Музыка боли (джен)

Но по-настоящему невыносимой жизнь стала, когда Ванесса повзрослела. Она уже училась в колледже — разумеется, в музыкальном, на пианистку. Училась добывать душераздирающие аккорды не из жизни, а из инструмента. У нее появилась еще пара подруг и друзей. Одной из них была Марджори — приятная и добрая девушка, правда, и она не всегда понимала Ванессу, а Ванесса не всегда понимала ее.

— К тебе ведь приедет двоюродный брат? — как-то спросила Марджори. — Познакомь меня с ним, пожалуйста. У нас как раз будет музыкальный вечер.

Ванесса согласно кивнула. Эндрю был сыном ее дяди, маминого брата. Дядя называл Ванессу «любимой племянницей», и она верила ему — одному из немногих взрослых. Да и с Эндрю у Ванессы были в целом неплохие отношения — немного отстраненные, как со всеми, но к восемнадцати годам Ванесса уже к этому привыкла.

Долго ли, коротко ли, Эндрю и правда приехал. Ему пришлась по душе идея посетить музыкальный вечер в колледже сестры. Долго ли, коротко ли, Эндрю и правда приехал. Ему пришлась по душе идея посетить музыкальный вечер в колледже сестры. Ему понравилась Марджори, и вскоре они стали встречаться. Но однажды, под тревожные аккорды музыкальных репетиций, Ванесса заметила, как Марджори все чаще уединяется в туалете, пропускает еду, да и вообще худеет не по дням, а по часам. Участь многих певиц не миновала Марджори — у нее стремительно развивалась анорексия и булимия. Но от прямых вопросов беспокоившейся за нее Ванессы Марджори уходила: «Эта тема закрыта! С чего ты взяла, что у меня проблемы?», а еще строго-настрого запретила говорить Эндрю, что с ней что-то не в порядке.

Ванесса продолжала наблюдать за Марджори, но ситуация мало-помалу становилась критической. Подруга выглядела вовсе не такой красавицей, как мечтала, а напротив, жутко болезненной, но все еще хорохорилась, твердя, что с ней все в порядке. Ванесса раздваивалась. Она любила брата и не хотела ему врать. Но и подругу она тоже любила! И не желала ей 60 скорых!

Но ситуация не собиралась рассасываться. Последней каплей стало то, что Марджори упала в обморок на репетиции. Ванесса решительно не понимала, какой реакции она ждет, но медлить больше было нельзя. Накануне вечера она решительно подошла к Эндрю и рассказала ему про Марджори.

— Понимаешь, у нее начинается анорексия и булимия, и при этом лечиться она не хочет. Помоги ей.

В этот же день Эндрю припер Марджори к стенке и потребовал, чтобы она госпитализировалась. Марджори же напала на Ванессу с требованиями объяснений. В ходе требований полетело много голов, и оказалось, что Марджори и ее подруги никогда не понимали Ванессу.

— Все мои друзья не понимают, как я с тобой общаюсь! Зачем ты постоянно издеваешься над нами? Все у тебя за спиной крутят пальцем у виска! Ты просто предательница!

— А знаешь, что я тебе скажу? — Ванесса хищно усмехнулась. — Я рассказала всем про твою болезнь. Я сделала это назло тебе, — на самом деле это было не так. Далеко не так. Она переживала за Марджори так, как не переживала за себя. Болезнь, любая серьезная болезнь была для Ванессы чем-то, что кровавыми буквами отпечаталось в ее сердце, и она ни за что на свете не пожелала бы такой участи для других. Но ее добрые порывы видеть никто не хотел. А вот чудовищную маску — да. Значит, так тому и быть.

В музыкальном колледже настал выпускной. Все с утра галдели, подбирали нарядные платья, в последний раз репетировали отлаженные номера. Ванесса бродила по залу как неприкаянная, ей оставалось только представлять, что она могла бы подружиться с кем-то из этих девчонок. Заметим, кстати, что Марджори давным-давно вылечилась, набрала вес, вышла замуж за Эндрю, но общаться с Ванессой наотрез отказалась. Получается, Ванесса так и не стала кем-то в обществе. Она не была злой, иначе это не причиняло бы ей боли, не была высокомерной, иначе бы ее не мучила совесть. Не была совсем уж сумасшедшей, хотя мнения врачей и друзей на этот счет не сходились. Так где же то объяснение, благодаря которому она рушит свою жизнь? Родители вырастили ее искалеченной? Но ведь они и сами искалечены. Ванесса твердо знала — они любили ее как могли. Все любили ее, как могли. И она любила всех, как могла. Почему же тогда так больно? Что, если она просто никто?

Нет, ее не обижали. Во всяком случае, первыми не начинали. Первой начинала она — начинала вести себя странно, и для ее странностей, казалось, не было никакого обоснования. Но у нее была своя, изощренная, логика. Все, что нравилось ей — не нравилось другим. Все, что казалось ей неприемлемым — другими воспринималось на ура. От такого можно с ума сойти, если даже еще не сошла. Она получила любимую профессию, сдала экзамены на отлично, но в душе навеки осталась кровоточащая рана. Эта боль требовала утоления. Эта боль не могла быть утолена.

Все вокруг смеялись, улыбались, были счастливы. Были вместе. Ванессе казалось, что они торжествуют, что эта дрянь с дурным характером наконец-то осталась одна. Может, это было и не так, но сочувствовать ей тоже никто не спешил. В конце концов, у каждого есть свой порог прочности. Она своего достигла. Да черт возьми, есть ли объяснение у этой чертовщины?

— А сейчас для нас сыграет Ванесса Уайт! — объявила преподавательница музыки, и Ванесса, с сердцем, разрывающимся от боли, села за инструмент — то самое механическое пианино, доставшееся от матери, служившее верой и правдой. Она начала играть, и аккорды боли разрывали сердце и ей, и всем, кто был в зале и слушал эту музыку.

Ванесса давно подозревала, что к ее судьбе приложили руку какие-то мистические силы. Она играла с отчаянным желанием сжечь этот мир дотла, и, откуда ни возьмись, в зале появились языки пламени. Они лизали стены, с потолка сыпалась штукатурка, все кричали и метались, пытаясь спастись, а Ванесса играла, играла, сгорая в пламени своего никем не понятого сердца…