Оккупационная любовь (гет)

Ганс замер, не в силах сразу осознать всю дерзость только что пришедшей мысли. Идея, родившаяся из мерцания огонька и монотонного шума дождя, показалась ему настолько чуждой, словно принадлежала кому-то другому, но в то же время она пульсировала в висках с пугающей ясностью.

Он перевёл взгляд с окна на водосточную трубу. Дождевая вода сбегала по её шероховатой поверхности, и в свете фонарей было видно, что кое-где металл покрыт пятнами ржавчины, а крепления к стене выглядят надёжными, но старыми. Мысль лихорадочно работала, прикидывая расстояние, угол наклона, риски. До карниза третьего этажа было метров двенадцать, не больше. Труба, судя по всему, чугунная, с литыми соединениями — если не подведёт, выдержит.

Ганс глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Опустошённость от бесплодных размышлений сменилась ледяной, концентрированной решимостью. Он оглянулся — улица была пустынна. Лишь дождь и танцующие в лужах блики света.

Унтер-офицер медленно, стараясь не создавать лишнего шума, подошёл к трубе. Провёл рукой по влажному металлу, проверяя надёжность первого стыка на уровне груди. Чугун был холодным и скользким. Он понимал, что это безумие. Что форма, намокшая шинель и тяжёлые сапоги — не лучшая экипировка для подобного восхождения. Что если его увидят, то военный трибунал обеспечен.

Но огонёк в окне всё горел, маня и дразня. В нём была тайна. А может быть, и ответ.

Стиснув зубы, Ганс ухватился за трубу обеими руками, нащупал ногой первое крепление и, подтянувшись, оторвал подошвы от мокрого тротуара. Мышцы взвыли от неожиданного напряжения. Мокрые перчатки скользили. Он двигался медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как под тяжестью тела вибрирует старый металл. Каждый звук — скрежет подошвы о скобу, тяжёлое дыхание — казался ему оглушительным в ночной тишине.

Первый этаж. Второй. Руки начало сводить от усталости, сердце колотилось где-то в горле. Вода затекала за воротник, но он перестал замечать это. Была только цель и ненадёжная опора под пальцами. Вот и третий этаж. Окно с тусклым светом было всего в метре слева от трубы. Ганс, зацепившись ногой за карнизный выступ, медленно перенёс вес, одной рукой вцепившись в трубу, а другой нащупывая шероховатую стену.

Дождь всё никак не хотел стихать, униформа стремительно намокала под тяжёлыми каплями, но это не останавливало Ганса, он старался двигаться бесшумно, хоть это получалось с большим трудом, но вот наконец-то унтер-офицер добравшись до цели, вцепился одной рукой в водосточный желоб, а второй оперся о железный подоконник. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум дождя. Он прильнул к мокрому стеклу, пытаясь разглядеть комнату сквозь пелену дождя и запотевшее изнутри окно.

Комната была залита теплым светом керосиновой лампы. Простая, почти спартанская обстановка: узкая кровать, застеленная серым одеялом, деревянный стол, заваленный бумагами, платяной шкаф у стены. На спинке стула висела женская кофта. Взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках знакомого силуэта.

Ганс осторожно, стараясь не потерять равновесие на скользком карнизе, перенёс вес на левую руку, а правой потянулся к оконной раме. Старое дерево, краска облупилась, щеколда. Он видел её отсюда — тонкий металлический язычок, удерживающий створку закрытой. Если подцепить ножом...

Дождь хлестал по лицу, заливая глаза. Офицер моргнул, стряхивая воду, и в это самое мгновение Ирма подняла голову от бумаг. То ли почувствовала взгляд, то ли её насторожил скрип карниза под ногой незваного гостя. и тут мужчина чуть не упал вниз, карниз под ударом громко отдал эхом. Девушка резко обернулась, схватив ружьё.

Но тот успевает открыть окно и ввалиться внутрь как раз в тот момент, когда девушка хватается за оружие. Тогда они оказываются в одной комнате: мокрый, обессиленный унтер-офицер и медсестра, которая явно не ждала гостей.

— Ты!? Ты идиот! — зло крикнула Ирма, смотря на насквозь промокшую одежду напарника, крепко сжимая ствол.

— Опусти ружьё, дорогая — выдохнул Ганс, прислоняясь спиной к мокрой стене. — Я не враг.

— Ты чуть карниз не обрушил! — повторила она, но ствол дрогнул. В глазах плескалась смесь ярости и чего-то ещё. Испуга? Облегчения? — Какого чёрта ты лезешь в окна посреди ночи, под дождём, когда у людей есть двери?

— Дверь бы не открыли, — хрипло усмехнулся офицер, с трудом удерживаясь на ногах. Колени дрожали, то ли от напряжения, то ли от холода. — А мне нужно было увидеть тебя.

Ирма медленно опустила ружьё, но не выпустила его из рук. В комнате пахло керосином, сухими травами. Шагнула ближе, всматриваясь в чужое лицо: бледное, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с синими тенями под глазами. — Ты весь дрожишь, — сказала уже тише. — И, честно, похож на покойника.

— Спасибо, — выдохнул Ганс, показывая зубы в улыбке. — Ты всегда умела подбодрить.

Медсестра резко развернулась, бросила ружьё на кровать — незаряженное, он заметил это, выдохнув с облегчением. Женщина уже подошла к печке, заскрежетав заслонкой, подбросила углей. — Раздевайся, — бросила через плечо. — Простыню с кровати снимешь, высохнешь. И не смотри на меня так. Расскажешь, зачем рисковал шеей, когда согреешься. Если это опять одна из твоих авантюр, Ганс, я сама пристрелю тебя из своего ружья. или убью прикладом.

Ганс послушно стянул промокший китель, бросив его на пол рядом с сапогами. Рубашка под ним тоже была мокрой насквозь, прилипала к телу, и он принялся за пуговицы дрожащими пальцами — от холода или от напряжения, сам не понял бы. Ирма, не оборачиваясь, возилась у печки, засыпая уголь в горячее нутро.

— Простыню сказала, — напомнила она, когда услышала, что он замешкался. Пальцы плохо слушались, когда он принялся расстёгивать ремень. Ирма, не оборачиваясь, кивнула на кровать: — Снимай, не стесняйся. Я медсестра, видела мужчин и в более жалком виде.

— Обижаешь, — хмыкнул он, стаскивая сапоги. Вода хлюпала в них так, будто выловил со дна реки. — Я всегда выгляжу героически, даже когда мокрый как крыса.

Она наконец обернулась, уперев руки в бока. Глаз у неё дёрнулся — то ли от смеха, то ли от злости. — Герой, который лезет в окно к девушке посреди ночи, потому что ему лень воспользоваться дверью. Садись к печке, быстро. И говори. Почему ты не мог прийти, как нормальный человек, в десять утра?

Ганс шагнул к кровати, сорвал серое солдатское одеяло, а под ним простыню. Стянул через голову рубаху, оставшись по пояс голым, и торопливо закутался в холодную, пахнущую крахмалом ткань. Простыня была узковата, но лучше, чем ничего. Он опустился на стул — тот самый, на спинке которого висела женская кофта — и только тогда позволил себе закрыть глаза на секунду. В ушах всё ещё стоял грохот карниза, а под ногами будто качалась пустота.

— Угли разгораются, — сказала девушка, наконец поворачиваясь. — Минут десять — будет тепло. — Скрестила руки на груди и прислонилась к печке, разглядывая его — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, бледное лицо с синевой под глазами, простыню, накинутую на голые плечи. — Похож на привидение, — заметила беззлобно. — Только зубы скалишь как волк.

— Это от холода, — усмехнулся Ганс. — И от радости, что ты не выстрелила.

— Ружьё, между прочим, не игрушка. — Ирма кивнула на кровать. — Ты заметил, да? Незаряженное. Я патроны в тумбочке держу, на случай, если забыл, как я к гостям отношусь.

Он помолчал, растирая ладонями замёрзшие предплечья через ткань простыни.

— Опять не бережёшь себя, — подошла, накинула мужчине на спину сухое одеяло. — Садись ближе к огню. — Опустилась на корточки перед печкой, подбросила ещё угля. Огонь лизнул свежее топливо, комната наполнилась треском и теплом. Ганс смотрел на её затылок, на выбившиеся из причёски пряди волос.

Ганс смотрел на языки огня, потом подняв взгляд осматривая комнату, заметив на полке одну фотографию в рамочке, это был мужчина средних лет, судя по форме — солдат. В уголке скромная подпись от руки: "Фридрих — любимый муж 1943". Офицер удивился, Ирма никогда не говорила, что была замужем.

Медсестра проследила за пристальным взглядом мужчины и замерла. Рука, под бросившая уголь, на секунду зависла в воздухе, а затем девушка медленно выпрямилась, плотно закрывая заслонку печки. В комнате стало тихо, только дождь монотонно барабанил по подоконнику, да потрескивали угли. — Не спрашивай, — сказала она глухим тоном, не оборачиваясь.

Тот молчал в ответ. Тонкая простыня на плечах уже начинала немного согревать, но внутри вдруг стало холоднее, чем минуту назад на карнизе. Офицер перевёл взгляд на фотографию: мужчина с усталыми глазами, такими же, как у неё сейчас. Та же порода — те, которых так любит Германия, жилистые, светловолосые. — Я и не спрашиваю. Ты можешь хранить свои тайны, у каждого они есть. — почему-то послышалось пренебрежение к этому человеку на фотографии. — Но могла бы сразу сказать, я бы не тратил своё время на тебя.

Та резко обернулась, и в карих глазах блеснуло что-то, похожее на боль, смешанную с горечью, сделала шаг к нему, сжимая в пальцах край майки. — Не тратил время? — повторила, и голос дрогнул. — Ты думаешь, я просила тебя смотреть на меня? Думаешь, Фридрих был таким же, как вы все? — Замолчала на мгновение, а потом добавила почти шёпотом, глядя на фотографию поверх плеча Ганса: — Он не вернулся из-под Сталинграда. И не потому, что хотел воевать, а потому, что не мог отказать. Как и многие из вас. Только вы, живые, почему-то считаете, что имеете право судить мёртвых.

Ганс не пошевелился. Только уголок тонких губ дёрнулся, когда услышал последние слова.

— Ты ничего не тратил. — продолжила Ирма, положив руки на бока. — Ты просто здесь, теперь, если хочешь уйти. Вон, дверь открыта и я не держу. непроницаемый. — Говорила по прежнему спокойно, да и взгляд оставался по прежнему такой же непроницаемый. — Или сиди, чëрт уже с тобой.

Унтер-офицер медленно поднял голову, и в полумраке глаза блеснули странной, почти болезненной усмешкой. — Чёрт со мной, значит? — он откинулся на спинку стула, простыня съехала с плеча, открывая бледную шею и след от старого шрама возле ключицы. — Ты смелая или глупая. Я ещё не решил. — Бросил взгляд на закрытую дверь, потом снова на неё. — Но знаешь что? Я посижу. — Взял кочергу и лениво поворошил угли, хотя те и так горели ровно. — Не из-за тебя, а только из-за дождя. — Помолчал, потом добавил тише, не глядя на неё: — Фридрих… Он тоже был в пехоте?

Вопрос повис в воздухе — не агрессивный, даже не любопытный.

— Нет, он был простым солдатом, не знаю лучше это пехоты или нет. — сухо ответила медсестра, встав в более удобную позу, смотря в сторону окна, наблюдая, как стекают тяжёлые капли.

— Простой солдат, — повторил Ганс, словно размышляя. — Их всегда больше всех. И гибнут они первыми. — кивнул, больше себе, чем ей. В комнате снова стало тихо, да только уголь потрескивал. Бросил кочергу, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Лицо в свете печи казалось усталым, обветренным, с глубокими тенями под скулами. Мужчина молчал, потом открыл глаза и посмотрел на Ирму уже без той колючей насмешки, что была раньше. — А ты его ждала? После того, как пришло извещение?

Вопрос прозвучал слишком лично, слишком остро для случайного разговора между немцем и медсестрой их армии в оккупированном французском городке, но, кажется, и не ждал ответа, просто смотрел на её профиль, на то, как напряжённо застыли плечи.

— Письмо пришло с большой задержкой, месяца так на три, но всё равно я верила, надеялась, что это глупая ошибка, что он выжил, хотя, скорее всего я этого никогда не узнаю, уж слишком далеко. — в тоне голоса проскользнула горечь, было видно, что она скрывает эмоции, как только можно, стараясь казаться более равнодушной, чем в действительности.

— Знаешь, есть такая пустота, когда человек рядом, а его уже нет... — Офицер замолчал, словно пожалел, что сказал лишнего. Потянулся к печи, грея озябшие пальцы, и добавил уже тише: — Ты держишься лучше, чем кто-либо другой. Я это к тому, что… — снова запнулся, подбирая слова, но так и не нашёл подходящих. — Ладно, забудь, глупость сказал.

В помещении повисла неловкая пауза, никто из них не решался что-то сказать, поэтому Ганс молча встал, осторожно садясь рядом с девушкой. Ирма не отодвинулась, но и не приблизилась. Замерла, как зверь, почуявший опасность, каждый мускул напряжён, дыхание стало поверхностным. Только глаза продолжали следить за дождём, не решаясь встретиться с ним взглядом. Когда он сел рядом, тепло его тела: чужое, мужское и опасное пробилось сквозь холод, насквозь проморозивший за последние месяцы. Почувствовала запах дыма, мокрой ткани и чего-то ещё горького, солёного.

Медсестра медленно повернула голову и наконец посмотрела на него в упор. В карих глазах только серая усталость. — Ты не сказал глупость, наоборот, только правду. А правда всегда горькая. — Чуть качнулась в его сторону, может быть от усталости или намеренно. Её плечо на секунду коснулось его плеча. — Сколько ты ещё здесь будешь сидеть? — спросила уже спокойнее, почти буднично. — Утром уйдёшь? Или раньше, когда дождь кончится?

Ганс не ответил сразу. Он чувствовал тепло худого плеча через ткань рубашки, лёгкое, такое мимолётное, но такое реальное, что перехватывало дыхание. Офицер опустил взгляд на женскую руку, расслабленную, лежащую на колене. — Не знаю, — сказал наконец глухо. Поднял руку — медленно, так, чтобы она могла отстраниться, если захочет, и кончиками пальцев коснулся её запястья. Кожа была холодной, как у тех, кто слишком долго спит у открытого окна. — Ты вся замёрзла, — заметил скорее себе, чем ей.

За окном дождь всё так же монотонно шептал о чём-то своём, а в комнате, пахнущей углём, сушёными травами и чужим горем, время словно остановилось. Офицер вермахта и медсестра, сидели плечом к плечу. — Я останусь, — сказал тихо, почти шёпотом. — Если ты позволишь. — Посмотрел ей в глаза, впервые без насмешки, без превосходства, просто человек на человека.