Кровь и пепел (гет)

В кабинете было душно и слишком тихо после коридора. Учитель суетился у кулера, наполняя бумажный стаканчик, и этот звук воды почему-то раздражал Диану почти так же сильно, как собственная слабость. Она сидела на жестком стуле, стараясь держать спину прямо, хотя руки все еще мелко дрожали, а в ушах стоял тонкий, неприятный звон, как после сильного удара.

Джинсы на коленях были совершенно сухими. На ладонях не осталось грязи. Под ногтями не было ни следа земли. И все же тело помнило другое. Щеки все еще горели от ветра, волосы словно хранили на себе его резкое прикосновение, а ступни до сих пор помнили не плитку, а влажную, рыхлую почву.

Учитель протянул ей стаканчик.

— Вот, выпейте. Цвет лица мне совсем не нравится. Если через минуту не полегчает, я отведу вас к медсестре и позвоню вашим родителям.

Слово родителям подействовало мгновенно. Диана слишком ясно представила себе мать, которая примчится в школу с тем самым лицом, где тревога уже почти превращается в панику, и отца, который решит, что все дело в переезде, в стрессе, в ее упрямстве, только не в том, что на самом деле произошло.

Она быстро подняла глаза.

— Не нужно звонить. Пожалуйста. Я просто искала кабинет директора, потом резко потемнело в глазах. Наверное из-за того, что я ничего не ела с утра и не выспалась.

Учитель присел на край стола и посмотрел на нее внимательнее, словно решал, насколько можно доверять этому спокойному тону.

— Медсестра все равно была бы не худшей идеей.

— Мне уже лучше, — солгала Диана. — Честно. Просто неловко, что это случилось в коридоре.

Он вздохнул, но спорить не стал, хотя по его лицу было видно, что ему не нравится такое решение.

— Хорошо. Но только при одном условии. Если почувствуете хотя бы намек на повторение, сразу идете либо ко мне, либо в медкабинет. И да, директору уже сообщили. Так что не удивляйтесь, если он сам поднимет эту тему.

Диана медленно кивнула и только после этого отпила немного воды. Пальцы на стаканчике дрожали так заметно, что ей пришлось второй рукой прижать запястье к колену, чтобы это не бросалось в глаза.

— Кабинет мистера Вэнса дальше по коридору, вторая дверь направо, — добавил учитель. — Идите медленно. Сегодня вам совершенно не нужно никому ничего доказывать.

Но именно это Диана и собиралась делать. Если она сейчас позволит себе сесть, признать слабость, задержаться здесь хотя бы еще на десять минут, то страх окончательно войдет под кожу и останется там до вечера. Ей нужно было двигаться дальше, делать что-то понятное, держаться за порядок, бумаги, расписание, за все то, что не имеет отношения к трещинам в полу и женщинам, исчезающим в живой тьме.

Коридор за дверью снова был самым обычным. Ученики проходили мимо с папками и рюкзаками, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то хлопал дверцей шкафчика так резко, что у Дианы всякий раз вздрагивали плечи. Только теперь ей казалось, что обычность этой картины держится слишком тонко, как бумага, натянутая поверх чего-то другого. Она шла медленно, ощущая под ногами каждый шаг, будто проверяла, не уйдет ли снова плитка из-под подошв.

Кабинет директора оказался именно таким, каким и должен быть кабинет человека, слишком влюбленного в собственную должность. Темное дерево, плотные шторы, книжные полки, запах бумаги и тяжелого парфюма, которым явно пытались перебить затхлость комнаты. Мистер Вэнс, грузный мужчина с толстыми стеклами очков, не сразу предложил ей сесть. Сначала он долго рассматривал Диану поверх раскрытого личного дела, и в этом взгляде было уже не формальное любопытство, а осведомленность.

— Мне сказали, вы успели произвести впечатление в первый же час, мисс Блэквуд, — произнес он сухо. — Надеюсь, теперь вы действительно в состоянии разговаривать.

Диана заставила себя не отводить взгляд.

— Да, сэр. Это был просто обморок.

— Утром? В первый учебный день? — Он приподнял брови. — У вас в горах акклиматизация, у нас в школе дисциплина. Постарайтесь, чтобы эти два явления не пересекались слишком часто.

От этого тона ей сразу стало легче, потому что сухость и бюрократическая раздраженность были нормальными, понятными и почти успокаивающими. Так разговаривали взрослые из настоящего мира. После коридора и расползающегося под ногами пола это ощущалось почти как возвращение на твердую землю.

Диана заставила себя сесть ровнее. Она чувствовала, что руки все еще дрожат, и поэтому сложила их на коленях так плотно, будто могла удержать себя этим простым жестом. Во рту пересохло, но голос, когда она заговорила, прозвучал почти спокойно.

— Все в порядке. Просто переезд, недосып и, наверное, слишком много кофе на голодный желудок.

Мистер Вэнс еще несколько секунд рассматривал ее поверх очков. Линзы делали его взгляд чуть больше, чем он был на самом деле, и от этого казалось, будто он пытается заглянуть глубже, чем нужно. Диане стоило усилий не отвести глаза. Она слишком ясно понимала, что выглядит плохо: бледная кожа, дрогнувший голос, напряженные плечи. Любой внимательный взрослый увидел бы, что дело не только в кофе и недосыпе.

Наконец директор слегка откинулся в кресле и постучал кончиками пальцев по краю личного дела.

— Что ж, будем считать, что первый день оказался для вас насыщеннее, чем вы рассчитывали, мисс Блэквуд. Однако школа не санаторий, а я не большой поклонник драматических дебютов.

— Я поняла, сэр.

— Надеюсь. Потому что, если подобное повторится, мне придется связаться с вашими родителями и отправить вас к медсестре, нравится вам это или нет. В первый день я еще готов проявить снисхождение. Во второй это уже станет тенденцией.

Он подвинул к ней стопку бумаг и ручку, и шорох листов по столу прозвучал почти торжественно в тишине кабинета.

— Подписывайте здесь, здесь и здесь. Расписание, список обязательных дисциплин, правила поведения на территории школы, форма допуска к факультативам. И, пожалуйста, постарайтесь в дальнейшем знакомиться с местом менее разрушительным способом.

Диана потянулась за ручкой. Пальцы все еще слушались не до конца, и она с облегчением увидела, что директор опустил взгляд в бумаги, словно решил дать ей возможность сделать вид, что ничего особенного не произошло. И именно поэтому Диана готова была подписать что угодно.

Когда она наконец вышла из кабинета, ей показалось, будто за дверью воздух стал чуть легче. Шум коридора сразу ударил в уши. Диана успела сделать только один вдох и крепче прижать папку к груди, когда кто-то почти налетел на нее в коридоре и схватил за локоть так резко, что бумаги едва не выскользнули из рук.

— Ди. Господи, ты меня до смерти напугала.

Это была Джесс, и на этот раз в ее лице не осталось ни тени привычной легкости. Она быстро оглядела Диану с головы до ног, словно проверяя, не упадет ли та снова прямо у нее на глазах.

— Я ждала тебя у шкафчиков, а потом услышала про обморок. Там уже полшколы это обсуждает.

Последняя фраза была произнесена сердито, но Диана сразу поняла, что злость здесь только прикрывает испуг.

— Джесс, я...

— Нет, подожди. — Джесс крепче сжала ее локоть и потянула в сторону, к витринам с кубками, где было чуть тише. — Сначала скажи честно. Ты сейчас вообще стоишь нормально или просто из упрямства?

Диана устало прислонилась к холодному стеклу и закрыла глаза всего на секунду.

— Из упрямства тоже.

Джесс шумно выдохнула, и только теперь в ней снова мелькнуло что-то привычное, почти живое.

— Отлично. Это уже ближе к моей Диане, чем твое утреннее лицо покойницы.

Но веселость тут же сошла, и она заговорила тише:

— Что ты видела?

Диана посмотрела на нее резко.

— Откуда ты...

— Потому что у людей после обычного обморока не бывает такого лица, — перебила Джесс. — И потому что ты не из тех, кто пугается собственной слабости. Значит, дело не только в этом.

Диана несколько секунд молчала, а потом все-таки сказала:

— Я видела коридор, но это был не коридор. Земля вместо пола, ветер, какая-то женщина, и все это было слишком настоящим. Я не просто это увидела. Я это чувствовала.

Джесс побледнела почти незаметно, но Диана увидела. Увидела и то, как подруга тут же взяла себя в руки, будто не позволяла страху выйти наружу полностью.

— Хорошо. Мы не будем сейчас решать, что это было. Мы просто переживем учебный день, а потом пойдем в гриль-бар. Там будет свет, шум, люди и лучший вишневый пирог в штате. Если после этого тебе все еще будет так же плохо, будем думать дальше. Но ты не останешься с этим одна, поняла?

На этот раз Диана кивнула почти сразу. Именно эти слова подействовали сильнее всего. Не пирог, не шум, не обещание отвлечься, а короткое и неожиданно серьезное «ты не останешься с этим одна». После целой ночи и этого утра ей было нужно именно это.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Просто... не говори никому.

Джесс вскинула брови с такой оскорбленной гордостью, будто ее только что заподозрили в преступлении.

— Диана, пожалуйста. Я могу быть поверхностной, но не идиоткой.

От этой реплики у Дианы на секунду дрогнули губы, и Джесс тут же будто ухватилась за появившуюся трещину в панике.

— Вот. Уже лучше. А теперь пошли. Если я еще хоть минуту продержу тебя в коридоре, кто-нибудь решит, что у нас тут тайная лесбийская драма, а на сегодня тебе и так хватит славы.

Они пошли по коридору, и Диана сразу почувствовала на себе взгляды. Теперь это были уже не случайные взгляды на новенькую, а вполне осознанное школьное любопытство, которое цепляется за любое происшествие и разносит его быстрее звонка на урок. Кто-то замолкал, когда она проходила мимо, кто-то, наоборот, начинал шептаться тише, но недостаточно тихо.

— Это она.

— Та самая.

— Которая рухнула утром.

Диана сделала вид, что ничего не слышит, хотя лицо уже начинало гореть от унижения. Ей хотелось только одного: добраться до класса, сесть за парту и спрятаться за тетрадью, датами, ручкой, чем угодно, что снова сделает мир простым и школьным. Джесс, кажется, тоже все слышала. Она вдруг пошла чуть ближе, почти плечом к плечу, как будто этим простым движением могла оттеснить от Дианы чужое внимание.

— Не смотри на них, — сказала она негромко. — Через два дня у них будет новый повод для разговоров. У местных память короткая, если только не дать им новую драму.

Диана слабо кивнула, хотя отлично понимала, что для нее самой это утро так легко никуда не денется.

— Что у нас первым уроком? — спросила она, больше для того, чтобы услышать нормальный вопрос и получить нормальный ответ.

Джесс тут же вытащила телефон с пушистым розовым брелоком и быстро пробежалась взглядом по расписанию.

— История штата и краеведение. Ведет мистер Галлахер. Он скучный до святости, зато на его уроках можно или тихо умереть от тоски, или хотя бы поспать с открытыми глазами. Нам в южное крыло.

Они свернули в другой коридор, и школа будто снова переменила лицо. Здесь было тише, окна уже, стены темнее, а звук шагов отдавался глуше. Диана крепче прижала к груди папку директора и смотрела в спину Джесс, стараясь не думать ни о женщине, ни о голосах, ни о том парне с почти черными глазами.

Перед дверью аудитории она все-таки замерла. На старой дубовой створке висела потемневшая табличка, а из щели тянуло сухим запахом мела, старой бумаги и пыли, осевшей в шкафах так давно, будто ее уже никто не тревожил годами.

Джесс уже стояла в дверях и нетерпеливо махала ей рукой.

— Ди, ты идешь?

Диана подняла голову, крепче сжала ремень рюкзака и заставила себя шагнуть вперед.

— Иду.

В классе было душно и тесно от накопившегося за годы воздуха. Пахло мелом, бумагой, деревом парт и чем-то безнадежно школьным, от чего сразу становилось ясно: здесь не происходит ничего живого, только даты, фамилии и чужая скука, осевшая в стенах толстым слоем. Мистер Галлахер уже был на месте. Пожилой, сутулый, в поношенном пиджаке с протершимися локтями, он с мрачной сосредоточенностью выводил на доске название темы. Мел крошился под его пальцами и визжал так резко, что у Дианы сводило зубы.

Она опустилась на заднюю парту и только теперь поняла, как сильно устала. Пальцы все еще дрожали, и сколько бы она ни сжимала кулаки под столом, дрожь не уходила. Под ребрами поселился холод, который не пробивали ни плотный лонгслив, ни сухое тепло кабинета. Диана коснулась виска, стараясь надавить сильнее, будто так можно было вернуть голове ясность. Логика, на которую она опиралась всю жизнь, сейчас напоминала сухой мел под пальцами Галлахера: стоило надавить чуть сильнее, и она рассыпалась.

— Ди, подвинься, — шепнула Джесс, толкнув ее бедром. — Я не собираюсь сидеть на самом краю и рисковать жизнью из-за твоего мрачного настроения.

Диана машинально сдвинулась, и розовая сумка Джесс с грохотом опустилась на столешницу. В класс один за другим входили ученики. Хлопали крышки парт, шуршали тетради, кто-то смеялся слишком громко, кто-то договаривался о встрече после уроков. Обычная школьная суета понемногу заполняла кабинет, и Диана уже почти начала в нее проваливаться, как в спасительную рутину, но когда дверь снова открылась.

Шум в классе не исчез совсем, но заметно приглушился, будто по комнате прошла едва уловимая волна. Диана подняла голову и сразу увидела его. На пороге стоял парень, тот самый, который удержал ее на ногах в коридоре после обморока. На нем был темно-серый джемпер, подчеркивающий худощавую, жесткую линию плеч, а выражение лица оставалось таким же спокойным и замкнутым, как утром. Его темные глаза почти сразу нашли Диану, и в этом взгляде было что-то тяжелое, пристальное и необъяснимо печальное. От этого у нее внутри все сжалось.

Рядом с ним стоял второй. Он был выше, светлее, резче по пластике, с каштановыми волосами, беспорядочно падающими на лоб. В нем не было ничего от тихой неподвижности второго. Напротив, казалось, он весь состоял из напряжения, избыточной энергии и той опасной легкости, которая бывает у людей, привыкших вторгаться в чужое пространство без приглашения. Заметив, куда смотрит парень, он тоже перевел взгляд на Диану и чуть заметно усмехнулся, словно сразу понял о ней что-то, что ей самой еще только предстояло узнать.

Амулет под лонгсливом отозвался сразу. Будто ее ударило током прямо под ребра, коротко и так резко, что Диана едва не вздрогнула всем телом. Она вцепилась в край парты, чтобы не выдать себя. Старое дерево жалобно скрипнуло под пальцами.

— Эй, — шепнула Джесс, чувствительно ткнув ее локтем. — Очнись. Это Сент-Джоны, первый Габриэль. А второй, с совершенно неприличным лицом, Кай.

Братья прошли в глубину класса. Габриэль сел у окна на втором ряду и больше не смотрел на нее открыто, хотя Диана продолжала чувствовать его присутствие так ясно, словно между ними натянули невидимую нить. Кай устроился рядом, небрежно откинулся на спинку стула и, прежде чем открыть тетрадь, снова скользнул по ней взглядом. На этот раз в нем было не только любопытство.

— Прошу тишины, — проскрежетал Галлахер, так и не оборачиваясь. — Сегодня мы продолжим раннюю историю Рейвенскрофт и поговорим о первых поселенцах. Можете считать это скучным краеведением, но именно такие вещи потом имеют неприятную привычку возвращаться.

В классе кто-то фыркнул, кто-то засмеялся, но Галлахер даже не поднял головы. Он стукнул указкой по краю стола и пошел вдоль доски.

— Запишите дату: 1692 год. Именно тогда поселение получило официальный статус, а земли были закреплены за местной общиной колониальной администрацией. До этого здесь жили несколько семей лесорубов, фермеров и охотников, которые переживали зимы, как могли, и не особенно рассчитывали на помощь извне. Основным промыслом были лес и камень из северных карьеров. Первым городским магистратом стал Томас Хейл. С его именем связаны первая почтовая станция, первые торговые соглашения и, что важнее, первые официальные списки семей, которые осели в Рейвенскрофт навсегда.

Диана открыла учебник, хотя слова учителя почти не доходили до нее. Она заставляла себя следить за текстом, за строками, за гладкой бумагой, на которой все должно было оставаться понятным. Рядом Джесс уже что-то машинально выводила на полях тетради, а впереди кто-то лениво перелистывал страницы. Свет из окна падал на затылок Габриэля, и каштановые пряди Кая рядом с ним казались ярче, теплее, почти золотистыми. Отчетливо щелкала секундная стрелка часов, и этот звук понемногу возвращал Диану в обычный мир.

— Откройте двенадцатую страницу, — продолжал Галлахер. — Там список первых семей и схема межевания земель. Обратите внимание на северный сектор и старые границы у леса. Именно там позже начались основные споры между общиной и приезжими.

Диана послушно перелистнула страницу. Сначала она увидела обычный параграф, сухой и скучный, с подзаголовком про экономическое развитие региона в конце семнадцатого века.

Потом буквы дрогнули. Она замерла, не моргая. Черные типографские знаки начали расплываться, как будто бумагу намочили. Строчки поплыли, потеряли форму, собрались в густые чернильные сгустки и стали медленно перестраиваться прямо у нее на глазах. Диана почувствовала, как амулет на шее раскаляется до почти невыносимой температуры, а воздух в кабинете внезапно становится тяжелым.

Новые слова проступили поверх текста не типографским шрифтом, а рваным, дерганым почерком, будто их процарапали по бумаге острым металлом.

Кровь за кровь.

Диана резко втянула воздух, но вдох застрял где-то в груди. Черные слова начали множиться. Они ползли по странице, наслаивались друг на друга, перекрывали карту, портреты первых поселенцев, таблицы и даты. Одни и те же буквы вспухали, темнели, будто напитанные чем-то живым.

Кровь за кровь. Верни. Вспомни.

Она слышала голос Галлахера, но уже не разбирала слов. Слышала, как кто-то ерзает на стуле, как Джесс переворачивает страницу, как за окном кричит птица. Все это существовало одновременно, но будто слишком далеко. Перед глазами была только книга и эти слова, которые не могли там находиться.

— Диана? — шепнула Джесс. — Ты чего? У тебя лицо белое.

Диана не ответила. Она смотрела в учебник, а буквы продолжали пульсировать, будто дышали. В груди становилось тесно, каждый вдох царапал горло, а по спине медленно стекал холодный пот.

— Мисс Блэквуд, — раздался голос Галлахера.

Он произнес ее имя так внезапно, что Диана вскинула голову. В ту же секунду она почувствовала, как на нее падают взгляды всего класса. Даже Джесс перестала шевелиться. И Габриэль. И Кай.

Он поворачивал голову к ней медленно, без всякой спешки, и в этом движении было что-то хищное. Будто он уже знал, что увидит на ее лице.

Диана захлопнула книгу так резко, что звук выстрелом прокатился по кабинету. Гулко ударил по ушам и сразу отозвался в голове болезненным звоном. Несколько человек вздрогнули. Джесс едва не уронила ручку.

— Простите, — выдавила Диана, уже поднимаясь. — Мне нужно выйти.

Галлахер посмотрел на нее поверх очков долго и недовольно.

— Идите, если вам нехорошо, история от этого никуда не денется.

Диана почти не услышала конца фразы. Она подхватила сумку, едва не задев вещи Джесс, и на негнущихся ногах вышла в коридор. Дверь за спиной закрылась тяжело, глухо, как крышка, и этот звук на секунду показался ей почти спасением.