Диван (джен)

Четыре часа Николай Больной Георгиевич не шевелился, превратившись в еще один предмет мебели, только с одышкой. Свеча на столе оплыла, превратившись в восковой сугроб, а письма в его руках шелестели, как сухая трава под снегом.

И вот, на самом дне ящика, под слоем старых квитанций за воздух и справок о благонадежности, он нашел оно. Конверт, пахнущий лавандой, нафталином и бесконечной добротой, которая в Воркуте обычно замерзает еще на подлете к форточке.

Почерк бабушки Агафьи Тихоновны был витиеватым, как морозные узоры, и строгим, как устав караульной службы.

«Коленька, свет мой подвальный,» — гласило письмо. — «Знаю я, что ты в этой своей тундре совсем зачерствел, как хлеб в сельпо. Поэтому слушай дедушку своего покойного и меня, живую (на момент написания, разумеется). В диване нашем, в том самом, что от прадеда достался, в левом подлокотнике, между пружиной №42 и клоком конского волоса, зашито моё приданое. Там облигации, золотые червонцы и три рецепта от икоты. Не проспи своё счастье, внучек, а то диван — вещь коварная, он всё в себя впитывает».

Николай Больной застыл. Глаза его медленно поползли в сторону пустого места у стены.

— Приданое... — прохрипел он. — Золотые... Рецепты от икоты...

В голове Николая за секунду пронеслась вся математика его жизни. Он вспомнил, как Петр Несчастный с подозрительным энтузиазмом утаскивал диван, как тот скрипел, будто издеваясь, и как сам Николай радовался «выгодной» сделке за пачку чая и новости.

— Шесть дней! — взвыл Николай, вскакивая так резко, что табуретка под ним совершила попытку самоубийства.

— Шесть дней Петя спит на золотых червонцах, а я тут письма перечитываю, как институтка в отпуске!

Он схватил тулуп, который за неделю уже начал пускать корни в паркет, и вылетел в подъезд, забыв даже поздороваться с самим собой в зеркале.