Mafiafell: «...be careful, songbird» (гет)

Декабрьская стужа окончательно закрепилась в Округе Серфейс, превратив грунтовые дороги рабочих окраин в монолитный серый панцирь, а Университетский пригород — в заиндевевшую, стерильную гавань. Прошла ровно неделя с тех пор, как Фриск Мэттисон сменила сырой полуподвал у трамвайного кольца на чистый паркет кондитерской «У Клейтона». Её повседневная жизнь быстро перестроилась, подчиняясь новому, размеренному и безопасному ритму, который так ценил её практичный, выживающий ум. Каждый день начинался одинаково: утренний рейс в холодном деревянном вагоне, постепенное избавление от мазутного фабричного смога Восточного сектора и появление аккуратных рядов вечнозеленых туй, чьи ветви гнулись под тяжестью пушистого калифорнийского снега. Житейская логика одинокого человека подсказывала Фриск, что это место — лучшее, на что она могла рассчитывать в разгар суровой зимы 1926 года. За четырнадцать долларов в неделю она получала не просто легальный заработок, а комфортную иллюзию полной независимости от тех теневых сил, что управляли городом из гранитных зданий Центрального сектора.

Её рабочее место пахло кондитерской роскошью, полностью вытеснившей из памяти кислый запах пролитого эля и прелого угля. Фриск стояла за прилавком из мореного ясеня, методично и плавно протирая длинным серым лоскутом ткани латунные краны массивной кофемашины. Металл блестел от горячей испарины, а на стеклянных полках ровными рядами выстроились тонкие фарфоровые чашки и хрустальные вазочки для тростникового сахара. Женщина двигалась без суеты, её синее шерстяное платье плотно прилегало к талии, а длинные рукава были аккуратно подвернуты у запястий, обнажая бледную кожу. Накрахмаленный белый фартук служил надежной броней против любых бытовых неурядиц. Пожилой хозяин-монстр, напоминающий упитанного седого барсука, души не чаял в новой помощнице. Клейтон регулярно хвалил её за безупречный порядок в кассовых отчетах, где каждая цифра дневной выручки от продажи яблочных пирогов с корицей заносилась в амбарную книгу без единой помарки или исправления.

В зале кондитерской всегда царил приятный, респектабельный покой. Профессора Окружного колледжа и бухгалтеры местных отделений банков часами сидели за круглыми столиками, негромко переговариваясь о новых налогах и делясь новостями из свежих выпусков «Серфейс Трибьюн». Фриск покупала эту газету каждое утро у мальчишки-газетчика за два медных цента, чтобы почитать в трамвае. Криминальная хроника последних дней была серой и тревожной: на дальних страницах мелким шрифтом сообщалось о жестких ночных облавах в Южном секторе. Полиция находила в канавах у мануфактур бездыханные тела чужаков — заезжих дилеров, пытавшихся наладить в округе сбыт запрещенных химических веществ. В статьях упоминались перестрелки и глухой треск разрушенных баррикад, но Фриск, руководствуясь своей гражданской моралью, переворачивала эти листы без лишнего трепета. Её зоркий ум фиксировал факты, но житейский опыт подсказывал, что разборки крупных синдикатов происходят где-то на другой планете и никак не могут коснуться её тихой гавани Университетского пригорода. Она была обычной, незаметной песчинкой, худой пташкой, не имеющей никакой коммерческой ценности для воротил криминального бизнеса, и это осознание собственной незначительности даровало ей прочный внутренний покой.

Ближе к вечеру, когда морозный туман с хребта Сьерра-Невады начал плотно прижимать к земле синие и зеленые блики редких неоновых вывесок, поток посетителей иссяк. Клейтон ушел в подсобное помещение склада, чтобы проверить остатки запасов муки и цейлонского чая перед грядущими снегопадами, оставив Фриск закрывать кассу. В помещении воцарилась уютная, теплая тишина, нарушаемая лишь мерным попискиванием клапана давления в кофемашине. Женщина нажала тяжелую клавишу латунного аппарата, и выдвижной ящик отозвался плотным металлическим лязгом. Она принялась аккуратно сортировать серебряные монеты и банкноты, раскладывая их по ячейкам, когда колокольчик над дубовой входной дверью издал чистый, резкий звон. Вместе с ворвавшимся в кондитерскую клубом ледяного уличного воздуха на пороге появился посетитель, чье присутствие мгновенно изменило плотность и температуру помещения.

Мужчина среднего роста в тяжелом темном пальто зашел неторопливо, закрыв за собой створку с плотным стуком латунного замка. Небрежно намотанный вокруг шеи шерстяной шарф винного цвета скрывал нижнюю часть его бледного черепа, но вечная, мягкая улыбка оставалась неподвижной. От вошедшего скелета пахло морозной сыростью перевалов и крепким табаком марки Lucky Strike. Это был четвертый раз за неделю, когда Полевой командир Семьи появлялся в кондитерской Клейтона именно в этот предзакатный час, когда зал полностью пустел. Он не сопровождался своими молчаливыми громилами и не требовал ведомостей, но его тусклые красные зрачки сразу сфокусировались на бледном лице Фриск. Женщина не вздрогнула и не выронила банкноты из рук. Её карие глаза остались спокойными, слегка прикрытыми веками от усталости. Инстинкт выживания выдал короткий, привычный сигнал фонового беспокойства, но внешне она никак не изменила своей кроткой, уважительной манере поведения, продолжая ровно и аккуратно складывать доллары в кассу, словно перед ней стоял самый обычный клерк, зашедший за порцией свежей выпечки перед сном.

Санс лениво прошел вдоль прилавка из мореного ясеня, и в такт его неторопливым шагам из глубокого кармана жилета донесся частый, сухой клик перекатываемых серебряных монет. Он опустился на крайний табурет у самого окна, аккуратно расстегнул верхнюю пуговицу своего тяжелого темного пальто и положил руки в серых шерстяных митенках на чистую деревянную поверхность. Полевой командир Семьи выглядел смертельно уставшим — под его пустыми глазницами, казалось, скопилась вся серая тень уличного тумана, а тусклые красные зрачки светились едва заметными, болезненными точками. После затяжной ночной зачистки в Южном секторе, где его людям пришлось физиологически уничтожать остатки наркодилеров соперничающего синдиката, его душа монстра, сотканная из каноничной надежды и сострадания, испытывала глубокое, черное ментальное выгорание. Ему физически не хватало воздуха, и эта чистая, пахнущая корицей кондитерская Клейтона оставалась для него единственным островком тишины в Округе Серфейс.

Однако присутствие каштанововолосой девицы за стойкой парадоксальным образом не приносило ему ожидаемого успокоения. Санс лениво уставился на Фриск сквозь бледные фаланги пальцев, и сухой щелчок серебряных долларов внутри его кармана внезапно сбился с привычного ритма, став более резким, рваным и частым. На глубинном психологическом уровне этого хладнокровного ликвидатора искренне, подспудно подбешивала её абсолютная, естественная отстраненность. Его расчетливый инженерный ум, привыкший раскладывать поведение людей и монстров на предсказуемые бухгалтерские графы, раз за разом натыкался на логический тупик. Он упрямо пытался нащупать под её кротким, милым тоном хоть какую-то фальшь, скрытый мотив, ненависть или парализующий панический страх, который обычно выказывали мелкие лавочники при виде его винного шарфа. Но Фриск оставалась аномально, пугающе ровной.

Женщина не сделала ни одного шага навстречу, не попыталась заискивать или предложить ему лучший столик, чтобы заслужить лояльность мафии. Но она и не выказывала дерзости. Фриск просто функционировала в своем привычном, будничном режиме вежливого сотрудника, для которого приход Полевого командира Семьи был лишь очередной стандартной обязанностью в конце двенадцатичасовой смены. Она плавно закрыла металлический ящик кассового аппарата, отозвавшийся тяжелым лязгом, и повернулась к латунной кофемашине, не дожидаясь его устных указаний. Житейский расчет и наблюдательность подсказывали ей кофейный ритуал этого специфического гостя без лишних слов.

Санс продолжал сверлить её спину своими тусклыми красными зрачками, и это внутреннее, глухое напряжение заставляло его сильнее сжимать зубы под сукном шарфа. Неизвестность всегда включала в нем скрытый защитный механизм — глухое раздражение, которое он был слишком ленив, чтобы проявлять открыто или устраивать глупые сцены из-за уязвленного эго. Он не был обидчивым дурачком, воспринимающим всё на свой счет, поэтому ментальное напряжение оставалось запертым глубоко между его ребер, отражаясь лишь на частоте сухого стука монет в жилете.

Фриск насыпала свежую пригоршню зерен марки Folgers в латунный резервуар, и полуподвальный зал наполнился громким, сухим скрежетом работающей ручной мельницы. Тяжелый пар с шипением вырвался из клапана давления, покрывая латунные краны мелкими каплями испарины. Женщина действовала аккуратно, её руки в закрытых рукавах синего шерстяного платья оставались абсолютно твердыми, а лицо сохраняло выражение той кроткой, домашней строгости, которая так ценилась Клейтоном. Она не пыталась угадать мысли опасного монстра, искренне считая себя слишком ничтожной и незаметной фигурой для его криминальных интересов, но это фоновое беспокойство в её груди заставляло её дышать чуть глубже, фиксируя каждый звук в опустевшем помещении кондитерской.

Фриск плавным движением поставила перед скелетом маленькую фарфоровую чашку, от которой поднимался плотный, обжигающе горячий пар. Тонкий белый фарфор тихо звякнул о полированную поверхность мореного ясеня. Она не стала задерживаться рядом, собираясь сразу вернуться к своей работе, но житейская вежливость заставила её замереть на полсекунды, слегка склонив голову набок. Её каштановое каре-боб ровной линией скользнуло по бледной щеке.

— Ваш кофе, мистер Гастер. Из свежего помола, как вы любите, — её голос прозвучал кротко, ровно и до того обычно, что сухой клик монет в кармане Санса на мгновение оборвался, оставив после себя глухую пустоту.

Скелет ухмыльнулся, не снимая серых шерстяных митенк, и медленным движением извлек из-под тяжелого сукна пальто свою плоскую серебряную фляжку. С коротким металлическим щелчком крышка поддалась, и Санс щедро плеснул в горькую черноту Folgers тягучий, сладкий ликер Amaretto. Густой аромат миндаля и абрикосовых косточек мгновенно заполнил теплое пространство у прилавка, вытесняя запах свежего яблочного пирога и оседая на латунных кранах кофемашины. Этот сладкий миндальный заземлитель был необходим его выгоревшей душе монстра — алкоголь и кофеин помогали удерживать тусклые красные зрачки в фокусе, не позволяя ментальному истощению окончательно запереть его в темноте собственного черепа.

Санс обхватил чашку фалангами пальцев, вдыхая обжигающие испарения, и лениво поднял взгляд на Фриск. Его подспудно раздражало то, с каким спокойствием эта девица переносила его присутствие. Он упрямо искал в её поведении хоть какой-то сбой, дефект, который помог бы его инженерному уму просчитать её и занести в понятную графу учета.

— Скажите, мисс Мэттисон, — тихо, с ленивой хрипотцой протянул Полевой командир Семьи, делая первый крошечный глоток. — Каково вам после грязных деревянных настилов и мазутного смога Восточного сектора работать здесь? Среди вечнозеленых туй, чистых скатертей и приличных клерков Университетского пригорода? Не скучаете по шумным порциям эля в «Хмельном кроте»?

Это была ленивая, завуалированная попытка прощупать её границы, заставить выдать хоть какую-то живую эмоцию — страх перед прошлым или радость от спасения. Но Фриск осталась верна своей естественной манере поведения. Она не усмотрела в его вопросе скрытой угрозы или мафиозного подтекста, восприняв это как обычную беседу с усталым, специфическим клиентом, который просто зашел погреться перед закрытием. Женщина аккуратно поправила край своего белого накрахмаленного фартука и ответила ему своим неизменным, кротким и милым тоном:

— В Университетском пригороде очень красиво и спокойно, мистер Гастер. Здесь прекрасная выпечка, а мистер Клейтон очень внимателен к качеству цейлонского чая. Но работа везде остается работой — касса требует одинаковой точности и в полуподвале у трамвайных путей, и за этой стойкой из ясеня. Так что скучать мне просто некогда.

Она вежливо наклонила голову, забирая пустую стеклянную вазочку из-под сахара с соседнего стола, и повернулась к нему спиной, возвращаясь к своим обязанностям. Санс замер с чашкой в руке, чувствуя, как его логика снова заходит в окончательный, глухой тупик. Эта пташка не защищалась и не нападала, она просто не давала ему ни единой зацепки. Её отстраненность была монолитной и подлинной, и это неизвестность продолжала глухо давить на его ребра, заставляя сухой щелчок серебряных долларов внутри жилета возобновиться с новой, рваной частотой.

На следующий день Университетский пригород с самого утра заволокло плотным, тяжелым горным туманом, который скрыл из вида даже верхушки столетних сосен. Старый Клейтон уехал в Центральный сектор еще до полудня — пожилому барсуку нужно было лично отвезти месячную выручку в серое гранитное здание банка GGG, чтобы закрыть очередные обязательства по аренде оборудования. Фриск осталась в кондитерской одна. Зал пустовал из-за начавшейся метели, и женщина воспользовалась затишьем, чтобы навести порядок в тяжелых папках с документами поставщиков, сложенных под прилавком из мореного ясеня.

Её зоркий взгляд быстро скользил по узким расчетным листам, исписанным убористым почерком хозяина. Новые накладные листы от оптового распределителя WDG Holdings, прибывшие этим утром на тяжелом грузовике Ford Model TT, пахли свежими типографскими чернилами и мокрым деревом. Фриск сразу заметила изменения в цифрах: фиксированная стоимость фунта тростникового сахара и мешков с мукой высшего сорта выросла почти на двенадцать процентов, а в углу бланка стоял все тот же неизменный фиолетовый штамп теневой корпорации братьев. Системное экономическое давление Семьи на город было очевидным — криминальный синдикат монотонно и аккуратно выжимал из легальных торговцев последние центы, пользуясь своей монополией на логистику.

Любая другая девица на её месте поддалась бы панике или начала сочувствовать несчастному старому монстру, которого мафия медленно загоняла в долговой капкан. Но Фриск обладала умом простого, выживающего человека, полностью лишенного глупой сентиментальности. Просматривая графу расходов, она лишь равнодушно перевернула плотную бумагу. Её это вообще никак не касалось. Клейтон был владельцем этого заведения, он подписывал договоры и брал теневые кредиты у Дона Вингдингса, а значит, это были исключительно его коммерческие риски и его личные проблемы. Житейский расчет женщины был прост и прям: её автономия держалась на четырнадцати долларах в неделю, бесплатном горячем обеде и чашке Folgers. Если из-за аппетитов Семьи Гастер пожилой барсук решит урезать её законный недельный чек или заставит работать сверхурочно — она просто вежливо и кротко вернет ему накрахмаленный фартук, заберет расчет за отработанные дни и пойдет искать новое место. В Округе Серфейс было достаточно мелких семейных ресторанов, лавок и аптек, где требовались аккуратные, сдержанные руки, умеющие без помарок вести учет кассы.

Она спокойно задвинула тяжелую бухгалтерскую книгу обратно на нижнюю полку, закрыла латунный засов сейфа и поднялась, чтобы поправить воротник своего синего шерстяного платья. В ее действиях не было ни страха перед мафией, ни протеста — лишь чистое, холодное понимание правил капиталистического выживания 1926 года. Фриск подошла к панорамному окну, наблюдая, как неоновый свет соседней вывески окрашивает заснеженный тротуар в резкие зеленые тона, и это фоновое беспокойство в её груди оставалось лишь привычным, контролируемым шумом, который никак не мешал ей выполнять свою ежедневную механическую работу.

Сумерки сгустились над Университетским пригородом с той непреклонной стремительностью, которая бывает свойственна только горным зимам Калифорнии. Ветер, срывавшийся с заснеженных скал хребта Сьерра-Невада, с сухим свистом трепал ветви вечнозеленых туй, бросая пригоршни колючей измороси в панорамные окна кондитерской. Старый Клейтон всё ещё не вернулся из своей поездки в Центральный сектор, и Фриск оставалась за прилавком в полном одиночестве. Она уже вымыла латунные краны массивного кофейного аппарата и аккуратно разложила оставшиеся оловянные ложечки по ячейкам, когда колокольчик над дубовой дверью издал резкий, чистый звон.

Вместе с морозным туманом в теплое помещение вошел Полевой командир Семьи. Санс двигался неторопливо, его тяжелое темное пальто было покрыто тонкой коркой замерзшей сырости, а шарф винного цвета слегка сдвинулся, обнажая белизну шейных позвонков. В его кармане привычно, часто и сухо кликали три серебряных доллара. Скелет выглядел уставшим, но в его тусклых красных зрачках читалось то самое глухое внутреннее напряжение, которое копилось в нем всю последнюю неделю. Его упрямо подбешивала эта девица в синем шерстяном платье; её естественная, бытовая отстраненность и кроткий тон оставались для его расчетливого ума непроницаемой стеной. Чтобы сбросить это ментальное давление и хоть как-то прощупать границы её спокойствия, Санс решил использовать свое привычное оружие — циничную, жесткую иронию, замешанную на специфической анатомии и изнанке городского быта.

Он опустился на высокий табурет у стойки из мореного ясеня, лениво оперся локтями о деревянную поверхность и уставился на Фриск своей неизменной мягкой улыбкой, в которой сейчас сквозило ледяное безразличие коллектора.

— Добрый вечер, мисс Мэттисон, — произнес он с легкой хрипотцой, пока женщина без лишних слов насыпала свежую пригоршню зерен Folgers в резервуар мельницы. — На улице сегодня такой собачий холод, что прохожие на трамвайных платформах промерзают буквально до мозга костей. Знаете, в Южном секторе вчера у одного парня из приезжих так сильно прихватило спину, что его позвоночник просто не выдержал коммерческого давления. Врачам из больницы Святого Луки пришлось собирать его обратно по кусочкам. Бедняга буквально рассыпался на глазах. Наверное, ему просто не хватило жесткости характера, чтобы удержать свой драчливый стержень в границах нашего округа.

Скелет коротко ухмыльнулся, обнажив золотой зуб, и замолчал, ожидая реакции. Этот черный юмор, замешанный на костях и суровых реалиях мафиозных разборок, был его естественным защитным механизмом. Он привык, что подобные каламбуры заставляли легальных торговцев бледнеть, судорожно сглатывать слюну или исходить холодным потом от осознания того, какая именно сила стоит за этой ленивой улыбкой. Санс упрямо ждал, что Фриск проявит хоть каплю страха, осуждения или попытается заискивать перед ним, выдав скрытую фальшь своего кроткого образа. В его кармане серебряные монеты кликали часто и прерывисто, выдавая внутреннее нетерпение инженера, пытающегося взломать заклинивший механизм.

Однако Фриск даже не повернула головы в его сторону, продолжая аккуратно удерживать фалангами пальцев фарфоровое блюдце под бегущей черной струей горячего напитка. Её бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, а карие глаза были слегка прикрыты веками. Житейская логика и зоркий ум одинокой женщины подсказывали ей, что этот опасный гость просто пытается сбросить накопившуюся усталость после своих грязных дел на окраинах, а значит, любые споры или театральные обмороки лишь затянут этот неприятный визит. Она плавным движением поставила перед Сансом дымящуюся чашку, от которой пошел плотный горький пар, и поправила край своего белого накрахмаленного фартука.

— Ваш кофе, мистер Гастер, — прозвучал её голос. Он был на удивление милым, вежливым и умиротворяющим, полностью игнорирующим весь жесткий подтекст его слов. — Какая грустная история. Должно быть, зимняя сырость в этом году действительно слишком опасна для тех, кто не привык одеваться в плотную шерсть и носить практичную обувь. Мистер Клейтон всегда говорит, что если не следить за теплом в помещении, то даже самые крепкие латунные краны могут лопнуть от внутреннего давления. Надеюсь, доктора в больнице Святого Луки хорошо знают свое дело и смогут починить этого несчастного человека до начала весенних отчетов.

Она слегка склонила голову набок, её аккуратное каре-боб ровной линией скользнуло по щеке, после чего Фриск вежливо кивнула и спокойно повернулась к кассовому аппарату, возвращаясь к сортировке дневной выручки. Санс замер с протянутой к чашке рукой, и его тусклые красные зрачки на мгновение сузились до размеров игольного ушка. Её тихая, естественная отстраненность снова приземлила весь его мрачный пафос обычной житейской логикой, оставив Полевого командира Семьи в окончательном, глухом ступоре перед этой невозмутимой пташкой

Кондитерская погрузилась в звенящую, осязаемую тишину, в которой отчетливо слышался лишь монотонный, сухой скрежет остывающего угля в чугунной печи. Санс неподвижно сидел на высоком табурете, удерживая пальцами в серых митенках фарфоровый край чашки, от которой продолжал подниматься сладкий миндальный пар. Его тусклые красные зрачки медленно, с трудом фокусировались на безупречно чистой поверхности прилавка из мореного ясеня. Полевой командир Семьи находился в том редком для себя состоянии полного логического тупика, когда все накопленные за годы криминального аудита схемы ломались о простую, утилитарную реальность. Эта каштановолосая девица за кассовым аппаратом не играла с ним в прятки, не пыталась казаться сильнее, чем была на самом деле, и уж точно не стремилась объявить войну криминальному синдикату. Её отстраненность была до удивления подлинной, лишенной какого-либо двойного дна. Она воспринимала его жесткие, циничные каламбуры про переломанные кости как обычные бытовые жалобы на суровую калифорнийскую погоду 1926 года, приземляя любое проявление мафиозного пафоса своей невозмутимой житейской логикой.

Санс медленно поднес чашку к лицу, сделал один затяжной, глубокий глоток и почувствовал, как обжигающая горечь Folgers, смешанная с тягучим ликером Amaretto, привычно оседает на его нёбе, возвращая выгоревшей душе монстра подобие ментальной стабильности. Внутреннее глухое раздражение, которое подбешивало его всю последнюю неделю, постепенно сменялось тяжелым, ленивым удивлением. Скелет понял, что эта худая пташка в синем шерстяном платье — единственное существо во всем Округе Серфейс, которое не собиралось подстраивать свое поведение под вес его Семьи. Она просто делала свою механическую работу за четырнадцать долларов в неделю, и её личные границы были очерчены так четко, что даже костяные монолиты не могли нащупать в них ни единой уязвимой трещины.

В кармане его жилета серебряные доллары затихли, перестав издавать свой частый, сухой клик. Санс аккуратно опустил пустую посуду на блюдце, и этот короткий фарфоровый стук прозвучал в пустом зале как финальная точка в их сегодняшнем безмолвном противостоянии. Он медленно поднялся с табурета, лениво поправил тяжелые полы своего темного пальто и привычным движением намотал винный шарф плотнее вокруг шеи, скрывая белизну шейных позвонков.

— Вы абсолютно правы, мисс Мэттисон, — негромко произнес он, и в его хрипловатом голосе проступила едва заметная, усталая ухмылка, лишенная прежней ледяной иронии. — Латунные краны действительно требуют особого внимания, когда система находится под постоянным давлением. Рад видеть, что ваш учет кассы не страдает от резких температурных перепадов Университетского пригорода. Передайте Клейтону, что накладные по сахару на следующий месяц будут зафиксированы в прежнем логистическом коридоре. Доброй ночи.

Фриск плавно подняла голову от кассовой книги, удерживая в фалангах пальцев тонкий латунный карандаш. Её бледное лицо оставалось спокойным, а карие глаза смотрели на Полевого командира Семьи ровно и кротко. Она не усмотрела в его словах скрытой похвалы или попытки сближения, зафиксировав лишь сухую служебную информацию, которую необходимо было передать хозяину заведения.

— Обязательно передам, мистер Гастер. Благодарю вас за визит и своевременный расчет. Доброй ночи, — вежливо и мило ответила женщина, слегка наклонив голову в знак прощания, после чего её взгляд вернулся к ровным строчкам бухгалтерских отчетов.

Санс развернулся и размеренным, тяжелым шагом направился к выходу. Дубовая входная дверь открылась с плотным металлическим скрипом, впустив в кондитерскую густой шлейф ледяной заснеженной измороси, и фигура монстра мгновенно растворилась в белесой пелене горного тумана, сползавшего с массива Эбботт. На улице послышался глухой, низкий рокот запускаемого двигателя тяжелого автомобиля Packard, который через секунду полностью растаял в сумерках Западного сектора, оставив после себя лишь едва уловимый запах табака Lucky Strike и бензина.

Фриск осталась в зале одна. Она медленно закрыла амбарную книгу Клейтона, проверила, надежно ли заперты латунные засовы на сейфе, и подошла к вешалке, чтобы забрать свое зимнее пальто. Процесс ухода за вещами был привычным и успокаивающим ритуалом: она тщательно застегнула все пуговицы до самого горла, скрывая вырез платья, и проверила глубокий внутренний карман юбки, где металл тридцать восьмого калибра с роговыми накладками безмолвно охранял её гражданскую автономию. Она была искренне уверена, что этот вечер завершился благополучно, а её скромная фигура помощницы за стойкой по-прежнему остается невидимой для криминальных хозяев Округа Серфейс. Кому могла понадобиться одинокая, небогатая девица на рабочей окраине? Но её зоркий ум и инстинкт выживания не могли обмануть её до конца. В самой глубине её груди, вопреки теплу остывающей печи и аромату миндального Амаретто, монолитно закрепилось и укоренилось то самое фоновое беспокойство, природа которого больше не вызывала никаких сомнений.