Совершеннолетие, огонь и лёд (джен)

Утро пришло как оскорбление.

Слишком светлое. Слишком обычное.

За окнами винокурни занимался день — чистый, прохладный, с тем самым ветром, который в другие времена Дилюк любил за свежесть и ясность. Слуги шептались где-то в коридорах, осторожно, почти неслышно, будто дом сам стал больным телом, которое нельзя тревожить лишним звуком. На кухне наверняка уже грели воду. Во дворе кто-то, должно быть, кормил лошадей. Мир продолжал двигаться, дышать, требовать привычных мелочей.

И от этого хотелось что-нибудь разбить.

Дилюк не спал.

Он даже не был уверен, что хотя бы на минуту терял сознание. Ночь распалась на обрывки: мокрый от талой воды пол, кровь на пальцах, почерневший след пламени на стене, тишина после ухода Кэйи. Несколько раз кто-то подходил к двери, но не вошёл. Один раз, кажется, кто-то из старших слуг тихо спросил, не принести ли воды. Он не ответил.

К рассвету кровь на его одежде засохла. Чужая и отцовская — почти неразличимые теперь. Своя тоже была: на костяшках, рассечённых о лицо Кэйи.

Это, почему-то, задержало взгляд особенно долго.

Он смотрел на собственные руки и думал не о боли, не о разбитой коже, а о том, как легко человек может перестроиться за одну ночь. Ещё вчера эти руки казались ему надёжными. Сильными. Достойными носить меч, эмблему Ордо, фамилию отца.

Теперь они были руками сына, убившего отца по его просьбе. И руками, поднявшимися на Кэйю.

Он встал только тогда, когда понял: если останется здесь ещё хоть на час, стены просто начнут душить.

Комната выглядела как место преступления.

Так оно и было.

Перевёрнутая мебель никем не была поднята. На камне ещё поблёскивали следы воды там, где ночью таял ледяной щит. Кровь успела потемнеть. На стене чернел след от пиро — кривой, уродливый, словно сама ярость оставила на доме клеймо.

Дилюк подошёл ближе и замер.

На полу, у ножки стола, лежал маленький осколок льда. Почти растаял. Внутри ещё теплилась слабая голубая искра, но и она уходила.

Страх Кэйи, его защита. Его первый и сразу же проклятый дар богов.

Он отвернулся.

Слуги при виде него бледнели ещё сильнее, чем вечером. Никто не спрашивал, где господин Кэйа. Никто не говорил вслух о том, как тот покинул винокурню — в крови, без врача, почти не видя одним глазом. Возможно, в доме уже знали. Возможно, понимали достаточно, чтобы не лезть под руку. Возможно, жалели обоих. Но жалость не имела значения.

Отец был мёртв. Кэйа ушёл. А впереди оставалось ещё одно дело, которое нельзя было отложить.

Ордо Фавониус.

Тело Крепуса уже подготовили. С этим Дилюк тоже не смог быть рядом долго. Он вошёл в зал, где отца обмыли, переодели, уложили с той тщательной, почти священной бережностью, которую проявляют к мёртвым, когда уже поздно делать что-либо для живых. Постоял. Посмотрел в лицо, вдруг ставшее непривычно тихим.

Не было больше боли. Не было напряжения последнего часа. Не было и той мягкой живости, из-за которой Крепус всегда казался человеком, способным согреть комнату одним своим присутствием.

Дилюк не коснулся его.

Потому что если бы коснулся, то, возможно, не смог бы уйти.

А уйти было нужно.

Глаз Порчи он забрал.

Его отдали не сразу — один из слуг, видимо, сам не понимая, что держит, сначала принёс шкатулку, куда наспех убрали вещи, найденные при Крепусе. Дилюк открыл её и почти сразу ощутил то же отвращение, что на поле боя.

Тёмный. Тяжёлый. Чужой.

Глаз Порчи лежал среди личных вещей Крепуса, как заражённое семя среди зерна. Даже не активный, он казался неправильным. Слишком холодным и одновременно как будто внутренне горячим, будто гнойный нарыв, будто в нём дремало нечто, чему нет места в человеческих руках.

Дилюк взял его, и по ладони словно прошло слабое, мерзкое покалывание.

Отец сожалел всю жизнь, что не стал рыцарем, что небеса не дали ему Глаз Бога. И в конце концов принял подделку. Яд в красивой оправе.

Кто дал ему это? Как давно? Кто знал? Как глубоко во всё это вросли Фатуи?

Слишком много вопросов. Слишком мало времени на то, чтобы горевать как сын.

Он убрал Глаз Порчи в карман плаща и только тогда впервые за всё утро почувствовал не пустоту, а цель.

Тонкую. Острую. Почти спасительную в своей жестокости.

Если мир оказался ложью, значит, ложь можно вскрыть. Если Ордо не защитило. Если Фатуи дёргали за нити. Если отец умер с этой грязью в руках — тогда кто-то за это ответит.

Даже если сам Дилюк уже не заслуживал права вершить суд.* * *

Мондштадт встретил его так, словно город ничего не знал.

Люди на улицах кивали. Кто-то, заметив траур на лице и одежде, начинал говорить слова соболезнования. Кто-то уже слышал о нападении дракона. Кто-то — о гибели Крепуса. Но пока это ещё было частное горе, не оформившееся в городскую легенду.

В Ордо Фавониус пахло бумагой и тем самым сухим порядком, который всегда держится в местах, где люди привыкли называть решения необходимостью. Дилюк входил сюда бессчётное количество раз — как сын уважаемого дома, как юный рыцарь, как гордость ордена, как человек, для которого честь Мондштадта не была пустым словом.

Сегодня всё это казалось воспоминанием о чьей-то чужой жизни.

Его пропустили без вопросов. Взгляды, правда, провожали дольше обычного.

Весть о смерти Крепуса здесь уже была. И не только о смерти — о драконе, о хаосе, о множестве свидетелей, о том, что ситуацию нужно будет объяснять городу.

Объяснять.

Как будто речь шла о неудачном отчёте. О неудобной формулировке. О чём угодно, кроме человека, умершего за этот город.

Когда Дилюк вошёл в кабинет магистра, там уже шло обсуждение.

Несколько рыцарей стояли у стола, кто-то держал бумаги, кто-то вполголоса уточнял детали. При его появлении разговор оборвался. Наступила та короткая, липкая тишина, в которой все понимают: сейчас в помещение вошёл не просто участник событий, а человек, которому будет больнее всех услышать то, что собираются сказать.

Великий Магистр Эрох поднял голову.

Лицо у него было усталым, серьёзным, с тем выражением сочувствия, которое годами отрабатывается у людей, привыкших сообщать неприятные, но «необходимые» решения.

— Дилюк, — произнёс он. — Прими мои соболезнования. Твой отец проявил исключительную храбрость.

Дилюк не сел. Не кивнул. Даже не моргнул.

— Я пришёл не за соболезнованиями.

Магистр коротко вздохнул, будто иного не ожидал.

— Разумеется. Мы как раз обсуждали, каким образом представить произошедшее общественности.

Вот оно.

Нечто внутри Дилюка уже напряглось.

— Представить?

— Ситуация сложная, — ровно сказал магистр. — Нападение дракона, участие гражданского лица, фатуи, паника… Нельзя допустить дезинформации. Горожанам нужна ясная и укрепляющая доверие версия событий.

Версия.

Это слово прозвучало хуже прямой лжи.

Дилюк почувствовал, как в висках начинает стучать кровь.

— Какая именно версия?

Магистр на мгновение замолчал. В кабинете никто не пошевелился.

— Официально будет объявлено, — сказал он наконец, — что угроза была устранена силами благородных рыцарей Ордо Фавониус. Господин Крепус Рагнвиндр будет почтён как смелый гражданин, оказавший посильную помощь и трагически погибший при нападении.

Несколько секунд Дилюк просто смотрел на него.

Слова были понятны. Смысл — тоже. И именно эта ясность делала происходящее чудовищным.

— Посильную помощь? — переспросил он тихо.

Никто не ответил.

— Посильную, — повторил он уже громче. — Мой отец остановил этого дракона. Мой отец вышел против него, когда ваши люди не успевали. Мой отец умер, защищая этот город, а вы хотите вычеркнуть его из правды, потому что вам нужна удобная история?

— Нам нужна стабильность, — жёстче сказал Эрох. — Ты сейчас в горе и потому не видишь всей картины.

— О, я вижу её как никогда ясно.

Дилюк шагнул к столу.

— Я вижу, что Ордо хочет присвоить себе чужую кровь.

Один из рыцарей дёрнулся, будто хотел вмешаться, но взгляд магистра остановил его.

— Следи за словами.

— Нет, — сказал Дилюк. — Это вам всем стоит наконец начать за ними следить.

Он почти не повышал голос. Но в этой сдержанности уже была опасность куда большая, чем в крике.

— Где вы были, когда всё произошло? Кто дал Фатуи подобраться так близко? Кто не заметил, что драконом управляют? Кто допустил это? И теперь, вместо того чтобы искать виновных, вы обсуждаете, как красиво переписать смерть человека, который сделал за вас вашу работу.

— Достаточно, — оборвал магистр.

— Нет. Недостаточно.

Это уже прозвучало с тем острым, срывающимся краем, которого нельзя было не заметить.

— Недостаточно, потому что вы врёте не только городу. Вы врёте себе. Вы называете это «ясной версией», «стабильностью», «необходимостью» — как будто слова могут отмыть трусость.

В кабинете похолодало.

Один из старших рыцарей выступил вперёд:

— Дилюк, ты переходишь границы.

Он резко повернул к нему голову.

— Границы? Мой отец вчера умер, а вы сегодня делите между собой его заслугу. И после этого смеете говорить мне о границах?

Магистр встал.

— Ордо Фавониус не нуждается в нравоучениях от юноши, не способного контролировать собственные эмоции.

Эта фраза могла бы прозвучать как обычное, властное одёргивание. Но не сегодня. Не после ночи, в которую Дилюк действительно не сумел контролировать ничего.

Что-то тёмное, холодное и очень ясное поднялось в нём.

— А я не нуждаюсь, — сказал он, — в Ордо, которое ставит собственную репутацию выше правды.

Магистр сузил глаза.

— Осторожнее.

— С чем? С вашей ложью? С вашими отчётами? С тем, как удобно вы все научились жить рядом с грязью, если она не пачкает мундир слишком явно?

Он уже видел: часть рыцарей злится, часть потрясена, а часть — хуже всего — опускает глаза. Значит, хотя бы некоторые понимали, что он прав.

— Я выясню, — продолжил Дилюк, и теперь это было не вспышкой, а клятвой. — Что произошло на самом деле. Кто дал Фатуи вмешаться. Кто и что вы скрываете. И если для этого придётся разобрать ваш орден по камню — значит, так и будет.

— Ты забываешься, — ледяным тоном произнёс Эрох.

— Нет. Я впервые за долгое время помню всё слишком хорошо.

Он стянул с плеча плащ орденского покроя, сорвал знак принадлежности к Ордо и бросил его на стол так, что металл глухо звякнул о дерево.

Звук вышел удивительно тихим. Но в нём как будто закончилась целая жизнь.

— Я ухожу.

Кто-то сказал его имя. Кто-то шагнул было к нему. Но Дилюк уже отвернулся.

— С этой минуты, — бросил ему вслед магистр, — ты больше не рыцарь Ордо Фавониус.

Дилюк остановился у самой двери. Не оборачиваясь.

— Если так выглядит ваш орден, — сказал он, — это не наказание.

И вышел.

Только на улице он понял, как сильно дрожат руки.

Не от страха. От напряжения, которому нужен был хоть какой-то выход.

Он больше не принадлежал Ордо. Не принадлежал той жизни, которую строил с детства. Не принадлежал и дому в прежнем смысле — после смерти отца и ухода Кэйи винокурня осталась местом, а не семьёй.

Странно, но от этого было не легче и не тяжелее. Просто ясно.

Дальше был только путь вперёд.

Фатуи. Глаз Порчи. Дракон. Ложь ордена. И Кэйа — мысль о нём приходила рывками, как нож под рёбра, и Дилюк каждый раз почти физически отодвигал её в сторону, потому что если дать ей развернуться полностью, он не сможет сделать вообще ничего.

Но перед отъездом оставалось ещё одно дело.

Самое трудное из тех, что ещё не были сделаны.

Вернуться на винокурню и оставить Кэйе то, что связывало их с прошлой жизнью.* * *

Эту вазу Дилюк ненавидел искренне и давно.

Когда-то Кэйа торжественно вручил её ему перед каким-то коротким отъездом — как подарок, взамен разбитой, с тем самым невозмутимо-лукавым видом, которым умел прикрыть любой абсурд. Ваза была кошмарна: крикливо расписанная, с золотистой лепниной, абсолютно не подходившая ни к кабинету, ни к гостиной, ни вообще к чему-либо, кроме, возможно, очень дурного сна человека без вкуса.

— Она роскошна, — заявил тогда Кэйа с таким серьёзным лицом, что слуги едва не подавились смехом.

— Она ужасна, — ответил Дилюк.

— Это называется экстравагантность.

— Это называется преступление против интерьера.

— Ты просто не ценишь высокое искусство.

И всё же ваза осталась.

Дилюк не выставлял её на видное место — разумеется, нет, — но и не выбросил. Она стояла в одном из шкафов, переживала перестановки, уборки и сезоны, будто сама по себе была доказательством того, что некоторые вещи человек хранит не по разуму, а по привязанности.

Теперь она лежала у него в руках.

Безвкусная. Нелепая. Живая память о времени, когда самым большим злом между ними были взаимные насмешки.

Он принёс её в комнату Кэйи сам.

Здесь всё ещё пахло им. Не духами даже, а тем личным, почти неуловимым сочетанием кожи, дорожной пыли и чего-то пряного, что всегда цеплялось за Кэйю, куда бы он ни шёл. Комната была в полубеспорядке, как бывает у человека, который умеет казаться расслабленным даже в собственном хаосе: несколько книг, небрежно брошенный пояс, перчатки на спинке стула, открытый ящик стола.

Пусто.

И от этой пустоты внутри у Дилюка что-то опять рванулось, едва не ломая рёбра изнутри.

Он поставил вазу на стол и долго смотрел на неё, будто надеялся, что если тянуть время достаточно упорно, то смысл того, что он делает, изменится.

Не изменился.

Пиро-Глаз Бога лежал у него на ладони тёплым, привычным весом.

Этот дар всегда был частью его настолько естественно, что до сегодняшнего дня он редко вообще задумывался о самом ощущении. Пламя откликалось ему легко. Послушно. Как продолжение дыхания.

Но теперь он не хотел уносить его с собой.

И не потому, что перестал быть собой. А потому, что то «собой», которое жило рядом с Кэйей, закончилось. И всё же оставалось что-то, что он не мог забрать в дорогу как ни в чём не бывало.

Он положил Глаз Бога на дно вазы.

Красное сияние на секунду осветило расписанную изнанку — безвкусную, нелепую, почти издевательскую. Настоящее прощание не могло быть более жестоким в своей символике.

Подарок из прошлой жизни. И внутри него — то, что осталось от Дилюка из той же прошлой жизни.

Он выпрямился и на мгновение закрыл глаза.

Если Кэйа найдёт вазу — а он найдёт, конечно, — то поймёт.

Поймёт, что это не случайность. Не забытая вещь. Не слабость.

Поймёт, что Дилюк уходит не только из дома и города.

Из них.

Наверное, это было трусостью. Наверное, иначе он не мог.

Он не оставил записки. Слова опять были бессмысленны. Слишком бессильны перед обгоревшей правой стороной чужого лица и тем, что между ними теперь лежало.

Ваза стояла на столе как уродливый памятник тому, что когда-то здесь были смех, ссоры о ерунде и жизнь, где оба ещё верили, будто успеют всё сказать.

Дилюк отвернулся.* * *

Подготовка к отъезду не заняла много времени.

Когда человек решает исчезнуть по-настоящему, вещей нужно удивительно мало.

Пара комплектов одежды. Оружие. Деньги. Документы. Глаз Порчи Крепуса — отдельно, ближе к телу, как яд, который нельзя выпускать из-под контроля. И пустота внутри, достаточно большая, чтобы поместить в неё годы.

Слугам он отдал минимальные распоряжения. По хозяйству. По делам винокурни. По тому, кто временно будет следить за поставками и документами. Говорил ровно, без лишних объяснений. Он видел по их лицам, что они напуганы не только смертью господина Крепуса, но и переменой в нём самом. Вчерашний Дилюк отвечал бы мягче. Подумал бы, как успокоить. Нашёл бы слова.

Сегодняшний — только решал.

О Кэйе никто при нём не спрашивал.

Может быть, пощадили. Может быть, испугались. Может быть, уже знали, что никакой ответ не будет простым.

Когда всё было готово, он вышел из дома без церемоний.

Не оглядываясь.

Слуги поклонились. Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то пожелал безопасной дороги.

Он не остановился.

Если бы обернулся хоть раз — на двери, на виноградники, на ту часть двора, где когда-то они с Кэйей дрались на деревянных мечах, смеясь, пока Крепус наблюдал и делал вид, что не слишком доволен шумом, — всё могло бы дать трещину. А ему нельзя было трескаться. Не сейчас.

Мондштадт остался за спиной постепенно.

Сначала дома, потом башни, потом стены, потом только ветер.

Город свободы. Город, которому его отец отдал жизнь. Город, где Ордо предпочло удобную версию правде. Город, где в одну ночь Дилюк потерял всё и сам стал тем, кого не смог бы простить ещё днём раньше.

Он ехал молча.

К вечеру дорога уже уводила его достаточно далеко, чтобы Мондштадт стал не местом, а направлением где-то за спиной. Солнце садилось, окрашивая небо в густое золото и алый цвет, почти как в тот вчерашний вечер, только теперь без дыма. Красиво. Неуместно красиво.

Дилюк остановил коня лишь один раз — когда понял, что пальцы сами собой сжались на ткани у груди, где был спрятан Глаз Порчи.

Он достал его. Посмотрел.

Тёмный камень ответил глухим, мёртвым блеском.

— Я узнаю, — сказал Дилюк в пустоту дороги.

Голос вышел низкий, чужой, не похожий на тот, которым он говорил ещё неделю назад.

— Кто дал это тебе. Кто стоит за драконом. Что скрывают Фатуи. Что скрывает Ордо.

Ветер унёс слова, но он всё равно продолжил:

— И если для этого мне придётся пройти через весь этот прогнивший мир — я пройду.

Не клятва юного рыцаря. Не обещание сына. Что-то куда холоднее.

Он спрятал Глаз Порчи обратно и тронул поводья.

Так Дилюк Рагнвиндр исчез из Мондштадта на несколько лет.

Не как герой. Не как изгнанник. Не как человек, отправившийся в путешествие ради славы или поиска себя.

Он уехал как ожог, который нельзя вылечить, а можно только носить. Как сын, не успевший спасти отца. Как человек, оставивший в уродливой вазе собственный Глаз Бога — единственную вещь, которая ещё связывала его с домом, где всё было живо. Как тот, кто забрал с собой отцовский Глаз Порчи, чтобы однажды вернуть миру долг — болью за боль.

А на винокурне, в комнате на столе осталась стоять кошмарно безвкусная ваза.

И на её дне, в красном свете, медленно остывало последнее доказательство того, что когда-то у этой истории была другая жизнь.