Травинка (гет)

Знакомой дорожкой

Меж грязной толпой

Демон постарше

С таким же помладше

Как можно скорей

Торопя́тся домой

Домой? А что такое, этот дом? Для меня дом — это там, где тебе хорошо.

— Ну вот и пришли, давай, садись, и так сегодня набегался.

— И ты садись... Весь день на ногах.

— Мне эти ноги уже мерещатся, — произнёс Афзал, положив сегодняшнюю еду к сыну.

— Угу... Шейку бы... Или брюшко... Хотя бы кусочек... — Задумчиво сказал Астарион, глядя на ступню. У него моментально немного заломило между глаз, куда прилетело совсем недавно такой же ступнёй, только она была не отдельно от хозяина.

— Лыточку... Лопатку, может...

Они оба подобрали слюни, после чего сели компактнее, чтобы уберечь еду от тех, кто тоже не прочь полакомиться. Они находились у стены, на голом полу. Это и был их дом. Астарион сидел, опираясь на стену спиной, а отец был напротив неё и сына лицом. Между ними находилась редкая, желанная еда. Это было хорошее место для жилья, по меркам ада, им действительно повезло — жить у стены. Афзал и его сын были донными чертями, что является самым низким рангом. Это большая часть населения ада, напополам с низшими, представляющая собой основную силу. Этакие тягловые лошадки. Они работают не покладая рук, работают посменно, если находят заменяющего. В случае, если заменяющего нет — живи в своё удовольствие прямо на работе и спи по двадцать минут каждые часа четыре-пять... Афзалу повезло, у него есть подменщик. Для донных чертей такая жизнь очень даже неплоха. Да, чем меньше ты знаешь роскоши, тем больше ты радуешься мелочам в жизни!

— Эй, Ханем, не толкайся, так и поперхнуться можно! — Прошипел Афзал на соседа, Ханема. Что значит сосед? Очень просто, это тот, кто в прямом смысле делит с тобой тесную жизнь, упираясь своей спиной или боком в твою спину... Или бок.

— Извини меня, Афзал, меня самого толкнули, а того толкнули, а того того толкнули тоже... Ну, ты понял.

— Понял... Но ты мужик крепкий, ты как-нибудь, что ли...

— Стараюсь, друг мой... Но уж такой минус жить у стены — все волнения и толчки из центра принимаешь на свою шкуру... Ну, волна разносится, всё такое, хе-хе-х...

— Да... Я понимаю... Прости меня, мой брат... Сегодняшний день совсем меня обезумел...

— Опять твой сынишка? Такой пакостный, однако, главное — что старательный! — Посмеиваясь, сказал Ханем. Его живот интересным образом дребезжал. Но гораздо интереснее он дребезжал, когда он был полным, что большая редкость.

— Да не пакостный он, пакостят — это когда случайно... А этот просто себе на уме, упёртый баран, всё понимает, что делает, намеренно сбежал сегодня, меня на нервы вывел.

— Я вообще-то в сорока сантиметрах от тебя ушами! — Сказал с ноткой возмущения Астарион.

— Не мешай взрослым разговаривать... — Осекая, хлопнул кончиками пальцев сыну по оттопыренному уху папаша.

«Ай!..» — Вскрикнул Тар. После этого вскрика он выдержал небольшую паузу и, не долго думая, с размаху ударил отца в бок основанием рогов.

— Гх!.. Вот же наглый, не таким я воспитывал тебя! — Возмущённо рявкнул отец, после чего дал сдачи, однако эта сдача была посильнее удара сына. Астарион от такой взбучки стёк безвольной тряпочкой по стене.

— Ну что вы дерётесь... Я чаще вижу, что ты колотишь его, нежели целуешь родного сынишку... — Сказал Ханем, немного вздохнув и покачивая косматой головой, на которой красовались большие бараньи рога.

— А ты меньше подглядывай. А уж если и решил подглядывать — делай это лучше. Целуемся мы, любим друг друга. И вообще, не твоё это дело совсем, — пробурчал папочка.

— Вот бы мне такого сынчишку... Да хоть какого-нибудь... Я бы таким счастливым стал.

— Это точно, Ханем. Дети — это, безусловно, счастье. Но у меня что-то от них одни заботы (покосился на сына).

— Я твоё счастье, папа́. — Противненько и с улыбкой, дабы нарочно побесить отца, сказал сынок, который сегодня, для обычного чёрта, столько всего натворил.

После, поприличнее сказать, не особо плотной трапезы, что была рассчитана на двух мужчин, отец и сын стали тише, успокоившись от сегодняшней суеты.

Молодой Астарион, по обычаю своему, когда он ничем не занят, смотрел на ад: на работающих собратьев и их многострадальных «клиентов».

Ему, признаться, не нравилось, что он видел. Ну, как сказать видел... Сначала Астарион слышал, а потом уже смотрел. Его душе была противна мысль о том, что ему когда-нибудь тоже придётся топить грешников в булькающей от высокой температуры смоле. Его сверстники уже давно занимались этой работой, однако молодой Тар был совсем не готов к этому, что, конечно же, видел его отец.

Его отец был строгим, легко заводящимся, громким, но... Замечательным родителем. Ведь только замечательный родитель увидит в своём, достаточно проблемном ребёнке переживания и внутреннюю борьбу. Афзал, с его характером, по ожиданию многих давно бы заставил сына работать, сделал бы его своим подменителем. Однако он, как любящий отец, не препятствовал воле сына, считая, что никакое решение в жизни не будет принято верно, если оно не принято тобою лично.

Боялся Афзал лишь одного: что сын нарушит закон. Да, не работать — тоже нарушение закона ада, само собой. Однако на это можно ещё хоть как-то «прикрыть глаза» и отделаться предупреждением. Афзал переживал, что молодой демон ввяжется в драку на глазах у Сатаны, скажет что-либо, в связи со своим молодым умом, поперёк какой-нибудь большой адской шишки или, что ещё страшнее, — учинит бунт. Он думал об этом, всегда характерно прижимая уши и устремляя взгляд в знакомую каждому неизвестную точку расфокусировки зрения.

В такие моменты молодой Астарион не трогал его особенно. Не потому что знал, о чём думает отец, а потому что знал, что он в принципе о чём-то думает. Астариону знакомо это состояние, он понимал, как неприятно, когда тебя отвлекают от такого мысленного транса.

— Отец... — Сказал Астарион, нарушив свой принцип сохранения покоя думающего отца.

— М?... — Афзал повернул ухо, после чего посмотрел на сына, чуть проморгавшись.

— А почему ты не забрал маму?..

— ...Ох-х-х... Чем старше дети, тем сложнее вопросы... — Ответил он, немного нервно качнув ухом, словно на него села муха.

— Почему... В аду нет семей... Почему на каждого чёрта нет чертихи... Почему, отец?..

— Так нужно, сын... Не сомневайся в решении Его Величества... Он всегда прав...

— Правее меня?..

— В этом мире, сынок, да... В твоих чувствах — нет...

— Его Величество сегодня... не в духе... — подняв голову на Люцифера, сказал Астарион.

— А ты ещё и сбежал... Я понял это, когда Всевышний начал забирать жизни в месте, где неподалёку, по моему предположению, был ты. Так я и нашёл тебя у ложа. Сегодня... Он мог забрать у меня сына...

— Прости, отец...

— Скажи, что больше не будешь так, сын мой.

— Это обязате-

— Да.

— Я... больше не буду так... Отец...

«Будет.» — Полусонно прохрипел уже лежащий клубком Ханем.

— Твоего совета не спрашивали, Ханем. — Раздражённо ответил Афзал.

— Я тебя берегу... Чтобы ты не сильно разочаровывался, когда твой сынчишка ушарохает снова... И я знаю, где искать его...

— Какой Ханем умный... Ум любит тишину, потому что ум не любят соседи. Поэтому прикуси свой язык, Ханем.— Косо и и с прищуром презрения, произнёс Афзал, глядя на соседа. Его раздражало не то, что он встревает в разговор, а то, что зачастую он говорил как есть. Правда каждому резала в жизни глаза.

— Твой сын был у ложа... От него пахнет эфиром, пахнет женщинами, пахнет их украшениями, волосами и п- — Ханем вынужденно замолчал, по причине того, что Афзал зажал ему рот. Он поднял на него глаза и после спокойного смешка кивнул, в знак того, что не будет раскидываться словечками. — Он, определённо, если и вернётся, то вернётся туда... На что ещё более красивое и интересное можно смотреть в наших угодьях?.. Да ещё и спрашивал тебя только что о таких вещах, папаша...

— Ханем... Тебе бы на ложе со своей болтливостью, так тебя бы полюбили и приняли бы как родного. Трещал бы там сплетни с женщинами. А теперь — спать. Всем. Мне работать скоро.