Полная регенерация (джен)

Дни без Энжи стали похожи на стенки камеры — белые, ровные, без различимых краев.

Он перестал пытаться. Это случилось не сразу и не в один момент — просто в какой-то день он обнаружил, что слова «вспоминайте, вы вспомните» больше не возвращаются к нему, что они стали чем-то вроде давнего звука, который угас и уже не слышен.

Он позволил себе предполагать, что, возможно, Энжи и не было вовсе. Регенерационная среда, препараты, которые вводили в инжектор, — все это, конечно же, влияло на сознание. Измененное восприятие, галлюцинации — побочные эффекты, о которых ему никто не говорил, но они были возможны. Женщина с бейджем. Слова о памяти, которая лжет. Оби-Ван в темноте. Возможно, все это производил его собственный мозг, перегруженный болью и однообразием.

Врачи — разные — появлялись и пропадали, здоровались, рассказывали о прогрессе — ровно, профессионально, именно столько, сколько нужно. Он слушал. Иногда смотрел на их лица. Иногда не смотрел.

Люк и Лея приходили каждый день. Он просыпался, когда они приходили, — это тоже стало рефлексом, что-то в нем реагировало на их присутствие раньше, чем он успевал осознать. Был день, когда Лея снова пришла одна. Стояла у стекла дольше обычного. Он смотрел на нее и думал о том, как она держит голову — прямо, высоко, с усилием, которое вошло в привычку и оттого перестало быть усилием. Это было знакомо — настолько, что он отвел взгляд первым.

Как-то утром ему объявили, что теперь часть времени он будет проводить вне камеры. Врач объяснял спокойно и скучно: кровать с куполом, поддерживающим влажность и уровень кислорода, сначала лишь несколько минут, потом дольше, периоды будут понемногу увеличиваться. Потом — то же самое уже без купола. Постепенно. Медленно. Это важно — медленно.

— Будет некомфортно, — сказал врач. — Особенно первое время.

Это было, несомненно, профессиональным эвфемизмом, он умел читать такие слова. Но когда его первый раз вынули из камеры — именно вынули, как безвольную вещь, — он тут же понял, насколько скромнее реальных ощущений оказалось это самое «некомфортно».

Кожа горела — абсолютно вся, целиком, как будто воздух был острым и раскаленным и впивался во все клетки сразу. В полубреду ему постоянно мерещился Мустафар, тогда он, не имея уже никаких сил взять тело под контроль, стонал и метался на кровати, врачи увеличивали дозу препаратов. Купол держал влажность, но новорожденная ткань реагировала как безумная на все подряд, от изменения температуры до гравитации. Легкие хрипели. Он слышал и чувствовал этот хрип изнутри — нездоровый, влажный звук. Тело напрочь разучилось работать само по себе, без дополнительных устройств и приспособлений, и сейчас с огромным трудом вспоминало, как это делается.

Но все же он умел примиряться с болью — один из немногих навыков, не потерявших актуальности. Боль была знакома, благородна и честна. Боль говорила: ты все еще существуешь.

Куда хуже была тошнота. Она не была ни честной, ни благородной и накатывала без предупреждения, не реагируя на попытки ее подавить или игнорировать, не поддаваясь никакой дисциплине. Каждая попытка медиков ввести через зонд протеиновую смесь заканчивалась одинаково — быстро и унизительно. С водой дела обстояли лучше, но тоже ненадежно. Из предателя тело сделалось откровенным врагом и наотрез отказывалось принимать то, что ему давали. Это было — он нашел слово только через несколько дней — оскорбительно. Не больно. Оскорбительно.

Дроиды убирали. Врачи меняли трубки. Никто не комментировал.

Потом эти вылазки наружу стали даваться легче. Он лежал, смотрел в потолок сквозь прозрачный свод купола, ни о чем конкретном не думал, просто давал коже гореть и легким хрипеть — это было расписанием на ближайший час, два часа, три часа.

Однажды у него как будто что-то вспыхнуло в груди. Импульс. Рука машинально дернулась туда. Он не принимал решения, рука просто сделала это сама — схватилась за ткань госпитального одеяния, смяла ее в кулаке, — и он несколько секунд лежал, не понимая, что произошло. Потом понял.

Рука. Его новая правая рука. Не бионический протез, не скафандр.

Боль пришла секундой позже — острая, двойная: болела рука, которая еще не знала никакой нагрузки, болела кожа на груди, которую он расцарапал. Он разжал пальцы, посмотрел на ладонь — бледную, слабую, расчерченную венами и сосудами. С остальными конечностями пока что контакта не было. Но эта рука действовала, двигалась, она была настоящей, его собственной. Живой.

Все это изматывало так, как ничто не изматывало его давно.

Купол, без купола, есть, не есть, дышать, не дышать, рука, которая двигается, кожа, которая горит, — к вечеру он чувствовал себя вычерпанным без остатка. Мысль о том, чтобы что-то там вспоминать, казалась идиотской до предела.

Иногда в темноте появлялся Оби-Ван, но они больше не разговаривали.

Когда пришла Энжи, он услышал ее раньше, чем увидел. Узнал шаг — быстрый и точный. Потом она приблизилась, и он подумал, что, наверное, все-таки Энжи не была галлюцинацией: у нее появились чуть заметные круги под глазами.

Она поздоровалась, проверила датчики. Влила препарат в трубку. Привычно, методично, как будто была здесь вчера. Как будто не пропадала столько дней.

Потом она подошла еще ближе и посмотрела ему в глаза. Что-то в этом взгляде было не медицинским, не сугубо профессиональным. Она смотрела не на пациента.

Он приподнял руку — ту самую, правую — в каком-то жесте, смысла которого не понял сам. Она посмотрела на руку. Потом снова на него.

— Когда вокруг тьма, — сказала она, — глаза ничего не видят.

Голос был тем же — ровным, деловым, как будто она продолжала свои медицинские сводки о его состоянии.

— Когда вокруг свет, который слепит слишком ярко, глаза тоже ничего не видят. Легко перепутать. Легко заблудиться. — Она вздохнула. — Легко забыть. Вспоминайте. Вы вспомните.

Следующие несколько дней Энжи снова не приходила. Он пытался куда-то дотянуться, пробиться, но так и не понял, что нужно искать.

Видение обрушилось неожиданно.

Он одновременно узнавал и не узнавал этот коридор — вроде бы это была первая Звезда Смерти, но что-то отличалось, он не успел разобраться, что именно. Потому что Оби-Ван стоял прямо перед ним — в джедайском светлом плаще (он помнил этот плащ), убрав оружие. Спокойно, без напряжения, не ожидая удара или безоговорочно приняв его неизбежность.

В своей собственной руке он увидел световой меч.

Синий.

Синий.

Когда он ударил, гудящий клинок прошел сквозь пустой плащ — без сопротивления, без тела, только ткань, — и плащ медленно осел, собрался на полу бесформенной кучей, сохраняющей на секунду очертания человека, которого в плаще не было.

И тогда — что-то прорвалось. Не снаружи, внутри. Где-то в том месте, где горело, когда рука сжалась на груди. И видение задрожало, стало растворяться, утекать в этот прорыв, и у него в голове колотилась по кругу одна и та же мысль: подожди, подожди, этого не было, ведь этого не было, я не понял, что это было, я не знаю, что это было.

Датчики в камере зашкалило. Он слышал высокий, тревожный писк со всех сторон, сразу несколько тонов одновременно, и гул среды изменился, и дроиды, и голоса снаружи, быстрые шаги, несколько пар сразу — кто-то что-то говорил, обрывисто и беспокойно, как будто отдавал приказы, и в трубки вошло что-то холодное и моментальное. Он пытался удержать — плащ, синий клинок, что-то, что только что прорвалось, — но удержать не получалось. Темнота пришла раньше, чем он успел хоть что-нибудь.

Оби-Ван стоял в темноте. Просто молча стоял в своем светлом джедайском плаще. У Оби-Вана было выражение лица, которого он раньше не видел. Или видел, но так давно, что перестал его узнавать.

Он подошел к старику и сказал:

— Синий.

Не вопрос, просто слово.

Тот долго смотрел на него посреди темноты, потом произнес:

— Да. Синий.

Это по-прежнему не было ответом. Но чем-то это все-таки было.

Темнота оставалась темнотой, и он висел в ней, лекарства бежали по венам, где-то очень далеко затихали успокоенные датчики, и что-то, что прорвалось, было еще там — не исчезло, просто ждало своего часа.

Он не знал, что с этим делать.