Ноль пропущенных (гет)

Через час пришла Мама.

С пакетом. С лицом, на котором всё уже написано — крупным почерком, без сокращений.

Света открыла дверь и сразу почувствовала: сейчас начнётся. Не скандал. Хуже. Правильные вопросы. Те, на которые нет ответов, но мама всё равно их задаёт, потому что она мама. А мамы имеют право. Даже когда неправы. Особенно когда неправы.

— Здравствуй, — мама вошла, скинула сапоги. Остановилась на секунду — как охотничья собака, которая взяла след. Уловила напряжение, но не подала виду. — Алиса где?

— В комнате.

— Бабушка пришла! — Алиса вылетела из детской, повисла на шее, обняла так, как будто не виделись целый год.

— Ох, внученька ты моя, — Людмила Ивановна обняла, поцеловала в макушку — нежно, как бабушка.

А взгляд, поверх Алисиной головы, сразу упёрся в дочь… Короткий, профессиональный — как у врача скорой: «Жива? Дышит? Что болит?»

— Ты чего такая?

— Какая?

— Осунувшаяся... Опять?

Света промолчала. Зачем говорить, если мама всё равно всё видит сама? Невыспавшаяся: синяки под глазами, пустота во взгляде — всё на месте.

— Я так и знала. — Мама скинула пальто на Светины руки, хотя вешалка была в двух шагах. — Света, ну сколько можно? Тебе тридцать восемь лет.

— Тридцать восемь, мама. Я в курсе. Спасибо, что напомнила, без тебя я бы забыла.

— У тебя дочь растёт. А ты по мужикам бегаешь как…

— Как кто, мама? Скажи. Не стесняйся. Ты же всегда говоришь как есть.

— Как девка, — высказала Людмила Ивановна. — Прости господи.

— Не простит. — Света повесила пальто. — Я с ним в ссоре. Он за тех, кто не бегает по мужикам.

— Света, каждый раз одно и то же. Находишь кого-то — обязательно с блеском в глазах и с обещаниями, бежишь, отдаёшь себя, а потом плачешь. В подушку. Думаешь, я не слышу, когда остаюсь ночевать?

— Я не плачу.

— А надо бы. — Мама прошла на кухню, открыла холодильник, достала вино, понюхала, поморщилась. — Может, тогда бы поняла что-то. Дорогое бы хоть пила. Это же уксус, Света.

— Мама, хватит про мужиков, про вино и вообще…

— Хорошо. — Людмила Ивановна поставила бутылку на стол, села на табуретку. Сложила руки на груди. — Я сейчас закрою рот. Но тогда ты скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Ты счастлива?

Света выключила воду. Обернулась. Посмотрела на мать — на её седые волосы, на руки, которые всю жизнь мыли, стирали, гладили, кормили, на морщины между бровями — те же, что уже проступают у Светы.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Мама, я не знаю, что такое счастье. Я знаю, что такое «нормально». Что такое «терпимо». Что такое «бывало и хуже». Я умею жить «в моменте». А счастье… я его даже не помню, какое оно на вкус.

— А какой у него должен быть вкус? — тихо спросила мама.

— Не знаю. Не пробовала.

Они помолчали. Минуту. Две. Слышно было, как в комнате Алиса поёт себе под нос — что-то из ТикТока, про любовь, конечно. В десять лет уже про любовь.

— Свет, — мама встала, подошла ближе. Взяла её за руку. — Может, дело не в них?

— А в ком? Во мне? — Света высвободила руку. Не грубо. Просто не могла сейчас держаться за руку.

— В тех, кого выбираешь. И в том, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, мужчины не чувствуют? Чувствуют. Что ты готова на всё, лишь бы не быть одной. Чувствуют запах отчаяния за версту. И… не то чтобы бегут. Они сначала подходят. Пользуются. А потом бегут.

— То есть я сама виновата? Классика. Баба всегда виновата.

— Я не говорю «виновата». Я говорю: может, пора что-то менять. Мужчин. Себя.

Света хотела закричать. Так сильно, чтобы ложки в сушилке снова зазвенели. Но вместо этого сказала тихо, почти шёпотом, как признаются в самом стыдном:

— А знаешь что, мама? Тебя выбрали. Папа тебя выбрал. А меня — никто. Ни разу. За всю жизнь. Я всегда была той, с кем можно переспать, но не той, с кем можно остаться. Я — вариант «на момент». Удобный. Необременительный. И ты думаешь, я не знаю, почему? Я знаю. Потому что я слишком громко смеюсь. Потому что я слишком много хочу — внимания, тепла, просто чтобы спросили «как прошёл день». Потому что от меня, пахнет одиночеством, как от больного потом. Они чувствуют, мама. Все чувствуют. Как собаки. И бегут. Не все сразу. Но бегут.

Мама молчала. Потом сказала так тихо, что Света еле расслышала:

— А ты не думала, что они бегут не потому, что ты много хочешь, а потому что ты готова на любое «немного»? На любую крошку? Что ты согласна на «завтра позвоню» и на «ты классная, но»? Что ты забыла, как говорить «нет»? Не мужчинам — себе.

У Светы задрожали губы так, как когда вот-вот разревёшься.

— И что мне делать?

— Не знаю, — сказала мама и впервые отвела глаза. — Я не знаю, дочка. Я умею быть женой. Но не умею быть одной. Так что я — не советчик. Я такой же человек, только на сорок лет старше.

Света посмотрела на неё по-новому. На маму. Которая всегда казалась такой правильной, такой «знающей», такой «у неё получилось».

А у неё, оказывается, просто повезло. Или не повезло. А просто — оказался папа, который не убежал. Не потому, что мама лучше. А потому, что он другой. Просто другой.

Мама забрала Алису с собой — на выходные, в деревню, к чистому воздуху, к печке, к настоящему молоку, не из пакета.

Света сказала: «Мне надо поработать».

Мама посмотрела на неё — долгим, рентгеновским взглядом.

— Света.

— Что?

— Ничего. — Мама надела сапоги. — Ты там это… выключи свой телефон. Посиди в тишине. Не бойся её. Тишина — она не враг. Она просто зеркало. А в зеркало иногда полезно посмотреть.

Света кивнула. Не потому, что согласна. А потому что спорить не было сил.

Дверь закрылась.

И Света осталась одна. В первый раз за долгое время одна — не «жду звонка», не «сейчас приедет», не «надо успеть к его приходу». Просто одна. Со своей кухней, с кислым вином, с дыркой на коленке и с двадцатью одним мужчиной за спиной.