Музыка боли (джен)

Записи из дневника бывшей пианистки, ныне матери семейства, Луизы Уайт:

«Девочка от первой беременности (маме — тридцать девять лет, папе — пятьдесят два года), родилась тридцать первого октября тысяча девятьсот девяностого года. С рождения ночной сон крепкий, но отличалась сильная чувствительность. Уж к сонной не коснись! Первый раз заболела простудой в один год, второй — в два года, простудила горло. Охриплость долго не проходила. В два года шесть месяцев обратились первый раз по-настоящему к врачу по причине простудных заболеваний.

Вот тут-то все и началось! У врача была версия: «Лечение скрытых болезней».

После трехдневного принятия лекарств (как выяснилось позже, неправильно подобранных), у ребенка сломалась психика. В одно мгновение из улыбчивой и веселой девочки она превратилась в агрессивного монстра. Более того, начались страшные приступы по ночам. Дикие крики и катание по кровати от болей в животе. Шестьдесят скорых помощей по ночам. Это не приснилось. И все вот так в одно мгновенье!

Приступы продолжались. Три года я не видела улыбки на ее лице. Она стала плаксива, раздражительна. С той поры у девочки хронически больное горло. Поэтому практически шесть зим просидели дома. Да и так гуляли выборочно, только в хорошую погоду. Круг замкнулся.

Что можно делать, сидя дома столько времени?!

Если ребенок в семь месяцев заговорил, а в три года научился сам читать.

Сейчас читает блестяще. Очень помногу. Старше своего возраста. Уходит в мир фантазий (диагноз то ли шизофрения, то ли аутизм).

Приобщаю к физкультуре, пытаюсь больше с ней ходить, но тогда появляется страшная боль в коленях! Даже кричит по ночам. Биохимию — на ревматизм — делали несколько раз. Норма.

Ребенок постепенно отходит. Три года уже спит спокойно. Начала улыбаться сначала, сейчас может даже рассмеяться и подшутить над кем-то. Но бывают очень сильные срывы днем. Неадекватно воспринимается мир, навязчива, боится грязных рук.

Семь последних месяцев с ней занимается дефектолог из лаборатории, с видимым положительным результатом. Но ей очень важен диагноз.

Сделали операцию аппендицит, был посленаркозовый шок. Не заснула, точнее, проснулась на последнем шве, начала кричать и требовать пить.

От крови из пальца, уколов, удаления зубов — белеет, тошнота, теряет сознание! Сейчас нервная система в особенности раздражена. Убедительно прошу подобрать какое-то успокаивающее средство.

Какое у нее будущее? Как она будет жить без меня? Как она будет рожать? За что мне тот факт, что я никогда не поведу свою дочь к алтарю, не увижу внуков? У всех моих ровесников уже внуки ее возраста. К тому же здоровые. За что мне все это?»

Когда-то Луиза была талантливой, подающей надежды пианисткой, но после того, как она потеряла любимого человека, работала где придется, чтобы помогать своему брату, а потом еще и вышла замуж за абсолютно неприспособленного к жизни ученого, в ее жизни осталась лишь больная дочь и музыка боли. Но что интересно — Луиза никогда не пыталась писать, тем более триллеры. Однако строки, которые видим мы, ничем не уступают королю ужасов Стивену Кингу. Видимо, для материнского сердца поистине нет ничего невозможного. Ни в плохом, ни в хорошем смысле. Может, именно так рассуждала и мать Кэрри? Можем ли мы в таком случае осуждать ее? Имеем ли мы право осуждать хоть кого-то?

В любом случае, когда родилась Ванесса, дочь Луизы, мать окружила девочку заботой и опекой. Ванесса практически не общалась с ровесниками, не выходила на улицу, лишь сидела дома, читала книги и играла на механическом пианино, которое досталось ей от матери. Теперь в их жизни звучали лишь аккорды боли. Но как будет дальше жить Ванесса?

Жизнь не так хороша, но и не так плоха, как думается.

Ги де Мопассан

Ванесса жила. И взрослела. Потому что взрослый человек, который ведет себя странно — все равно взрослый. Но когда Ванесса перешла в школьный возраст, в котором для нормального развития нужно общаться и находить друзей во все лопатки, у нее обнаружилась какая-то нездоровая тяга к тому, чтобы во всем поступать правильно, чтобы ничем, не дай бог, не навлечь на себя гнев родителей, учителей, дяденьки полицейского и далее по списку. Возможно, причиной тому была фраза, пророненная родителями на заявление маленькой Ванессы, что ей нравятся благородные воришки в мультиках и сказках: «Скажи, кто твой друг — я скажу, кто ты», вместо того, чтобы разобраться, а что, собственно, ей в этих сказочных героях нравится. От сказочных героев Ванесса не отказалась, но вот реальных друзей выбирала себе, по мнению одной несостоявшейся подруги, «так, как выбирают только в рай». Все для того, чтобы мама с папой не сердились. Она же хорошая девочка.

Злоключения хорошей девочки в школе не заставили себя долго ждать, потому что Ванесса, к примеру, наотрез отказывалась давать списывать, а за настойчивые просьбы могла пожелать сгореть на костре. На самом деле, она прекрасно понимала, что это, мягко говоря, перебор, но всякий раз оказывалась в неописуемом отчаянии от того, что одноклассники не хотели понять ее. Собственная душевная надломленность научила Ванессу прекрасно чувствовать теневые стороны других людей — порой ей казалось, что только теневыми сторонами они к ней почему-то и оборачиваются, тогда как с другими могут мило ворковать. Так или иначе, Ванесса прекрасно понимала, что с такой странной девочкой не станут дружить просто так. А стало быть, просьбы о списывании — явно с душком. Может, все было и не так плохо, или хотя бы не в ста процентах случаев — но что ей еще было думать, когда люди обращали на нее внимание, только если она накосячила, или если им что-то было от нее надо? Кто в таких условиях захочет помогать? Не говоря уже о том, что общение с Ванессой было тем еще испытанием — прекрасно видя, что ее не замечают, она была вынуждена изобретать все более шокирующие способы хоть как-то привлечь к себе внимание, хоть как-то быть кем-то, и дошла до того, что все ее дружно ненавидели. Попытки поговорить начистоту с одноклассниками пользы не приносили — Ванесса, хоть убей, не могла сказать о своих чувствах так, чтобы это не превратилось в скандал. Оставалось молчать и делать вид, что ее все устраивает — но, во-первых, раз это было не так, то прорывалось в любом случае, а во-вторых, от этого она становилась только более незаметной и… непредсказуемой. Никто не хотел общаться с мрачной странной девчонкой, которая, возможно, все время таит камень за пазухой. Противопоставление Ванессы обществу выглядело высокомерно и неприятно, хотя на самом деле причина была в том, что она считала, будто общение — это слишком хорошо для такой, как она. Не понимая чувств, что связывают между собой сверстников, она была вынуждена все время их обесценивать — а это лишь добавляло красок в образ стервы, у которой к тому же не все дома. Единственной радостью Ванессы было творчество — механическое пианино, на котором она умела добиваться особенно тревожных и пробирающих аккордов.

Тем не менее, некоторые друзья у Ванессы все же появились. Правда, не по школе, а по соседству. Она старалась их ценить — несмотря на кажущуюся замкнутость и агрессивность, ради своих близких она была готова на многое. И вот однажды в гости к Ванессе пришла ее подруга Эсме и ее младшие сестры — Нора и Хелена.

Эсме была человеком необыкновенным. Она часто навещала Ванессу во время бесконечных болезней той, и поначалу Ванесса считала, что это просто-напросто жалость, и даже начала отгораживаться. Но у Эсме был уникальный дар — она словно читала мысли и виртуозно понимала чужие чувства, так что она смогла пробить даже стену сопротивления Ванессы. Младшие сестры таким тактом не отличались. Нора все больше молчала, уходя в свои мысли, ну а Хелене было всего восемь лет — тогда как старшим девочкам — Эсме и Ванессе — уже исполнилось двенадцать. Хелена была второклассница и второгодница. Именно из-за нее девочки регулярно собирались вместе у кого-нибудь дома — Ванесса с ее виртуозным знанием английского и литературы согласилась-таки подтянуть Хелену. Все ради Эсме — потому что с Эсме Ванесса не чувствовала себя использованной.

Однако в маленькой квартире Ванессы девочки подмечали все цепко и метко. Пожалуй, даже слишком цепко и метко. Учитывая предыдущую главу, с рождением Ванессы ее мать, Луиза, полностью растворилась в дочери. Мужа она и так никогда не любила. Соответственно, как только появилась дочь, к тому же больная, муж с головой ушел в работу, а Луиза в буквальном смысле проводила дни и ночи у постели Ванессы — и неважно, что с рождения прошло уже двенадцать лет. Чутким детским сердцем Ванесса понимала, что так будет и через двадцать, и через тридцать лет. Иногда она винила себя, что своим рождением искалечила психику родителям. А иногда начинала понимать — они счастливы в своем несчастье. Возможно, несчастье, произошедшее с Ванессой, было тем, благодаря чему не умеющие быть счастливыми люди еще как-то держались на плаву.

Как бы то ни было, Нора и Хелена подметили, что родители Ванессы спят в разных комнатах.

— А где твой папа спит? А где твоя мама спит? — стала спрашивать любопытная Хелена.

Кому на месте Ванессы захотелось бы рассказывать всю подноготную?

— А мы все превращаемся в летучих мышей и спим на потолке, — ладно, так на месте Ванессы, может быть, никто другой и не сказал бы, но больше ничего она придумать не смогла. Ей всегда было проще спрятаться за какой-то абсурдной выдумкой, чем говорить неприятную правду. А неприятной правды в ее жизни было много — и абсурдных выдумок столько же. Еще один аккорд боли. Еще один удар механических клавиш.

Стоило отдать должное Норе и Хелене — никто не побежал выносить грязное белье семьи Ванессы по всему двору. Возможно, благодаря Эсме, но тем не менее. Это была одна из тех мелочей, за которые Ванесса умела быть безмерно благодарной.

Но по-настоящему невыносимой жизнь стала, когда Ванесса повзрослела. Она уже училась в колледже — разумеется, в музыкальном, на пианистку. Училась добывать душераздирающие аккорды не из жизни, а из инструмента. У нее появилась еще пара подруг и друзей. Одной из них была Марджори — приятная и добрая девушка, правда, и она не всегда понимала Ванессу, а Ванесса не всегда понимала ее.

— К тебе ведь приедет двоюродный брат? — как-то спросила Марджори. — Познакомь меня с ним, пожалуйста. У нас как раз будет музыкальный вечер.

Ванесса согласно кивнула. Эндрю был сыном ее дяди, маминого брата. Дядя называл Ванессу «любимой племянницей», и она верила ему — одному из немногих взрослых. Да и с Эндрю у Ванессы были в целом неплохие отношения — немного отстраненные, как со всеми, но к восемнадцати годам Ванесса уже к этому привыкла.

Долго ли, коротко ли, Эндрю и правда приехал. Ему пришлась по душе идея посетить музыкальный вечер в колледже сестры. Долго ли, коротко ли, Эндрю и правда приехал. Ему пришлась по душе идея посетить музыкальный вечер в колледже сестры. Ему понравилась Марджори, и вскоре они стали встречаться. Но однажды, под тревожные аккорды музыкальных репетиций, Ванесса заметила, как Марджори все чаще уединяется в туалете, пропускает еду, да и вообще худеет не по дням, а по часам. Участь многих певиц не миновала Марджори — у нее стремительно развивалась анорексия и булимия. Но от прямых вопросов беспокоившейся за нее Ванессы Марджори уходила: «Эта тема закрыта! С чего ты взяла, что у меня проблемы?», а еще строго-настрого запретила говорить Эндрю, что с ней что-то не в порядке.

Ванесса продолжала наблюдать за Марджори, но ситуация мало-помалу становилась критической. Подруга выглядела вовсе не такой красавицей, как мечтала, а напротив, жутко болезненной, но все еще хорохорилась, твердя, что с ней все в порядке. Ванесса раздваивалась. Она любила брата и не хотела ему врать. Но и подругу она тоже любила! И не желала ей 60 скорых!

Но ситуация не собиралась рассасываться. Последней каплей стало то, что Марджори упала в обморок на репетиции. Ванесса решительно не понимала, какой реакции она ждет, но медлить больше было нельзя. Накануне вечера она решительно подошла к Эндрю и рассказала ему про Марджори.

— Понимаешь, у нее начинается анорексия и булимия, и при этом лечиться она не хочет. Помоги ей.

В этот же день Эндрю припер Марджори к стенке и потребовал, чтобы она госпитализировалась. Марджори же напала на Ванессу с требованиями объяснений. В ходе требований полетело много голов, и оказалось, что Марджори и ее подруги никогда не понимали Ванессу.

— Все мои друзья не понимают, как я с тобой общаюсь! Зачем ты постоянно издеваешься над нами? Все у тебя за спиной крутят пальцем у виска! Ты просто предательница!

— А знаешь, что я тебе скажу? — Ванесса хищно усмехнулась. — Я рассказала всем про твою болезнь. Я сделала это назло тебе, — на самом деле это было не так. Далеко не так. Она переживала за Марджори так, как не переживала за себя. Болезнь, любая серьезная болезнь была для Ванессы чем-то, что кровавыми буквами отпечаталось в ее сердце, и она ни за что на свете не пожелала бы такой участи для других. Но ее добрые порывы видеть никто не хотел. А вот чудовищную маску — да. Значит, так тому и быть.

В музыкальном колледже настал выпускной. Все с утра галдели, подбирали нарядные платья, в последний раз репетировали отлаженные номера. Ванесса бродила по залу как неприкаянная, ей оставалось только представлять, что она могла бы подружиться с кем-то из этих девчонок. Заметим, кстати, что Марджори давным-давно вылечилась, набрала вес, вышла замуж за Эндрю, но общаться с Ванессой наотрез отказалась. Получается, Ванесса так и не стала кем-то в обществе. Она не была злой, иначе это не причиняло бы ей боли, не была высокомерной, иначе бы ее не мучила совесть. Не была совсем уж сумасшедшей, хотя мнения врачей и друзей на этот счет не сходились. Так где же то объяснение, благодаря которому она рушит свою жизнь? Родители вырастили ее искалеченной? Но ведь они и сами искалечены. Ванесса твердо знала — они любили ее как могли. Все любили ее, как могли. И она любила всех, как могла. Почему же тогда так больно? Что, если она просто никто?

Нет, ее не обижали. Во всяком случае, первыми не начинали. Первой начинала она — начинала вести себя странно, и для ее странностей, казалось, не было никакого обоснования. Но у нее была своя, изощренная, логика. Все, что нравилось ей — не нравилось другим. Все, что казалось ей неприемлемым — другими воспринималось на ура. От такого можно с ума сойти, если даже еще не сошла. Она получила любимую профессию, сдала экзамены на отлично, но в душе навеки осталась кровоточащая рана. Эта боль требовала утоления. Эта боль не могла быть утолена.

Все вокруг смеялись, улыбались, были счастливы. Были вместе. Ванессе казалось, что они торжествуют, что эта дрянь с дурным характером наконец-то осталась одна. Может, это было и не так, но сочувствовать ей тоже никто не спешил. В конце концов, у каждого есть свой порог прочности. Она своего достигла. Да черт возьми, есть ли объяснение у этой чертовщины?

— А сейчас для нас сыграет Ванесса Уайт! — объявила преподавательница музыки, и Ванесса, с сердцем, разрывающимся от боли, села за инструмент — то самое механическое пианино, доставшееся от матери, служившее верой и правдой. Она начала играть, и аккорды боли разрывали сердце и ей, и всем, кто был в зале и слушал эту музыку.

Ванесса давно подозревала, что к ее судьбе приложили руку какие-то мистические силы. Она играла с отчаянным желанием сжечь этот мир дотла, и, откуда ни возьмись, в зале появились языки пламени. Они лизали стены, с потолка сыпалась штукатурка, все кричали и метались, пытаясь спастись, а Ванесса играла, играла, сгорая в пламени своего никем не понятого сердца…