Записки о журавле (Crane Notes) (гет)

Договорив, Ли Шань внезапно поймал на себе взгляд Дэн Ина и на мгновение оцепенел. Он не мог точно описать то чувство, которое возникло у него под этим взглядом. Сказать, что он жалел Дэн Ина — вряд ли у него было столь мягкое сердце; сказать, что презирал — тоже не находилось веской причины.

В конце концов, за те три года, что Дэн И развращал кабинет министров своей жаждой власти и казнями неугодных, Дэн Ин, заменив своего учителя Чжан Чуньчжаня, с головой ушел в проектирование и надзор за строительством трех главных залов Императорского города. До того самого момента, как явились люди из Министерства юстиции, чтобы арестовать его, он всё еще находился на крыше зала Шоухуан вместе с мастерами, выверяя наклон карнизов.

Так что, как ни считай, Дэн Ин не имел никакого отношения к преступлениям отца.

Но, как старший сын Дэн И, он всё равно оказался в темнице. Три судебных приказа пребывали в истинном замешательстве, решая вопрос о его наказании. Строительство Императорского города еще не было завершено, а Чжан Чуньчжань, изначально возглавлявший проект, состарился и впал в беспамятство, став непригодным для дела. Дэн Ин был единственным учеником Чжана; он сдал императорские экзамены в тот же год, что и заместитель министра финансов Ян Лунь. Он был одним из немногих чиновников нового поколения с практическим складом ума — не только знатоком поэзии и литературы, но и экспертом в канонах и инженерном деле. Если бы его казнили вместе с остальными мужчинами клана Дэн, Министерство работ просто не смогло бы найти ему замену в столь короткий срок. Поэтому Три судебных приказа и Директорат церемоний (Сыли-цзянь) раз за разом обсуждали его дело, не в силах прийти к окончательному решению.

Наконец Хэ Исянь, евнух — хранитель печати Директората, предложил выход.

— Его Величество истребил всю семью Дэн И, потому что годами пребывал в обмане. Когда правда открылась, Его гнев и ненависть копились долго и вылились в эту ярость. Однако Императорский город — это резиденция монарха, его строительство касается основ государства, его нельзя забросить. Чтобы утолить гнев Его Величества, помимо казни... — он отложил черновик доклада, составленный судебными ведомствами, и с улыбкой добавил: — Не существует ли еще наказание кастрацией?

Это решение — трудно сказать, жестокое оно было или милосердное — дало Дэн Ину шанс выжить, но оборвало его прежнюю достойную жизнь. Вот почему Ян Вань написала в начале «Биографии Дэн Ина»: «Трудно сказать, закончилась или только началась жизнь Дэн Ина в этом году».

Конечно, люди вроде Ли Шаня не обладали «божественным» знанием будущего, как Ян Вань. Они просто не знали, как вести себя с этим относительно невиновным потомком предателя.

— Твои взгляды мне не помогут.

Ли Шань больше не мог выносить зрительного контакта с Дэн Ином. Он отошел в сторону, машинально обдирая сухую кожу на пальцах, и продолжил:

— Хотя мне тоже по-человечески жаль, что ты оказался в такой ситуации, твой отец действительно совершил ужасные преступления. Теперь ты как облезлая крыса на улице — любой, кто коснется тебя, накличет беду. Никто не смеет тебе сочувствовать. Смирись с этим, считай, что несешь бремя грехов отца — исполни сыновний долг, заработай для него крупицу благой кармы.

Его слова не были ложью. Умри Дэн Ин — и делу конец, но оставшись в живых, он превратился в политический символ. Его жизнь постоянно использовалась двором, чтобы проверять людей на лояльность и твердость позиций. Хотя сам Дэн Ин никогда не заводил врагов, его нынешнее положение было поистине жалким. Его бывшие близкие друзья хранили молчание, а те, кто затаил обиду на семью Дэн, не могли дождаться случая, чтобы пнуть его посильнее.

С момента ареста и перевода в Наньхайцзы прошло больше месяца. За всё это время лишь Ян Лунь тайно передал Ли Шаню серебряный слиток, попросив присмотреть за Дэн Ином.

Произнеся эти высокопарные слова, Ли Шань вспомнил про то серебро и посмотрел на раны на теле Дэн Ина. Почувствовав мимолетную жалость, он пару раз кашлянул и уже собирался сказать что-то примирительное, как вдруг заметил кучу лечебных трав у ног Дэн Ина, которые показались ему подозрительно знакомыми.

— Эй... — Ли Шань подоткнул полы халата, присел и сгреб горсть трав. — Какая кастрированная крыса притащила это сюда?

Евнухи в амбаре задрожали и опустили головы, никто не смел издать ни звука. Те, кто сидел рядом с Дэн Ином, в ужасе отпрянули подальше, боясь гнева Ли Шаня.

Тот обвел взглядом перепуганные лица, бросил травы на землю и поднялся, отряхивая ладони. Неожиданно он рассмеялся:

— Похоже, я ошибался — о тебе всё-таки кто-то думает. — Он пнул кучу трав носком сапога. — Воруют лекарства из моего двора, чтобы лечить твои болячки.

Он обернулся, указывая пальцем на притихших людей:

— Среди вас нашелся кто-то, кто не боится смерти. Восхищаюсь такой смелостью. На сегодня я закрою на это глаза, но если узнаю, что подобное повторилось — забудьте о том, чтобы когда-нибудь покинуть Наньхайцзы.

Сказав это, он действительно не стал докапываться дальше. Вытерев руки, он вместе со своими людьми вышел вон.

Ян Вань дождалась, пока шаги затихли вдали, и выбралась из стога сена. Она осторожно выглянула в окно, как вдруг услышала скрежет замка снаружи. Она невольно закатила глаза и с кислым лицом пробормотала:

— Ну отлично, сегодня я отсюда не выйду.

Неожиданно после этих слов взгляды окружающих на нее и Дэн Ина стали особенно странными. Ян Вань обернулась, с удивлением глядя на людей в амбаре, затем на Дэн Ина, и тут до неё дошел смысл слов Ли Шаня.

В этот момент в комнате было три типа существ: один мужчина, одна женщина и толпа евнухов. Причем, по словам Ли Шаня, после завтрашней ночи этот мужчина перестанет быть таковым. Значит ли это, что этой ночью должно что-то произойти?

Будь она простым наблюдателем, Ян Вань, вероятно, уселась бы и начала анализировать эту экстремальную среду с литературной и социологической точек зрения. Однако сейчас её не на шутку встревожили эти взгляды. Она всё еще не знала, в чьем теле находится и был ли у прежней владелицы кто-то любимый. Хотя Ян Вань верила, что она — лишь сознание из XXI века, прибывшее зафиксировать историю Дэн Ина, раз уж она заняла чужое тело, она чувствовала ответственность за сохранность «сосуда».

Запутавшись в своих логических построениях, она навоображала себе всяких драм и невольно прикрыла грудь руками, совершенно забыв, что перед ней сидит человек, который даже не позволял ей к себе прикоснуться.

Дэн Ин, видя её встревоженное лицо, выпрямил спину и сел, опираясь руками о землю. Ян Вань, заметив его движение, тут же отскочила назад.

— Ты... ты это что удумал?* — выпалила она, и сама же прикусила язык.

«Удумал что?» — в воздухе повис немой вопрос, пропитанный двусмысленностью.

Услышав это, Дэн Ин едва заметно сжал пальцами землю, и Ян Вань мгновенно замолчала от неловкости. Она была родом из Сычуани, и когда нервничала, у неё была привычка ляпать лишнее. В эпоху, когда шутки на двусмысленных созвучиях могли стоить жизни, это могло быть единственным «милым» контрастом к её образу безупречного доктора наук, но люди перед ней, включая Дэн Ина, не могли оценить столь тонкий юмор.

— Я имела в виду...

— Кхм.

Дэн Ин кашлянул, явно намеренно. Прервав её, он не предпринял никаких «оскорбительных» действий. Он перестал смотреть на Ян Вань, наклонился, собрал травы с земли и принялся неспешно сплетать их прямо у себя на колене.

После ухода Чжан Чуньчжаня этот человек считался вершиной инженерной мысли в раннюю эпоху Мин. Поэтому даже такое простое дело, как плетение травы, он выполнял с безупречной точностью и изяществом.

Ян Вань подумала, что руки Дэн Ина не были канонически красивыми — кожа огрубела от многолетней работы с деревом и черепицей, но суставы были четко очерчены, а жилы натянуты ровно. В них не было грубости, но они отличались от нежных рук юноши. На тыльной стороне ладони виднелся небольшой красноватый шрам в форме полумесяца.

Ян Вань наблюдала, как он сплетает принесенные ею травы в травяную подушку, и только тогда поняла, что накрутила лишнего. Судя по их общению в последние дни, Дэн Ин был истинным джентльменом; это у неё были «грязные мыслишки», из-за которых она вечно лезла к нему, как какая-нибудь хулиганка. От этой мысли ей стало неловко, и она сконфуженно поскребла в затылке.

Дэн Ин всё еще слегка кашлял, поднеся скованное запястье к груди и явно пытаясь подавить приступ. Успокоившись, он немного отодвинулся, садясь на участок земли без травы, и положил сплетенную подушку рядом с собой. Он выпрямился и снова сложил руки. Ян Вань присела на корточки рядом, обхватив колени:

— Это мне?

Дэн Ин кивнул.

— А как же твоя нога?

Дэн Ин опустил взгляд на рану на лодыжке, доходившую почти до кости. Его кадык едва заметно дернулся.

С момента ареста он отказывался говорить: отчасти боясь навлечь беду на других, отчасти нуждаясь в тишине, чтобы осознать казнь отца и наказание клана. Постепенно он принял свою участь, как её описал Ли Шань — облезлая крыса, которую каждый хочет ударить. Теперь он просто отвык от того, что кто-то может интересоваться его удобством или болью.

— Давай так: я не буду тебя трогать. Я просто разотру травы, а ты приложишь их сам.

Ян Вань закатала рукава. Дэн Ин мельком взглянул на подвеску, которой она растирала травы — это был высококачественный нефрит сорта «лотос», вещь, которую обычная семья не могла себе позволить, а у неё на поясе висели две такие.

— Возьми.

Видя, что Дэн Ин не берет лекарство, она сняла ленту, которой были перехвачены её волосы.

— Перевяжи этим.

Дэн Ин не шелохнулся. У Ян Вань затекла рука. Она опустила ладонь на землю и заглянула ему в глаза:

— Ты ведь хороший человек — сделал мне подушку даже в такой беде. И я не плохой человек. Если не хочешь со мной говорить — ладно, но не мучай себя. Ты ведь не хочешь в будущем остаться калекой?

Он снова ответил молчанием. Для Ян Вань это дело было и важным, и пустяковым одновременно. По истории, его хромота началась именно в этот период. И хотя Ян Вань знала это и пыталась помочь ему переписать эту крошечную часть судьбы, ей всё равно не удавалось. Впрочем, она не расстроилась. Она вытерла руки о рукава и добродушно оставила попытки уговорить его.

Люди в амбаре, видя, что Дэн Ин и Ян Вань не собираются разыгрывать воображаемые ими сцены, постепенно потеряли интерес. Холод нагонял сон, и вскоре все свернулись калачиком. Ян Вань сидела напротив Дэн Ина. Дождавшись, пока он прикроет глаза, она осторожно перебралась к нему под бок и улеглась на травяную подушку.

В амбаре теперь слышался только храп и редкие шорохи. Устроившись поудобнее, Ян Вань достала из рукава блокнот и открыла его в единственном лучике света от окна. Она прижала палец к подбородку и прошептала себе под нос:

— Завтра будет тринадцатый день первого месяца двенадцатого года Чжэньнин... В «Истории Мин» указан март, значит, есть расхождение во времени...

Пока она бормотала, сон сморил её. Она повернулась к стене, подтянув колени к груди.

— Дэн Ин, я слышала, ты никогда не был женат... Скажи, у тебя вообще была когда-нибудь своя женщина?

Дэн Ин за спиной Ян Вань покачал головой. Она будто почувствовала это и пробормотала уже в полусне:

— Будь это тело моим собственным...

Что тогда? Она уснула, не закончив фразу. Дэн Ин не совсем понял смысл этого логически бессвязного утверждения. Подождав немного и не услышав продолжения, он тоже закрыл глаза.

Неожиданно она прошептала во сне:

— Всё равно... жизнь Ян Вань... принадлежит Дэн Ину...

С этими словами на землю двенадцатого года Чжэньнин упал первый тяжелый снег.

____________________________

От переводчика: В китайском языке фраза «Что ты делаешь?» (干什么 — gàn shénme) очень коварна. Иероглиф 干 (gàn) в разговорном языке имеет грубое сленговое значение «совокупляться» (аналог английского f-word).

В сычуаньском выговоре это слово может звучать еще более специфично. Ян Вань, разволновавшись, выплюнула фразу на автомате, и она прозвучала не как испуг леди, а как грубая провокация.

Фраза о том, что шутки могли стоить жизни, отсылает к «литературной инквизиции» (Wenzi Yu). В эпоху Мин и Цин за использование слов, которые случайно созвучны с именем императора или имеют запретный подтекст, можно было отправиться на плаху.