La Symphony d'Esther (джен)

У меня есть ритуал. Люди его не замечают, потому что ритуалы — это сексуальная интимность предметов: мазок, запах, треск старой кисти, которую ты бережешь, как секрет, и таит запах чужой жизни. Виви всегда смеялaсь, когда я говорила о «последнем слое», но смеяться можно только там, где нет крови памяти. Я не люблю говорить о провалах памяти вслух; речь людей слишком боится собственных пустот и лезет туда как плохой врач, пытаясь заклеить стерильной вуалью.

В тот вечер я готовила себя дольше обычного. Палитра была собрана по модулю: тёмные смеси, как густой суп; краски, от которых пахнет железом и огнём. Я не позволяла Виви видеть всё — у нас свои границы: она — моя защита от глаз ночи, а я — её напоминание, что мир еще может выглядеть красиво, даже если он болеет. Её руки работали быстро, с мелкими прикосновениями, подтягивая платок, фиксируя бретели, придавая лицу нужный оттенок усталости. Она прикоснулась к моему виску, и это было как подстраховка для старого кода —-«не теряй себя в толпе».

— Мама опять писала? — спросила Виви, когда я смазывала губы специально тусклой помадой, чтобы не отвлекала от цвета роз на холсте.

Слово «мама» имеет у меня несколько значений: предупреждение, обвинение, щит. Габриэлла Брайт всегда говорила, что я слишком много драматизирую. Мортан — был склонен ставить диагнозы, которые звучали как приговоры, больше философские, чем медицинские. Я не говорила о их мнениях вслух; зачем раздувать старые искры? Но память периодически подводила меня — я вставала утром и теряла крошки событий, как будто они выпали из корзины. Когда это случалось, я чувствовала, что кто-то другой тихо стирает страницы в моей тетради.

— Проблемы бывают, — ответила я ровно. — Иногда я теряю полосы времени. Но это не мешает мне видеть, когда люди прячут свои лица.

Виви перегнулась, словно изучая карту с трещинами: она знала, как я люблю скрытое. Её голос был мягок.

— Будь осторожна. Они не всегда смотрят только с восхищением.

Её слова были не предостережением, а напоминанием, и в нем я услышала то, что обычно чувствую как тлеющее предчувствие: мир умеет быть любопытным и жестоким одновременно. Я надела пальто — тяжелый бархат, старый, как вечный грех — и заколола волосы так, чтобы они не мешали рукам. Эти мелочи — подготовка к сцене внутри сцены.

Мы шли в театр, и по дороге я думала о картинах. Они всегда начинались с правды, а затем я добавляла слой, который делал их ближе к настоящему. Люди видят только готовую работу. Они не видят рук, которые трясутся, когда я снимаю маску со мира. Они не слышат внутри себя то, что я слышу: скрип, лай, дыхание — звуки, которые позже станут тоном холста.

В зале было много свечей, и свет их был неравномерным, как память: в некоторых местах яркий, а в других — пустота. Люди улыбались, сюжетами обменивались фразами — все играли в театр того, кем хотят казаться. Мне нравилось смотреть на их маски: как они ложатся, какие морщины делаются при притворной радости. Виви шла рядом, и я чувствовала в ней ту крепость, о которой говорила раньше — тихую, но не без усилия.

Когда он подошёл — мне было любопытно, но не более того. Он держал себя так, как будто давно решил, что будет наблюдать, но не вмешиваться. Это было приятно: редкий кандидат на наблюдателя умен и терпелив. Его голос был мягким, и в нем не было официальности, только человеческая теплота, которая, если её не видеть сквозь призму недоверия, могла обмануть даже лезвие.

— Я видел твои работы, — сказал он. — Они не отпускают меня.

Я посмотрела на него и не сказала правды: не потому, что скрывала, а потому, что правда требует сцены, а сейчас она еще не сформирована. Я говорю людям частями: немного правды, немного тьмы, и оставляю место для фантазии. Это выгодно: люди затем сами дорисуют то, что им хочется увидеть.

Я ответила тихо, но поблагодарила, ради "вежливости".

Он улыбнулся так, будто согласился играть по моим правилам. Был в нём взгляд, который мог стать чем угодно — поклонником, коллекционером, светским охотником за чувствами. Он был здесь и не требовал, и это было началом его привлекательности. Я разрешила ему быть частью этой ночи — не потому, что ищу защиты, а потому что хочу посмотреть, как он выдержит свет и запах, насколько глубоко он зайдёт в тьму, прежде чем отступит.

Мы говорили немного, слишком мало, чтобы залезть в корень. Его вопросы были аккуратны; его молчание — изучающе. Он предложил проводить меня до выхода с таким вниманием, что в нем не было вызывающей напора. Я согласилась. Маленькое путешествие. Маленькая проверка.

Мы шли по коридору с картинами, чьи глаза на холстах казались живее, чем некоторые живые люди. Лиам говорил о деталях — не о шоках, а о том, как её работы работают на званках людей. В его голосе было что-то, что можно было бы назвать уважением. Я слушала и думала о следующем холсте — о следующем слое, о следующем акте, который в один день станет только цветом и шлифом.

Внутри меня шевельнулась вторая — тихая, аккуратная, деловитая. Я ещё не называла её вслух; это было не время. Но в ту ночь я чувствовала, что где‑то уже началась работа, и Лиам Мёрфи — не знающий — станет частью спектакля, о котором мы договоримся позже, только если он проведёт ночь достаточно долго, чтобы понять, что смотрит — риск.