Оккупационная любовь (гет)

Солнце, как раскалённый медный пятак, медленно поднималось над крышами Грейнджвилля, бросая длинные тени на улочки. Но для жителей этого маленького городка рассвет не приносил утешения. Немецкие войска, словно непрошеные гости, давно укоренились здесь, превратив некогда мирные дома в казармы, а поля — в стратегические точки.

Ганс был воплощением всего, что вызывало отвращение. Высокомерный до мозга костей, он смотрел на своих соседей с презрением, словно они были пылью под его сапогами. Глаза, холодные и расчётливые, всегда искали выгоду, а сердце было заполнено лишь жаждой наживы. Он не просто сотрудничал с оккупантами — он был будто верный пёс, готовый выполнить любое поручение, лишь бы получить свою долю.

Его любимым занятием были операции по контрабанде. Не той, что спасает от голода, а той, что грабит. Он с радостью участвовал в рейдах, где немецкие солдаты под чутким руководством выгребали последние запасы из амбаров и погребов. Он видел страх в глазах стариков, отчаяние матерей, но это лишь распаляло его. Знал, что эти продукты, эти вещи, которые он помогал отбирать, принесут ему звонкую монету, а кому-то другому — голодную зиму.

Однажды, когда солнце ещё было высоко в небе, Ганс стоял на краю деревни, наблюдая, как немецкий грузовик, набитый мешками, медленно отъезжает. Рядом с ним стоял молодой солдат, его лицо было бледным, а взгляд — потерянным.

— Хорошая добыча, господин унтер-офицер? — спросил молодой солдат, голос едва слышался, заглушаемый ветром. Он стоял рядом с Гансом, который осматривал мешки с зерном, конфискованные у местных жителей, торопившихся погрузить их в ещё одну машину.

Офицер усмехнулся, глаза блеснули холодным, расчётливым огнём. — Лучше, чем ты можешь себе представить, мой мальчик. Скоро мы будем есть хлеб, а эти деревенские собаки будут грызть кости, и то если они будут.

В этих словах не было ни тени сожаления, лишь откровенное презрение к тем, кого он считал низшими. Он — один из тех, кто пришёл сюда не только с оружием, но и с непоколебимой верой в своё превосходство.

В этот момент из-за угла фермы Морто, что стояла чуть поодаль, вышла Ирма — девушка-медик из гарнизона. Её короткие тёмные волосы были собраны назад, некоторые пряди спадали на лицо, а строгая серая форма подчёркивала хрупкость фигуры. Ганс уже давно сох по ней, его взгляд невольно притягивался к ней всякий раз, когда она появлялась в поле зрения. Он пытался привлечь внимание этой дамы, но Ирма, казалось, не замечала его усилий, оставаясь холодной и отстранённой.

Появление девушки заставило унтер-офицера на мгновение забыть о зерне и о своих планах. Выпрямившись, он поправил форму и попытался придать своему лицу более уверенное выражение.

Но Ирма, даже не взглянув в его сторону, направилась к небольшой группе солдат, которые уже ждали её у полевого госпиталя.

Ганс почувствовал укол досады. Человек, обладающий властью, но перед этой девушкой чувствовал себя беспомощным мальчишкой. — Что ж, — пробормотал офицер, возвращаясь к мешкам с зерном, — всему своё время. Сначала хлеб, потом всё остальное...

Несмотря на жестокое время, солнце уже который день светило очень ярко, возвышаясь над городком. Его лучи, казалось, пронизывали даже самые тёмные уголки, пытаясь развеять мрак, окутавший мир. Медленно наступал вечер, окрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного, предвещая скорое появление звёзд.

Вот Ирма идёт по улице, её шаги легки и уверенны, несмотря на усталость, накопившуюся за день. Она возвращалась домой после долгой смены в полевом госпитале, где каждый день был борьбой за выживание. Её волосы, тёмного цвета, как всегда слегка растрёпаны, а на лице — следы усталости. Краузе хоть и молода, но уже успела познать горечь потерь и тяжесть труда.

Вдруг донёсся знакомый, назойливый голос Ганса. — Эй, Ирма! Иди сюда, красавица! — крикнул он, едва удерживая смех. Его рука взметнулась в приветственном жесте.

Девушка в ответ лишь надменно хмыкнула сама себе под нос. Она знала этот взгляд, эту манеру. Игнорировать — вот единственное, что помогало сохранить остатки спокойствия. Она шла дальше, стараясь не смотреть в его сторону.

Но унтер-офицер не сдавался так просто. Усмехнувшись в ответ на её холодную реакцию, словно это было частью игры, которую он сам себе придумал, с улыбкой, которая казалась Ирме ещё более неприятной, чем обычно, он сделал несколько шагов в её сторону, ловко перекрывая ей путь. — Куда это ты торопишься? — с напускной галантностью произнёс мужчина, пронзительные голубые глаза неотрывно смотрели на Ирму. В них читался то ли вызов, то ли насмешка.

Краузе вынужденно остановилась. Скрестив руки на груди, она смотрела на него с явным недовольством. Опять придётся объяснять ему всё? Неужели он не понимает, что ей неинтересны его игры? — Ах, что тебе опять надо от меня? — её голос звучал устало, но в нём проскальзывала сталь.

Он ухмыльнулся в ответ на недовольный тон, словно наслаждаясь каждой ноткой раздражения. Мужчина сделал ещё один осторожный шаг ближе, сокращая дистанцию между ними до минимума. Встал прямо напротив неё, словно пытаясь сломить невидимую стену холодности, пробиться сквозь равнодушие. — Да так, — протянул Ганс, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая издёвка, — подумал, что ты соскучишься по мне.

Ирма лишь приподняла бровь. Соскучиться по нему? По его навязчивости и самодовольству? Это было бы смешно, если бы не так неприятно. Она смотрела на него, и в глазах отражалось лишь одно: желание, чтобы он оставил её в покое. Но Ганс, казалось, этого не замечал или, что ещё хуже, ему это было совершенно безразлично. — Подумал он? Глупость какая. Тебе-то разве есть чем думать, надо же... — зло буркнула немка, пристально смотря на него в ответ.

Ганс усмехнулся в ответ на её колкий ответ, словно наслаждаясь тем, что она наконец-то отреагировала. И снова сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними. Мужчина смотрел на неё сверху вниз с явным превосходством и уверенностью в себе. — Ого, какая дерзость, — ухмыльнулся мужчина. — Так и знал, что под этой маской холода скрывается огненный нрав. Мне это нравится.

Ирма почувствовала, как по щекам разливается жар, но не от смущения, а от раздражения. Этот мужчина, с наглой ухмылкой и самодовольным взглядом, действовал на нервы. Она не собиралась позволять ему так легко выводить себя из равновесия. — Разве что только с тобой, — ответила девушка, оттолкнув Ганса от себя. Голос был ровным, но в нём сквозила сталь. Она не стала ждать реакции, а просто пошла дальше, ускоряя шаг. Сейчас ей не хотелось с ним разговаривать, а уж тем более таким вечером.

Хмурые тучи сгущались в небе, предвещая дождь после долгих солнечных дней. Воздух стал тяжёлым, насыщенным запахом озона и приближающейся грозы. Ирма чувствовала, как настроение отражает это изменение погоды. Ей хотелось оказаться дома, в тишине и покое, подальше от этого наглого человека, который полон решимости нарушить спокойствие.

Ганс не ожидал такого поворота событий и отшатнулся назад, когда она оттолкнула его. Мужчина растерянно смотрел вслед уходящей девушке, не понимая, почему она так холодно относится к нему. Он всегда старался быть учтивым и галантным в её компании, но каждый раз получал лишь отповедь и пренебрежение. С досады Ганс крикнул ей вслед, догоняя: — Эй, подожди же! — Он догнал её, снова перекрывая путь. Мужчина пристально смотрел в её глаза, словно пытаясь прочитать мысли, но она так хорошо умела их скрывать. — Почему ты всегда так холодна ко мне? — спросил наконец, стараясь не выдать в голосе своего разочарования. — Я пытаюсь быть с тобой милым и галантным, а ты ведёшь себя так, будто я тебе противен.

— Хм, ты всё ещё задаёшься этим вопросом? Какой ты порой непробиваемый, — устало выдохнула девушка, не останавливаясь ни на минуту, продолжая идти в своём темпе, наблюдая за серостью над ними и за тем, как солнце пропадает за горизонтом. — Мы уже много раз об этом говорили, я тебе говорила и повторять не собираюсь.

Офицер слушал её слова и понимал, что Краузе права, и всё же упрямство не позволяло ему сдаться. Знал, что она не терпит его навязчивости, но всё равно снова и снова пытался добиться внимания. Мужчина бросил взгляд на небо, в которое уже медленно затекали ночные тени. — Я знаю, что ты не любишь, когда слишком приставучий, — ответил он, — но я не могу иначе. Меня словно магнитом тянет к тебе.

Говорил правду: с того самого момента, как впервые её увидел, она полностью заполонила мысли. Дерзкий нрав, холодное отношение только разжигали желание завоевать сердце, несмотря на все её попытки отбиться от него. Ганс понимал, что выглядит навязчиво, но не мог с этим ничего поделать, будто оказался полностью околдован этой холодной красотой. — Нет, нет и нет, — спокойно отвечала девушка, подходя к тусклой и небольшой гостинице с тремя этажами. — Я говорила, что ты мне не интересен.

Её голос был ровным, без единой нотки раздражения, что только ещё больше сводило Ганса с ума. Он следовал за ней уже третий день, с того самого момента, как заметил девушку в маленьком городке, а раньше-то и внимания на неё не обращал.

Офицер никак не отставал, следуя за ней. Мужчина чувствовал, как внутри разгорается злость от слов. Она не интересуется им, но всё равно продолжал держаться рядом, словно не способный сдаться. Ганс остановился напротив неё, скрестив руки на груди и нахмурив брови. Внимательно смотрел на её лицо, словно пытаясь найти ответ на вопрос: почему Ирма так сопротивляется ему. — Упёртая ты, — пробурчал скорее себе под нос, чем ей. Мужчина не ожидал такого приёма в ответ на свои старания. Раздражение начало нарастать вместе с усталостью от её отказов. — Но почему? — Почти бежал, чтобы поспевать за её неспешным шагом. — Я могу дать тебе всё, что угодно. Я могу сделать тебя счастливой!

Ирма Краузе остановилась у входа в гостиницу, повернулась к нему. Её глаза, цвета зимнего неба, скользнули по его лицу, не задерживаясь ни на секунду. — Счастье не покупается. И ты не можешь дать мне то, чего у меня нет. — С этими словами она вошла в старую гостиницу Грейнджвилля, оставив его стоять на улице, под моросящим дождём.

Дверь, тяжёлая, из тёмного дерева, медленно закрылась за ней, отрезая его от мира. Ганс слышал, как внутри звякнул колокольчик, оповещая о приходе нового постояльца, и этот звук показался ему невероятно громким в наступившей тишине. Стоял так ещё долго, не двигаясь, не пытаясь укрыться от дождя. Капли стекали по его лицу, по воротнику кителя, проникая под рубашку, но он не чувствовал холода. Внутри него бушевала буря, сметая всё на своём пути.

«Счастье не покупается», — эхом отдавались в голове её слова. Человек, который мог заполучить себе всё что угодно, столкнулся с тем, что недоступно. Предлагал ей себя, свою любовь, свою преданность. Но она отказалась. «И ты не можешь дать мне то, чего у меня нет». Что же это было? Чего у неё не было, что он не мог ей дать? Перебирал в уме все возможные варианты, но ни один из них не казался ему верным. Свобода? Она была свободна. Независимость? Она всегда была независима. Любовь? Он был уверен, что любил её.

Ганс провёл рукой по лицу, стирая капли дождя. В голубых глазах отражались огни старых фонарей, размытые дождём. Он чувствовал себя опустошённым, словно выжатый лимон, после долгих часов бесплодных размышлений. Пронзительный взгляд скользил по фасаду старого здания, где в одном из окон, на третьем этаже, зажёгся тусклый огонёк лампы. По водосточной трубе, сбоку от карниза, стекала вода от усиливающегося дождя, создавая монотонную, убаюкивающую мелодию.

Унтер-офицер стоял так, наверное, минут десять, не двигаясь, не чувствуя холода, не замечая, как промок насквозь, до нитки. Мысли были тяжёлыми, и каждая из них тянула вниз. Огонёк в окне мерцал, словно подмигивая ему. Ганс поднял голову, вглядываясь в это маленькое пятнышко света. И вдруг, словно вспышка молнии, в голове мелькнула идея. Она была дерзкой, безумной, почти невыполнимой...

Ганс замер, не в силах сразу осознать всю дерзость только что пришедшей мысли. Идея, родившаяся из мерцания огонька и монотонного шума дождя, показалась ему настолько чуждой, словно принадлежала кому-то другому, но в то же время она пульсировала в висках с пугающей ясностью.

Он перевёл взгляд с окна на водосточную трубу. Дождевая вода сбегала по её шероховатой поверхности, и в свете фонарей было видно, что кое-где металл покрыт пятнами ржавчины, а крепления к стене выглядят надёжными, но старыми. Мысль лихорадочно работала, прикидывая расстояние, угол наклона, риски. До карниза третьего этажа было метров двенадцать, не больше. Труба, судя по всему, чугунная, с литыми соединениями — если не подведёт, выдержит.

Ганс глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Опустошённость от бесплодных размышлений сменилась ледяной, концентрированной решимостью. Он оглянулся — улица была пустынна. Лишь дождь и танцующие в лужах блики света.

Унтер-офицер медленно, стараясь не создавать лишнего шума, подошёл к трубе. Провёл рукой по влажному металлу, проверяя надёжность первого стыка на уровне груди. Чугун был холодным и скользким. Он понимал, что это безумие. Что форма, намокшая шинель и тяжёлые сапоги — не лучшая экипировка для подобного восхождения. Что если его увидят, то военный трибунал обеспечен.

Но огонёк в окне всё горел, маня и дразня. В нём была тайна. А может быть, и ответ.

Стиснув зубы, Ганс ухватился за трубу обеими руками, нащупал ногой первое крепление и, подтянувшись, оторвал подошвы от мокрого тротуара. Мышцы взвыли от неожиданного напряжения. Мокрые перчатки скользили. Он двигался медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как под тяжестью тела вибрирует старый металл. Каждый звук — скрежет подошвы о скобу, тяжёлое дыхание — казался ему оглушительным в ночной тишине.

Первый этаж. Второй. Руки начало сводить от усталости, сердце колотилось где-то в горле. Вода затекала за воротник, но он перестал замечать это. Была только цель и ненадёжная опора под пальцами. Вот и третий этаж. Окно с тусклым светом было всего в метре слева от трубы. Ганс, зацепившись ногой за карнизный выступ, медленно перенёс вес, одной рукой вцепившись в трубу, а другой нащупывая шероховатую стену.

Дождь всё никак не хотел стихать, униформа стремительно намокала под тяжёлыми каплями, но это не останавливало Ганса, он старался двигаться бесшумно, хоть это получалось с большим трудом, но вот наконец-то унтер-офицер добравшись до цели, вцепился одной рукой в водосточный желоб, а второй оперся о железный подоконник. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум дождя. Он прильнул к мокрому стеклу, пытаясь разглядеть комнату сквозь пелену дождя и запотевшее изнутри окно.

Комната была залита теплым светом керосиновой лампы. Простая, почти спартанская обстановка: узкая кровать, застеленная серым одеялом, деревянный стол, заваленный бумагами, платяной шкаф у стены. На спинке стула висела женская кофта. Взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках знакомого силуэта.

Ганс осторожно, стараясь не потерять равновесие на скользком карнизе, перенёс вес на левую руку, а правой потянулся к оконной раме. Старое дерево, краска облупилась, щеколда. Он видел её отсюда — тонкий металлический язычок, удерживающий створку закрытой. Если подцепить ножом...

Дождь хлестал по лицу, заливая глаза. Офицер моргнул, стряхивая воду, и в это самое мгновение Ирма подняла голову от бумаг. То ли почувствовала взгляд, то ли её насторожил скрип карниза под ногой незваного гостя. и тут мужчина чуть не упал вниз, карниз под ударом громко отдал эхом. Девушка резко обернулась, схватив ружьё.

Но тот успевает открыть окно и ввалиться внутрь как раз в тот момент, когда девушка хватается за оружие. Тогда они оказываются в одной комнате: мокрый, обессиленный унтер-офицер и медсестра, которая явно не ждала гостей.

— Ты!? Ты идиот! — зло крикнула Ирма, смотря на насквозь промокшую одежду напарника, крепко сжимая ствол.

— Опусти ружьё, дорогая — выдохнул Ганс, прислоняясь спиной к мокрой стене. — Я не враг.

— Ты чуть карниз не обрушил! — повторила она, но ствол дрогнул. В глазах плескалась смесь ярости и чего-то ещё. Испуга? Облегчения? — Какого чёрта ты лезешь в окна посреди ночи, под дождём, когда у людей есть двери?

— Дверь бы не открыли, — хрипло усмехнулся офицер, с трудом удерживаясь на ногах. Колени дрожали, то ли от напряжения, то ли от холода. — А мне нужно было увидеть тебя.

Ирма медленно опустила ружьё, но не выпустила его из рук. В комнате пахло керосином, сухими травами. Шагнула ближе, всматриваясь в чужое лицо: бледное, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с синими тенями под глазами. — Ты весь дрожишь, — сказала уже тише. — И, честно, похож на покойника.

— Спасибо, — выдохнул Ганс, показывая зубы в улыбке. — Ты всегда умела подбодрить.

Медсестра резко развернулась, бросила ружьё на кровать — незаряженное, он заметил это, выдохнув с облегчением. Женщина уже подошла к печке, заскрежетав заслонкой, подбросила углей. — Раздевайся, — бросила через плечо. — Простыню с кровати снимешь, высохнешь. И не смотри на меня так. Расскажешь, зачем рисковал шеей, когда согреешься. Если это опять одна из твоих авантюр, Ганс, я сама пристрелю тебя из своего ружья. или убью прикладом.

Ганс послушно стянул промокший китель, бросив его на пол рядом с сапогами. Рубашка под ним тоже была мокрой насквозь, прилипала к телу, и он принялся за пуговицы дрожащими пальцами — от холода или от напряжения, сам не понял бы. Ирма, не оборачиваясь, возилась у печки, засыпая уголь в горячее нутро.

— Простыню сказала, — напомнила она, когда услышала, что он замешкался. Пальцы плохо слушались, когда он принялся расстёгивать ремень. Ирма, не оборачиваясь, кивнула на кровать: — Снимай, не стесняйся. Я медсестра, видела мужчин и в более жалком виде.

— Обижаешь, — хмыкнул он, стаскивая сапоги. Вода хлюпала в них так, будто выловил со дна реки. — Я всегда выгляжу героически, даже когда мокрый как крыса.

Она наконец обернулась, уперев руки в бока. Глаз у неё дёрнулся — то ли от смеха, то ли от злости. — Герой, который лезет в окно к девушке посреди ночи, потому что ему лень воспользоваться дверью. Садись к печке, быстро. И говори. Почему ты не мог прийти, как нормальный человек, в десять утра?

Ганс шагнул к кровати, сорвал серое солдатское одеяло, а под ним простыню. Стянул через голову рубаху, оставшись по пояс голым, и торопливо закутался в холодную, пахнущую крахмалом ткань. Простыня была узковата, но лучше, чем ничего. Он опустился на стул — тот самый, на спинке которого висела женская кофта — и только тогда позволил себе закрыть глаза на секунду. В ушах всё ещё стоял грохот карниза, а под ногами будто качалась пустота.

— Угли разгораются, — сказала девушка, наконец поворачиваясь. — Минут десять — будет тепло. — Скрестила руки на груди и прислонилась к печке, разглядывая его — мокрые волосы, прилипшие ко лбу, бледное лицо с синевой под глазами, простыню, накинутую на голые плечи. — Похож на привидение, — заметила беззлобно. — Только зубы скалишь как волк.

— Это от холода, — усмехнулся Ганс. — И от радости, что ты не выстрелила.

— Ружьё, между прочим, не игрушка. — Ирма кивнула на кровать. — Ты заметил, да? Незаряженное. Я патроны в тумбочке держу, на случай, если забыл, как я к гостям отношусь.

Он помолчал, растирая ладонями замёрзшие предплечья через ткань простыни.

— Опять не бережёшь себя, — подошла, накинула мужчине на спину сухое одеяло. — Садись ближе к огню. — Опустилась на корточки перед печкой, подбросила ещё угля. Огонь лизнул свежее топливо, комната наполнилась треском и теплом. Ганс смотрел на её затылок, на выбившиеся из причёски пряди волос.

Ганс смотрел на языки огня, потом подняв взгляд осматривая комнату, заметив на полке одну фотографию в рамочке, это был мужчина средних лет, судя по форме — солдат. В уголке скромная подпись от руки: "Фридрих — любимый муж 1943". Офицер удивился, Ирма никогда не говорила, что была замужем.

Медсестра проследила за пристальным взглядом мужчины и замерла. Рука, под бросившая уголь, на секунду зависла в воздухе, а затем девушка медленно выпрямилась, плотно закрывая заслонку печки. В комнате стало тихо, только дождь монотонно барабанил по подоконнику, да потрескивали угли. — Не спрашивай, — сказала она глухим тоном, не оборачиваясь.

Тот молчал в ответ. Тонкая простыня на плечах уже начинала немного согревать, но внутри вдруг стало холоднее, чем минуту назад на карнизе. Офицер перевёл взгляд на фотографию: мужчина с усталыми глазами, такими же, как у неё сейчас. Та же порода — те, которых так любит Германия, жилистые, светловолосые. — Я и не спрашиваю. Ты можешь хранить свои тайны, у каждого они есть. — почему-то послышалось пренебрежение к этому человеку на фотографии. — Но могла бы сразу сказать, я бы не тратил своё время на тебя.

Та резко обернулась, и в карих глазах блеснуло что-то, похожее на боль, смешанную с горечью, сделала шаг к нему, сжимая в пальцах край майки. — Не тратил время? — повторила, и голос дрогнул. — Ты думаешь, я просила тебя смотреть на меня? Думаешь, Фридрих был таким же, как вы все? — Замолчала на мгновение, а потом добавила почти шёпотом, глядя на фотографию поверх плеча Ганса: — Он не вернулся из-под Сталинграда. И не потому, что хотел воевать, а потому, что не мог отказать. Как и многие из вас. Только вы, живые, почему-то считаете, что имеете право судить мёртвых.

Ганс не пошевелился. Только уголок тонких губ дёрнулся, когда услышал последние слова.

— Ты ничего не тратил. — продолжила Ирма, положив руки на бока. — Ты просто здесь, теперь, если хочешь уйти. Вон, дверь открыта и я не держу. непроницаемый. — Говорила по прежнему спокойно, да и взгляд оставался по прежнему такой же непроницаемый. — Или сиди, чëрт уже с тобой.

Унтер-офицер медленно поднял голову, и в полумраке глаза блеснули странной, почти болезненной усмешкой. — Чёрт со мной, значит? — он откинулся на спинку стула, простыня съехала с плеча, открывая бледную шею и след от старого шрама возле ключицы. — Ты смелая или глупая. Я ещё не решил. — Бросил взгляд на закрытую дверь, потом снова на неё. — Но знаешь что? Я посижу. — Взял кочергу и лениво поворошил угли, хотя те и так горели ровно. — Не из-за тебя, а только из-за дождя. — Помолчал, потом добавил тише, не глядя на неё: — Фридрих… Он тоже был в пехоте?

Вопрос повис в воздухе — не агрессивный, даже не любопытный.

— Нет, он был простым солдатом, не знаю лучше это пехоты или нет. — сухо ответила медсестра, встав в более удобную позу, смотря в сторону окна, наблюдая, как стекают тяжёлые капли.

— Простой солдат, — повторил Ганс, словно размышляя. — Их всегда больше всех. И гибнут они первыми. — кивнул, больше себе, чем ей. В комнате снова стало тихо, да только уголь потрескивал. Бросил кочергу, откинулся на стуле и прикрыл глаза. Лицо в свете печи казалось усталым, обветренным, с глубокими тенями под скулами. Мужчина молчал, потом открыл глаза и посмотрел на Ирму уже без той колючей насмешки, что была раньше. — А ты его ждала? После того, как пришло извещение?

Вопрос прозвучал слишком лично, слишком остро для случайного разговора между немцем и медсестрой их армии в оккупированном французском городке, но, кажется, и не ждал ответа, просто смотрел на её профиль, на то, как напряжённо застыли плечи.

— Письмо пришло с большой задержкой, месяца так на три, но всё равно я верила, надеялась, что это глупая ошибка, что он выжил, хотя, скорее всего я этого никогда не узнаю, уж слишком далеко. — в тоне голоса проскользнула горечь, было видно, что она скрывает эмоции, как только можно, стараясь казаться более равнодушной, чем в действительности.

— Знаешь, есть такая пустота, когда человек рядом, а его уже нет... — Офицер замолчал, словно пожалел, что сказал лишнего. Потянулся к печи, грея озябшие пальцы, и добавил уже тише: — Ты держишься лучше, чем кто-либо другой. Я это к тому, что… — снова запнулся, подбирая слова, но так и не нашёл подходящих. — Ладно, забудь, глупость сказал.

В помещении повисла неловкая пауза, никто из них не решался что-то сказать, поэтому Ганс молча встал, осторожно садясь рядом с девушкой. Ирма не отодвинулась, но и не приблизилась. Замерла, как зверь, почуявший опасность, каждый мускул напряжён, дыхание стало поверхностным. Только глаза продолжали следить за дождём, не решаясь встретиться с ним взглядом. Когда он сел рядом, тепло его тела: чужое, мужское и опасное пробилось сквозь холод, насквозь проморозивший за последние месяцы. Почувствовала запах дыма, мокрой ткани и чего-то ещё горького, солёного.

Медсестра медленно повернула голову и наконец посмотрела на него в упор. В карих глазах только серая усталость. — Ты не сказал глупость, наоборот, только правду. А правда всегда горькая. — Чуть качнулась в его сторону, может быть от усталости или намеренно. Её плечо на секунду коснулось его плеча. — Сколько ты ещё здесь будешь сидеть? — спросила уже спокойнее, почти буднично. — Утром уйдёшь? Или раньше, когда дождь кончится?

Ганс не ответил сразу. Он чувствовал тепло худого плеча через ткань рубашки, лёгкое, такое мимолётное, но такое реальное, что перехватывало дыхание. Офицер опустил взгляд на женскую руку, расслабленную, лежащую на колене. — Не знаю, — сказал наконец глухо. Поднял руку — медленно, так, чтобы она могла отстраниться, если захочет, и кончиками пальцев коснулся её запястья. Кожа была холодной, как у тех, кто слишком долго спит у открытого окна. — Ты вся замёрзла, — заметил скорее себе, чем ей.

За окном дождь всё так же монотонно шептал о чём-то своём, а в комнате, пахнущей углём, сушёными травами и чужим горем, время словно остановилось. Офицер вермахта и медсестра, сидели плечом к плечу. — Я останусь, — сказал тихо, почти шёпотом. — Если ты позволишь. — Посмотрел ей в глаза, впервые без насмешки, без превосходства, просто человек на человека.

На земле ещё блестели лужи — серые, зеркальные, в них отражалось низкое утреннее небо. Вчерашний дождь кончился только под утро, и воздух теперь был прозрачным, холодным и чистым, как родниковая вода. Ганс стоял у крыльца в своём кителе, накинутым на плечи, сжимал в пальцах несколько жёлтых одуванчиков, скромных, почти нелепых среди этой военной серости. Он не знал, зачем сорвал их, шёл по городу, увидел у забора, да сорвал.

Девушка вышла на крыльцо, остановилась на верхней ступеньке, кутаясь в старую шаль, смотрела на одуванчики, потом на его лицо, с тенями под глазами, но какое-то другое, без той маски, которую тот носил вчера вечером. — Это мне? — спросила Ирма с лёгкой хрипотцой, притворяясь, что не понимает, кому ещё могут быть предназначены полевые цветы в руках немецкого офицера посреди оккупированной Франции.

Ганс молча протянул букетик. Лепестки дрожали на ветру, и один оторвался и полетел в лужу. — Они некрасивые, — сказал неловко. — Но других не было.

Ирма взяла цветы. Пальцы их встретились на секунду, но теперь она не отводила взгляда. — Спасибо, — протянула девушка. — Они неплохие. —Взяла цветы, проводя пальцами по нежным стеблям, по жёлтым лепесткам, ещё влажным от утренней росы. На мгновение губы дрогнули в улыбке, помедлив, добавила: — За цветы спасибо, но нет. Я не хочу обманывать, что у меня есть к тебе чувства.

Офицер замер, слова упали между ними тяжёлыми камнями, разбивая хрупкую тишину утра. Он медленно опустил руку, которая всё ещё тянулась к ней после того, как она забрала цветы, и сжал пальцы в кулак. — Как скажешь... — ответил грубоватым тоном, разворачиваясь, да уходя, полковник фон Кригер, уже собирал гарнизон.

Медсестра осталась стоять на пороге, сжимая в руке одуванчики. Лишь смотрела ему вслед: на прямую спину, на тёмный мундир, перекинутый через руку, на то, как он уверенно, не оглядываясь, шагает по мокрой траве к калитке. Хотела окликнуть его, сказать что-то, может быть, "постой" или "вернись", но губы не слушались. Только пальцы сильнее сжали стебли, и один одуванчик надломился, уронив жёлтый цветок к её ногам.