паразитами (ям'рии Хак). Видят в них родственный дух. Предлагают союз: технологии, обучение и защиту — в обмен на базу и рекрутов.

Я стал диктовать приказы, каждый из которых был винтиком в новом механизме.

— Полевым агентам на кали: Подготовить почву. Донести до Гривуса и его советников: «Благородные наёмники из дальних звёзд видят в вас братьев по духу. Они предлагают оружие против ваших мучителей в обмен на союз и кров». Гривус — прагматик. Он поймёт. Свободу не выпросишь. Её можно только отвоевать. Но что бы воевать нужны финансы

— Логистике и ОПК: Запустить на периферийных, «серых» верфях линии упрощённого, но надёжного вооружения. Броня, штурмовые винтовки, гранатомёты. Дизайн — стопроцентно «мандалорский», эргономика — под физиологию кали. Ни одного нашего логотипа. Всё должно сойти за продукт оружейников Конкордии или их чёрного рынка. Плюс — подготовить эскортный флот, стилизованный под корабли мандалорских кланов. И обучить экипаж из клонов. На случай «непредвиденных встреч».

— Спецоперациям и кадрам: Через цепь подставных лиц найти и нанять реальных мандалорцев. Ветеранов-«Истинных», не фанатиков из дозора или новых. Тех, кто за солидный контракт согласится стать инструкторами и согласится переехать с семьей. Их задача — легитимизировать наше присутствие. Обучать. Вести в бой. Быть лицом операции.

Я откинулся в кресло, сцепив пальцы в белых перчатках. План был красив. Он превращал нашу главную угрозу — внимание джедаев — в нашу защиту. Мандалорцы становились нашим «стальным зонтиком». Их доспехи скрывали нашу природу. Их громкое имя отводило подозрения. Кали же получали не просто оружие — они получали легальную идентичность в галактике. Они становились наёмниками. А это давало деньги, связи, опыт.

И всё это работало на одну-единственную цель: стать нашей пешкой.

— Передать всем задействованным подразделениям, — сказал я в безмолвие командной рубки. Голос был спокоен, как поверхность океана перед штормом. — Операция «Стальной Зонтик» вступает в активную фазу. Пусть Гривус готовится встречать гостей. Его небесные союзники скоро прибудут.

* * *

Лучи корусантского солнца, пробиваясь сквозь дымку мегаполиса, мягко освещали шпили Храма джедаев. Эти древние башни из каменной бронзы и стеклопаста не столько возвышались над планетой-городом, сколько парили над ней, воплощая невозмутимость и многовековую мудрость. Внутри царила прохлада, воздух был напоен ароматом полированного дерева, старого камня и безмолвного сосредоточения. Тишина здесь была особого рода — не пустая, а насыщенная, словно сама Сила обретала голос в шелесте одежд и отдалённых шагах.

По длинному переходу, где свет, просачивавшийся сквозь витражи, рисовал на полу узоры из призрачного синего и золотого, шли двое. Их шаги были беззвучны, но гармония между ними ощущалась почти физически — тихий резонанс двух созвучных душ.

Рыцарь Квай-Гон Джинн и рыцарь Тал. Он — высокий, с седеющей уже бородой и спокойными глазами цвета озерной глади, в которых читалась глубина, недоступная суете. Она — стройная женщина со смуглой кожей, цвета тёмного мёда и острыми, умными чертами лица. Её золотые глаза, похожие на расплавленное солнце, излучали проницательный ум, а волосы, цвета старой меди, были собраны в сложную, изящную причёску-бублик на затылке.

Их связь, выкованная годами совместных миссий и взаимного понимания, давно переросла обычную дружбу. Это была тихая, глубокая привязанность, которую они, как истинные джедаи, держали в строгих рамках, но искоренить уже не могли и, возможно, не хотели.

— Видел сегодня, как мастер Йода беседовал с группой юнлингов, — сказал Квай-Гон, его низкий, задумчивый голос хорошо гармонировал с тишиной коридора. — Рассказывал им о падаване, который пытался силой воли остановить водопад. Мальчонка спросил: «А у него получилось?» Йода лишь усмехнулся и ответил: «Получилось ли у водопада продолжить течение?»

Тал тихо рассмеялась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок.

— И ты, конечно, тут же начал анализировать, какая философская глубина кроется в этой метафоре о принятии естественного хода вещей...?

— А разве не в этом суть? — парировал Квай-Гон, но в его взгляде мелькнула тёплая искра. — Мы так часто пытаемся противостоять потоку, вместо того чтобы понять его направление.

— Иногда поток нужно перенаправить, — мягко возразила Тал. — Иначе он смоет деревню.

На мгновение они шли молча, наслаждаясь простой радостью взаимопонимания. Затем выражение лица Квай-Гона стало серьёзнее.

— Совет снова поднимает вопрос о моём падаване. Напоминают, что из рыцарей моего поколения лишь у меня до сих пор нет ученика. Иногда мне кажется, что для них это показатель некой… неполноценности.

Тень пробежала по лицу Тал. Она опустила глаза.

— У меня тоже не было постоянного ученика. Был… временный. И мы оба знаем, чем это кончилось.

Между ними повисло невысказанное имя. Молодой человек, чьё обучение под началом Тал было прервано обстоятельствами. Позже, уже под неформальным наблюдением Квай-Гона, тот юноша не устоял перед искушениями Тёмной стороны. Квай-Гон до сих пор носил в себе это бремя, считая, что проявил недостаток прозорливости, не разглядев надлом в душе ученика.

— Я должен был увидеть трещину, — тихо проговорил он, но Тал мягко прервала его, коснувшись его руки. Её прикосновение было лёгким, как дуновение, но в нём заключалась целая вселенная утешения.

— Нет, Квай. Не ты его создал. И не ты должен был вечно его латать. — Она посмотрела на него, и в её глазах светилась не печаль, а суровая мудрость принятия. — Помнишь тех птиц с Рагуна VI? Иридонов? Когда птенцы вырастают, они иногда обращаются против тех, кто дал им жизнь. Это не делает родителей плохими. Это лишь означает, что у каждого существа есть свой путь. Свой выбор. Даже если этот выбор ведёт во тьму.

Прежде чем их пальцы разомкнулись, створки деревянной двери бесшумно раздвинулись. В проёме, залитом мягким светом, стояла высокая, аскетичная фигура в безупречных коричневых одеяниях.

Мастер Дуку. Его лицо было образцом аристократической сдержанности и безусловного авторитета. Тёмные, проницательные глаза, подобные отшлифованному обсидиану, смерили сначала его бывшего падавана, Квай-Гона, а затем Тал. Он заметил как его ученик держал за руку Тал, но ничего им не сказал. Лишь его взгляд на мгновение стал чуть острее.

— Квай-Гон. Рыцарь Тал, — его голос, бархатный и глубокий, нёс в себе отзвук холодной стали. — Из системы Галидраан поступило тревожное сообщение о чудовищной резне мирных жителях на приграничных колониях. Совет поручил мне возглавить группу для расследования и… умиротворения ситуации

Из-за его спины, словно тень, возникла девушка. Комари Воса, его новый падаван. Светловолосая, с короткой, практичной стрижкой, она стояла с высоко поднятым подбородком. Её поза, дерзкий блеск в глазах — всё выдавало волевой, почти вызывающий характер. Она молча кивнула рыцарям, и её взгляд-молния на мгновение задержался на них, быстрый и оценивающий.

— Пройдемте, падаван Комари — продолжил Дуку, не обращая внимания на лёгкое напряжение, повисшее после его реплики. — Практические дела, однако, ждут— Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, вновь перешёл с Квай-Гона на Тал. — да прибудет с вами сила.

И когда сдела пару шагов, остановился и заговорил

-Квай-гон — Он сделал паузу, его взгляд задержался на Квай-Гоне.— Я рад, что застал тебя перед отлётом. И помни мой последний совет, — произнёс он, и в его тоне впервые прозвучала не просто формальность, а нечто, отдалённо напоминающее заботу строгого наставника. — Дорожи им.

Не дожидаясь ответа, мастер Дуку плавно развернулся, его плащ колыхнулся, как тёмное знамя. Комари бросила последний беглый, почти вызывающий взгляд и последовала за учителем.

Когда они отошли на достаточное расстояние, Тал, нахмурившись, тихо спросила:

— Какой последний наказ? О чём он?

Квай-Гон вздохнул, глядя вслед удаляющейся строгой фигуре.

— Он говорил мне, что привязанности — слабость. — после небольшой запинки он продолжил — Что они делают нас уязвимыми для боли и предательства. Что истинная сила — в отрешении.

Тал ничего не ответила, лишь её золотые глаза на мгновение стали грустными.

* * *

В другом конце коридора, шагая в сторону посадочной платформы, Комари Воса бросила взгляд на учителя

.

— Он ваш бывший падаван? Тот высокий, с голубыми глазами? — спросила она, в её голосе слышалось любопытство.

— Да, — коротко ответил Дуку, не замедляя шага.

— И какой он?

Дуку на мгновение задумался, его строгое лицо смягчилось на долю секунды.

— Он мой ученик, который взял от меня почти всё лучшее. Силу воли, умение видеть суть, непоколебимую преданность Кодексу. — Он сделал небольшую паузу. — Кроме одной вещи.

— Чего? — тут же выпалила Комари.

Мастер Дуку бросил на неё проницательный взгляд, а в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, лишённую веселья.

— Сентиментальность. — после небольшой паузы он продолжил — Она осталась его слабостью. И, боюсь, однажды может стать его гибелью.

С этими словами они вышли на залитую солнцем платформу, где их уже ждал шаттл