Проницаемость (гет)

Признаки надвигающейся зимы становились все заметнее, особенно по утрам. Пока еще не лютый холод, но обещание холода. Воздух стал суше, резче, песок, который раньше просто шуршал по стенам, теперь бился и ссыпался вниз с новым, трескучим звуком. Энжи смотрела на термодатчик и думала, что у них есть, может быть, две недели. Или даже неделя. Потом температура упадет настолько, что дом в таком виде уже нельзя будет назвать домом, просто выстуженная коробка из камня и дерева.

В окнах и стенах обнаружилось множество щелей, и если раньше ветер смиренно топтался снаружи, то теперь через эти щели он стал пробираться внутрь и наводить свои порядки. Щели заделали, но этого было мало.

Энакин разобрал половину древней системы отопления (в процессе Кай, который, естественно, вертелся поблизости, узнал несколько новых слов), два дня чем-то гремел, что-то прочищал, что-то заделывал, потом пересобрал заново, добавив туда часть деталей с корабля, и в доме стало почти тепло. Почти.

Следующей проблемой была одежда.

Энжи перебрала контейнеры в грузовом отсеке — то, что осталось от их с Каем прежней жизни. Все, что она успела погрузить еще там, на Брентаале, в только что рухнувшей Империи, когда экстренно готовилась к перелету и транспортировке камеры. Кое-что полезное там удалось отыскать. Термоткань, пять пар огромных, но непродуваемых рабочих перчаток, две нательные системы обогрева. Комбинезоны: два ее собственных, несколько детских — впрочем, даже без примерки было понятно, что Кай вырос из каждого. Она разложила их на полу, посмотрела, прикинула — нет. Ни один не налезет.

В углу лежал еще один комбинезон. Мужской, военный, с усиленными швами на коленях и локтях. Энжи понятия не имела, как и почему он оказался среди взятых на борт вещей. В какой же лихорадочной спешке она собиралась, если притащила сюда это… Первая мысль была — сжечь. Но практичность взяла свое: если они и впрямь собираются зимовать на этой планете, не время совершать эмоциональные жесты. Это отлично сделанная вещь, удерживающая тепло. Какая разница, откуда она взялась и кому принадлежала раньше. Энакину комбинезон не подошел бы, слишком короткий. Но Кая в особенно холодные ночи можно засовывать туда целиком, как в спальный мешок.

Вечером, когда Кай уснул, они сидели за столом и сверяли данные по корабельным запасам. Рационы. Топливо. Расходники.

— Две недели, — сказала она. — Максимум. Потом мы начнем мерзнуть и голодать. Нужно было задуматься об этом раньше. Кажется, из снабжения нас бы выгнали обоих. С позором.

Энакин пролистал что-то на экране датапада.

— Ближайший крупный рынок — Кетос-II, — сказал он. — Четыре часа полета. Там есть все.

— И солдаты Новой Республики…

— Возможно. Я буду осторожен.

Она подняла на него взгляд:

— Даже не думай. Полечу я.

— Нет.

— Да. Мне легче спрятаться, ты слишком приметный. И кроме того... Ты уверен, что выбор зимней одежды для мальчишек входит в зону твоей компетенции?

Он фыркнул, покачал головой:

— Определенно не входит…

— Вот видишь. С Каем вы вроде бы ладите, один день без меня как-то переживете.

— Кстати… — Энакин огляделся, удостоверился, что Кая нет поблизости. — Когда ты была в грузовом отсеке, ему снова показалось, что он кого-то видел.

Впервые это произошло несколько дней назад. Сначала Энжи решила, что это игра. Дети придумывают воображаемых друзей, особенно одинокие дети, особенно — на пустых планетах.

— Мама, там кто-то был.

— Где, малыш?

— За домом. Там, на равнине.

Она пошла вместе с ним туда, куда он тащил ее за руку, посмотрела. Равнина была пустой — как всегда. Песок, низкие колючие кусты, линия горизонта.

— Может, зверь какой-то?

— Не зверь, — упрямо возразил Кай. — Человек. Стоял и смотрел.

Энакин дважды обследовал пространство вокруг дома.

— Ничего, — сказал он, вернувшись. — Пусто. Никаких следов.

— Кай, может, тебе показалось? — спросила Энжи мягко.

Тот повернул голову, внимательно посмотрел на нее, задумался.

— Может, и показалось. Я только глазами заметил.

Энжи и Энакин переглянулись, оба понимали, что мальчик имеет в виду.

И вот он снова заметил кого-то только глазами. И Энакин снова обошел все несколько раз — с тем же результатом.

— Я проверил возмущения в Силе… — добавил он тихо. — Но и там все спокойно.

Энжи знала: Сила тянула его — но одновременно и отталкивала. Требовала ответов, которых у него по-прежнему не было. И он предпочитал как можно реже обращаться к Силе, не прикасаться, не тревожить лишний раз, как будто надеялся, что таким образом Сила забудет о его существовании. Как, судя по всему, забыл (или сделал вид, что забыл) Галактический суд. Только этим Энжи могла объяснить тот факт, что их до сих пор не обнаружили.

На следующий день они подробно обыскали дом. Все, что можно было продать или обменять, — в одну кучу. Что нужно было оставить — в другую. В доме оказалось неожиданно много вещей: инструменты, посуда, какие-то непонятные детали механизмов, одежда предыдущих хозяев (истлевшая, бесполезная), книги на незнакомом языке.

И — голодиск. Маленький и грязный.

Энжи нашла его в щели между стеной и полом, в самом дальнем углу комнаты, где спал Кай. Формат был настолько ископаемым, что ни один проектор на корабле его не распознал.

— Рухлядь какая, — сказала Энжи, вертя диск в руках и пожимая плечами. — Может, кто-то купит. Или хотя бы скажет, что на нем.

— Бери, — сказал Энакин. — Лишним не будет. В крайнем случае потом выбросишь.

Рынок на Кетосе-II ничем не отличался от других таких же рынков. Бесконечные ряды, тысячи палаток и прилавков, дроиды, люди, существа — известные и не известные ей. Здесь можно было купить что угодно — от свежих фруктов до контрабандного оружия. Здесь никому не было дела до того, кто ты и откуда.

Впрочем, она все равно замаскировалась как смогла: самая непритязательная одежда, плащ с капюшоном, никаких украшений или чего-то еще такого, за что мог бы зацепиться взгляд. Обычная женщина, одна из тысяч. Ничего особенного.

Общегалактические кредиты были у местных не сильно в почете, но ей удалось обменять на здешние деньги то, что у нее было, — наверняка не по лучшему курсу, но вполне сносно. Большую часть привезенного на продажу хлама сплавила тоже нескольким скупщикам всего подряд. Раньше на рынках она бывала часто: Лайам не выносил шума, скоплений народа и толкотни, а разные редкие детали, металлы и ингредиенты для его экспериментов можно было достать только в таких местах. Так что у нее был опыт.

Рационы и прочую провизию она нашла быстро — дроиды погрузили ящики на корабль, пока она торговалась. Одежду — не сразу, но нашла тоже. Детские комбинезоны, на сейчас и на вырост. Два мужских (потоньше и совсем теплый, для сильных морозов) — размер и рост она прикинула на глаз, но знала, что не ошибется. Термобелье на всех, много. Еще несколько систем обогрева. Шапки из шерсти какого-то местного зверя. Одеяла, меховые накидки, обувь. Продавец не задавал вопросов. Здесь никто не задавал вопросов.

Она начала расслабляться. Кажется, все шло хорошо. К тому же ей не встретился ни один солдат. Вообще ни один.

Лавка с дроидами и разнообразными приборами была в дальнем конце рынка — туда Энжи попала в последнюю очередь, можно сказать, набрела случайно. Когда она вошла, хозяин — немолодой тви'лек с потертыми лекку и близорукими глазами — возился с разобранным дроидом-уборщиком.

— Простите, — сказала она. — Тут вот… Я не знаю, можно ли это прочитать.

Она достала голодиск. Тви'лек прищурился, взял диск, поднес чуть ли не к самому носу.

— Старый, — сказал он. — Очень старый. Таких уже лет шестьдесят не делают.

— Можно как-то узнать, что на нем?

Продавец покрутил диск в пальцах, взглянул на Энжи — оценивающе, но без враждебности. Вроде бы.

— Есть у меня кое-что в мастерской. Идем.

Мастерская была за занавеской, в глубине лавки. Энжи нырнула за ним, придерживая бластер под плащом. Она путешествовала одна с ребенком достаточно долго, чтобы знать: доверять нельзя никому. Разумеется, у нее был бластер.

Но тви'лека, кажется, действительно заинтересовала ее находка. Он перебрал несколько устройств, отбросил одно, другое, третье. Потом вытащил из ящика в углу что-то громоздкое, покрытое слоем пыли, — проектор, настолько древний, что выглядел почти музейным экспонатом.

— Попробуем.

Диск вошел в слот с тихим щелчком. Проектор загудел, мигнул, зашипел — и над ним появилось изображение.

Женщина — пожилая, с суровым лицом и седыми волосами, собранными в узел. Она смотрела прямо в камеру и говорила на языке, которого Энжи не понимала. Слова были странными, певучими, но словно спотыкающимися, с очень долгими ударениями и гортанными хриплыми согласными.

— Местное древнее наречие, — сказал тви'лек. — Его во всем секторе уже почти никто не использует. Подожди, нужен толмач.

Он вышел, но тут же вернулся с дроидом неизвестной ей конструкции под мышкой. У дроида была большая голова и округлый корпус с восемью паучьими ногами.

Запись включили с начала. Дроид слушал, склонив голову набок. Энжи ждала.

— «Зимой ветер… приносит… людей», — проскрипел тот медленно, подбирая слова. — «Очень»... нет, не «очень»... «самых... самых страшных»... или «нежелательных»… «Нельзя убегать»… «Но мы бежим»… Что-то такое. Точнее не получится, повреждено.

Женщина на записи продолжала говорить. Потом изображение мигнуло и погасло.

Тви'лек посмотрел на Энжи.

— Интересная вещь, — сказал он. — Стоит дорого.

— Хорошо, — сказала она. — Продаю.

Она летела назад и все четыре часа пути перебирала варианты. Думала, что именно расскажет о диске. И расскажет ли вообще. Может, не стоит рассказывать. Это же просто какое-то местное суеверие, убеждала она себя. Древняя запись, древнее наречие, мертвые слова мертвых людей, не имеющих к нам никакого отношения. Всем и без того непросто.

Энакин стоял рядом с домом и держал Кая на руках. Она увидела еще из кабины, удивилась, насторожилась. Это было необычно. Она опустила трап, сбежала вниз, бросилась к ним. Энакин выглядел растерянным, она никогда не видела его таким. Кай рыдал, обхватив его за шею, прижимаясь всем телом, не обращая внимания на севший рядом корабль, не видя, кажется, ни ее, ни вообще ничего вокруг.

— Что случилось?!

Кай повернул голову. Лицо — мокрое, распухшее от слез. Глаза — огромные, темные. Его трясло.

— Мам... — всхлипнул он. — Я видел папу... Я видел... Ты сказала, он больше не придет, а он пришел... Он пришел…

Зимой ветер приносит людей.

Она подняла голову. Обвела равнину взглядом.

Самых страшных. Самых нежелательных. Нельзя убегать.

Энжи протянула к сыну руки, и он перелез, вцепился теперь уже в нее и продолжил рыдать. Равнина больше не была пустой. Марек стоял вдалеке и смотрел на них. В том, что это был именно он, у Энжи не было ни малейшего сомнения.