Mafiafell: «...be careful, songbird» (гет)

За тяжёлыми дубовыми дверями нелегального клуба «Слепой тигр» глухо ухал и стонал заёживающийся джаз. Нью-Йорк 1920-х годов не спал, он задыхался в хаосе Сухого закона, дешёвого палёного виски и бесконечной пороховой гари, сочащейся из тёмных переулков Манхэттена. Нижний Ист-Сайд в этот вечер казался особенно душным, словно грозовое облако прижало город к потрескавшемуся асфальту. Но здесь, в тесной, тускло освещённой гримёрной, пахло совсем иначе — пудрой, сухой гвоздикой и едва уловимым шлейфом сладкого жасмина.

Фриск стояла перед овальным зеркалом в надтреснутой позолоченной раме, бережно расправляя рукава-крылышки своего сценического платья. Ткань глубокого синего оттенка, напоминающая полуночное небо над океаном, мягко облегала её фигуру. Мелкие серебряные кристаллы, вышитые по контуру декольте, ловили дрожащий свет единственной обнажённой лампочки и рассыпали вокруг неё холодные, искрящиеся блики. Она выглядела хрупкой, почти прозрачной на фоне этих облупившихся стен, словно экзотическая птица, случайно залетевшая в грязный подвал.

Фриск прикрыла глаза, делая глубокий, размеренный вдох. Ладони слегка подрагивали. Мир вокруг неё всегда был слишком громким, слишком осязаемым и грубым, поэтому её психика давно научилась выстраивать невидимые, хрустальные стены, уводящие её вглубь собственных фантазий. Она витала в облаках не от глупости — это была её единственная доступная броня.

Она потянулась к туалетному столику и аккуратно взяла изящную заколку — жёлтый цветок с белоснежной сердцевиной. Привычным, заученным движением Фриск заколола им своё короткое аккуратное каре, слегка повернув голову к зеркалу. В её карих глазах с мягким азиатским разрезом, унаследованным от матери, на мгновение промелькнула тень.

«Опять собираешься петь для этих свиней, Стронг?» — раздался в её голове знакомый, сочащийся ядом и неприкрытым цинизмом голос. Он звучал так чётко, будто кто-то стоял прямо за её правым плечом. «Посмотри на них через щель в занавесе. Обычное стадо. Наглые, потные рожи, которые напьются контрабандного пойла и начнут палить в потолок. Была бы моя воля, я бы им всем...»

Фриск едва заметно улыбнулась уголками губ, глядя на отражение цветка в своих волосах. Она ласково коснулась пальцем шёлкового лепестка. Флауи. Её верный, ворчливый, вымышленный спутник. Она сама дала ему это имя, сама соткала его характер из своих потаённых страхов и инстинкта самосохранения. Когда Фриск была слишком мягкой, Флауи в её голове становился жёстким. Он был той частью её мыслей, которая кричала о скрытых опасностях, когда сама она предпочитала мечтать о далёком Бродвее.

— Тише, Флауи, — едва слышно, одним лишь дыханием прошептала Фриск, обращаясь к пустому зеркалу. — Это просто работа. Они платят деньги, а музыка делает их чуточку лучше. Хотя бы на те пятнадцать минут, пока я на сцене.

«Музыка? Не смеши мои корни, Стронг! Им нужен не твой голос, а смазливое личико!» — огрызнулся внутренний голос, заставив её мысленно содрогнуться. «Будь пожёстче с ними сегодня. Не смей улыбаться слишком широко. Если кто-то из этих идиотов подойдёт ближе, чем на два шага, вспомни, что я тебе говорил: в этом городе либо ты съешь их, либо они разорвут тебя на части. Убей или будь убитым, забыла?»

Фриск покачала годовой, заставляя серебряные гребни в волосах тихонько звякнуть. Нет, она не собиралась никого убивать. У неё была своя, годами проверенная стратегия. За те пару лет, что она пела в подобных заведениях, Фриск Стронг успела заработать себе молчаливую репутацию «неприкасаемой девы». Она научилась балансировать на грани: обволакивать публику мягким, обманчивым шлейфом доступности, но держать дистанцию такой ледяной вежливости, что ни один мелкий гангстер не решался переступить черту без её безмолвного согласия. Её флирт со сцены был лишь частью роли, красивой театральной маской, защищающей её настоящую, ранимую душу от уличной грязи.

В дверь гримёрной резко, бесцеремонно постучали.

— Мисс Стронг! Две минуты до выхода! Живее, публика ждёт! — проорал прокуренный голос импресарио.

Фриск в последний раз взглянула на себя в зеркало. Оправила подол синего платья, глубоко вдохнула воздух, пропитанный табаком и предчувствием чего-то неизбежного, и шагнула к выходу, оставляя позади относительную безопасность маленькой комнаты.

Тяжёлый бархатный занавес, пахнущий многолетней пылью и дешёвым табаком, неохотно расступился. Фриск сделала шаг вперёд, и её туфли мягко коснулись дощатого настила сцены. В лицо ударил плотный, тёплый луч прожектора, заставив на мгновение зажмуриться, а серебряные кристаллы на её синем платье тут же вспыхнули, превращая хрупкую полукитаянку в подобие мерцающего ночного призрака.

Зал «Слепого тигра» жил своей обычной, хаотичной жизнью. Под низким потолком клубился плотный сигарный дым, сквозь который едва угадывались очертания круглых столиков. Слышался глухой стук хрустальных бокалов с контрабандным джином, хриплый смех подвыпивших мужчин и шорох карт. Публика Нижнего Ист-Сайда редко обращала внимание на артистов — для них музыка была лишь фоном к нелегальным сделкам и выпивке.

Фриск подошла к массивному металлическому микрофону. На секунду её взгляд скользнул по первому ряду, и «Флауи» в её голове тут же ехидно прыснул: «Посмотри на этого борова слева, Стронг. Он уже пускает слюни. Проваливай отсюда, пока не поздно». Фриск мысленно отмахнулась от ворчания своего цветка. Она прикрыла глаза, полностью отстраняясь от грязного подвала. Нью-Йорк с его жестокостью исчез. В её воображении осталась только мягкая, туманная набережная, о которой она собиралась рассказать.

Пианист взял первый аккорд — резкий, но тут же перешедший в тягучее, ленивое джазовое марево. Вступил контрабасс, пустив по полу низкую, сочную вибрацию, от которой задрожали стёкла на столах.

Фриск запела.

Её голос не был громким или кричащим. Это был тот самый гипнотический, «шёлковый» тембр — обволакивающий, меланхоличный, текучий, словно прохладный туман, сползающий к пирсу. Строчки на английском языке полились легко, меланхолично джазово, создавая в прокуренном помещении осязаемую стену светлой грусти. Она пела о тумане, о сияющей меди духовых, о золоте и холоде, но её отрешённый, мечтательный взгляд был направлен куда-то поверх голов. Она витала в своих облаках, бережно ведя мелодию, словно сказку, понятную ей одной.

И произошло то, что всегда случалось, когда мисс Стронг выходила к микрофону. Магия её чистого, нежного звука начала медленно, но верно подчинять себе хаос. Сначала затих один столик в углу. Затем официант, нёсший поднос с виски, замер у стены, не решаясь звякнуть посудой. Гангстеры, собиравшиеся раздать новую колоду, так и оставили карты в воздухе. Меланхоличный джаз пробивал даже самую толстую шкуру, заставляя этих суровых людей на мгновение вспомнить о чём-то чистом, потерянном и далёком.

Именно в этот момент, в разгар первого куплета, тяжёлые входные двери клуба бесшумно приоткрылись.

В зал зашла небольшая группа монстров, ведомая доном Ди, но все взгляды тех немногих, кто отвлёкся от сцены, приковал к себе идущий следом скелет. Санс Гастер двигался плавно, несмотря на свою поразительную монументальность. Это был по-настоящему огромный, рослый монстр. В нём не было человеческой рыхлости или лишнего веса — его фигура казалась монолитной, высеченной из тяжёлой, невероятно широкой в кости мафиози-структуры. Безупречно скроенный чёрный пиджак плотно обтягивал его массивные плечи, а бордовая жилетка подчёркивала весомую, солидную грудную клетку, которая делала его похожим на неодолимую каменную стену. Крупный округлый череп с тяжёлыми надбровными дугами был слегка наклонён, транслируя окружающим абсолютное, леденящее спокойствие криминального авторитета.

Дон Ди и его свита заняли лучший столик в глубоком полумраке, у самого края сцены. Санс плавно опустился на кожаный диван, который под его весомой костяной массой жалобно и протяжно скрипнул. Он привычно потянулся во внутренний карман за сигарой, собираясь провести этот вечер в скучном созерцании очередной дешёвой ресторанной певички. Он ожидал услышать фальшивый, визгливый вокал или увидеть вульгарные танцы флэпперов.

Скелет поднёс сигару к зубам, но так и не зажёг спичку.

Пронзительный, шёлковый и бесконечно нежный голос, разлившийся над залом под ленивый рокот контрабаса, заставил его крупные костяные пальцы намертво замереть. Санс медленно поднял голову.

Там, в луче прожектора, стояла она — воздушная, хрупкая полукитаянка с тонкими чертами лица и мерцающим жёлтым цветком в волосах. Она выглядела настолько невинной и чуждой этому притону, что в циничной, уставшей душе мафиози что-то с оглушительным треском переломилось. Весь остальной мир — дым, прихвостни дона Ди, звяканье монет — для него перестал существовать.

В глубине его левой глазницы, до этого абсолютно тёмной и безразличной, медленно распустился и ярко, багряно полыхнул густой огонёк магии. Это была сокрушительная, мгновенная вспышка. Любовь с первого взгляда, завернутая в глухую, непреодолимую гиперфиксацию. Санс смотрел на мисс Стронг, не мигая, ловя каждую вибрацию её шёлкового тембра. Этот солидный пройдоха, видевший в Нью-Йорке тонны грязи и предательства, пропал окончательно и бесповоротно.

Фриск, продолжая петь и плавно покачиваться в такт меланхоличному джазу, на мгновение опустила взгляд к первому ряду. И наткнулась на этот багряный, горящий в темноте огонёк. На неё смотрел огромный, монументальный монстр, и в его тяжёлом, заворожённом взгляде не было похоти или угрозы — там было чистое, благоговейное восхищение. От неожиданности и подступившего к горлу волнения Фриск едва не сбилась с дыхания, но профессионально удержала ноту, уводя песню к резкому, нервному бриджу пианино.

Санс не шевелился. Пронзительный багряный огонёк в его глазнице продолжал гипнотизировать силуэт певицы, пока последние аккорды меланхоличного джаза медленно растворялись в душном воздухе подвала, оставляя после себя звенящую, хрупкую тишину. Фриск опустила ресницы, медленно выдыхая остатки воздуха из лёгких. Лучезарный прожектор погас, и реальность «Слепого тигра» мгновенно обрушилась на неё: зашумела толпа, кто-то громко хлопнул по столу, загремели отодвигаемые стулья. Магия рассеялась. Мисс Стронг снова превратилась в обычную беззащитную певицу, которой нужно было как-то пересечь этот опасный, пропитанный алкоголем зал, чтобы добраться до своей гримёрки.

Она мягко поклонилась, удерживая на лице обманчиво-спокойную улыбку, и сошла со сцены. С каждым шагом по липкому от пролитого виски полу её сердце билось всё сильнее, отдаваясь глухими ударами в ушах. Рукава-крылышки синего платья казались сейчас слишком лёгкими, почти прозрачными — они совершенно не защищали от сальных, оценивающих взглядов, которые провожали её от самых подмостков.

«Быстрее, Стронг, не три баклуши!» — зачастил в её голове панический, вибрирующий голос. Флауи внутри её мыслей больше не язвил, он испуганно сжимался. «Они смотрят на тебя как на кусок мяса. Тот, у колонны, уже залез в карман... Зубы заговори им, только не останавливайся!»

Фриск ускорила шаг, устремляя взгляд на заветную дверь в конце коридора. Она знала, что хозяин заведения дорожит ею как «живой витриной» клуба — её чистый голос манил сюда богатых клиентов, и портить этот хрупкий инструмент никому не дозволялось. Но правила приличия в Нижнем Ист-Сайде работали только до тех пор, пока гости оставались относительно трезвыми.

Прямо перед поворотом к служебным комнатам её путь преградила широкая фигура. Это был один из крупных бутлегеров города — мужчина в дорогом, но безвкусно расшитом костюме, от которого за несколько футов разило дорогим контрабандным шампанским. Ухмыляясь, он покачивал в руке хрустальный бокал и смотрел на неё мутными, хмельными глазами.

— Эй, сирена, — его хриплый голос заставил Фриск инстинктивно вжать голову в плечи. Мужчина сделал шаг навстречу, полностью перекрывая узкий проход. — Отличный вокал. Давненько я не слышал такой тоски. Присядь-ка ко мне за столик, скрась вечер одинокому джентльмену. Я хорошо заплачу за компанию, милашка. Гораздо больше, чем этот паршивый притон платит тебе за вечер.

Холодная волна липкого, первобытного страха обожгла её позвоночник, прошибая до самых кончиков пальцев. В животе завязался тугой, болезненный узел. Ей отчаянно хотелось закричать, оттолкнуть его и броситься бежать, но уличный опыт кричал об обратном: прямой отказ или испуганный визг пьяный мужчина воспримет как вызов своему эго. В 1920-х годах у женщины в мафиозном заведении не было права на грубость. Если бы она устроила скандал, бутлегер мог просто ударить её, а хозяин клуба выставил бы её на улицу в тот же вечер, чтобы не терять денежного клиента.

«Улыбайся! Ну же, Стронг, включай свою дурацкую актрису, иначе он тебя утащит!» — истошно закричал внутренний Флауи, заставив её мысли лихорадочно соображать.

Фриск заставила свои дрожащие губы растянуться в мягкой, робкой и подчёркнуто уважительной улыбке. Она не сделала ни одного шага назад, чтобы не показать свою слабость, но и не приблизилась. Вместо этого она плавно, едва касаясь кончиками пальцев, аккуратно отодвинула протянутый бокал чуть в сторону, деликатно возвращая его к груди мужчины.

— Вы невероятно щедры, сэр, и для меня огромная честь получить такое приглашение от столь уважаемого гостя, — произнесла она тихим, чарующим голосом, в котором не было ни капли левизны или вызова. Её тон был обманчиво тёплым, как шёлк её платья. — Но, к моему глубокому сожалению, хозяин заведения установил для меня строжайшее, жестокое правило: мне категорически запрещено пить и садиться за столики до полного закрытия клуба. Он до безумия бережёт мой голос.

Она сделала паузу, улавливая, как пьяный мозг бутлегера медленно переваривает информацию. Фриск чуть наклонила голову, заставляя жёлтый цветок в волосах качнуться, и добавила с оттенком мягкой, беззащитной грусти:

— Если я нарушу это правило хотя бы раз, меня уволят без выходного пособия. И тогда завтра вечером, когда вы снова захотите отдохнуть под меланхоличный джаз, петь для вас здесь будет уже некому. Вы ведь не хотите лишить себя этого удовольствия?

Бутлегер моргнул, его ухмылка на мгновение застыла. Фриск не оскорбила его, не отшила грубо — она сослалась на суровые законы заведения, ловко переложив всю вину на администрацию и одновременно польстив его желанию слушать её музыку дальше. Пока мужчина на пару секунд задумался, пытаясь переварить её логику, Фриск не стала ждать.

Используя эту мимолётную заминку, она сделала крошечный, изящный шаг вбок. Словно лёгкий ветерок или ускользающая дымка, она плавно проскользнула мимо его плеча, даже не задев ткань его пиджака, и быстро зашагала по тёмному коридору к гримёрным. Её тактика «неприкасаемой девы» снова сработала идеально: конфликт был исчерпан до его начала, её репутация осталась чистой, а пьяный богач так и остался стоять в проходе с бокалом, чувствуя себя скорее покровителем искусства, чем отвергнутым мужчиной.

Она защитила себя сама, но за углом коридора, где её никто не видел, Фриск тяжело привалилась спиной к облупившейся стене. Ноги сделались ватными, а грудная клетка ходила ходуном от прерывистого дыхания. Её трясло от пережитого напряжения.

«Сработало... Чёрт возьми, Стронг, это сработало!» — шумно выдохнул Флауи в её голове, переводя дух вместе с ней. «Ты видела его рожу? Думал, он тебя заграбастает. Ладно, дыши, ты жива. Но коридор впереди пустой... уходи в комнату, пока кто-нибудь покрупнее не припёрся».

Фриск судорожно сглотнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Сделав глубокий вдох, она заставила себя оторваться от облупившейся стены и сделать несколько быстрых шагов, отчаянно желая поскорее запереться в своей комнатой. Но дойти до двери ей было не суждено. Она не услышала шагов. В криминальном мире Нью-Йорка те, кто обладал истинной, опасной силой, умели передвигаться бесшумно, словно тени. Фриск просто почувствовала, как свет впереди резко померк, а воздух вокруг стал непривычно тяжёлым и густым. Из полумрака, прямо на её пути к спасительной двери, плавно выступила огромная фигура.

Фриск замерла как вкопанная, и её сердце, кажется, пропустило удар.

Перед ней стоял тот самый монстр из первого ряда — Санс Гастер. Находясь на безопасном, подчёркнуто вежливом расстоянии в три шага, он тем не менее казался настоящей горой. Его поразительная монументальность вблизи ощущалась почти физически. Это был рослый, невероятно широкий в кости скелет. Безупречно отутюженная ткань его чёрного пиджака плотно обтягивала массивные, каменные плечи, а бордовая жилетка облегала настолько весомую и плотную грудную клетку, что этот монстр в одиночку полностью перекрывал собой узкий коридор подвала. Его фигура транслировала абсолютную, несокрушимую солидность, перед которой блёкли все человеческие авторитеты этого города.

Крупный округлый череп с тяжёлыми надбровными дугами был чуть наклонён. Левая глазница скелета оставалась тёмной, но в глубине правой медленно, густо тлел багряный огонёк магии, приковывая к себе взгляд девушки. Санс не пытался на неё давить, не делал угрожающих жестов и не сокращал дистанцию, но Фриск мгновенно поняла: перед ней не просто очередной гангстер. Это был хищник высшего порядка.

«Стронг... О боже, Стронг, назад! Назад!» — истошно, на грани ультразвука заверещал Флауи в её голове. Его воображаемые лепестки дрожали от чистого, первобытного ужаса. «Это Гастер! Один из тех братьев, что держат весь район! У него на счету столько трупов, что они в этот подвал не поместятся! Беги, если тебе дорога жизнь!»

Фриск внутренне похолодела, её пальцы судорожно вцепились в лёгкую ткань синего платья, но многолетняя привычка держать лицо и прятать страх за маской «неприкасаемой девы» сработала на автомате. Она заставила свои колени не дрожать, а спину — оставаться прямой.

Санс шевельнулся. Его движение было ленивым, но сквозило пугающей грацией. Огромная, массивная костяная ладонь плавно поднялась к голове, и скелет аккуратно, по-джентльменски снял свою фетровую шляпу, прижав её к груди. На его лице обозначилась спокойная, мягкая ухмылка, обнажившая один блеснувший в полумраке золотой зуб. Весь его облик, вопреки ожиданиям внутреннего голоса Фриск, выражал исключительное почтение.

— Красивый манёвр, леди, — произнёс он. Его голос оказался удивительно глубоким, бархатным и хриплым басом, который невольно заставил Фриск вздрогнуть. В этом звуке не было кабацкой пошлости, только весомая, спокойная уверенность. — Я уже собирался лично пересчитать рёбра тому парню за столиком за его длинные руки, но вы справились гораздо изящнее. Мои парни так профессионально уходить от конфликтов не умеют.

Его будоражащий, искренний интерес горел в багряной глазнице так ярко, что Фриск почувствовала, как щёки начинает обжигать румянец. Этот огромный, солидный монстр, державший в страхе половину Манхэттена, сейчас стоял перед ней с непокрытой головой и открыто восхищался её уличной смекалкой. Он не пытался её присвоить или запугать, он признавал её правила игры. Но от этой пугающей вежливости воздух в коридоре казался ещё более спёртым, а собственное сердце колотилось у Фриск где-то в районе горла. В узком, душном пространстве воцарилась хрупкая, почти осязаемая тишина.

В узком, душном пространстве подвала воцарилась хрупкая, почти осязаемая тишина. Фриск чувствовала, как под пристальным взглядом этого солидного монстра время словно замедлило свой ход. На мгновение ей показалось, что багряный огонёк в его правой глазнице способен прожечь её насквозь, добравшись до самых потаённых, тщательно скрываемых страхов.

Она прекрасно понимала, кто стоит перед ней. В Нью-Йорке эпохи Сухого закона глупость каралась слишком быстро, а мисс Стронг глупой не была. Перед ней был не просто огромный скелет в дорогом сукне — перед ней стоял Санс Гастер, средний из братьев, державших в железном кулаке всю нелегальную торговлю и налоги этого района. С мафией такого уровня не спорили, их не просили отойти и уж тем более не пытались «отшить», пускай даже в самой вежливой форме. Любое неверное слово, любая тень высокомерия могли быть истолкованы как смертельное оскорбление для всей его семьи.

«Тихо... только не вздумай ляпнуть лишнего, Стронг!» — глухо, сочась липким ужасом, прошептал Флауи в её мыслях. Его привычная циничная спесь испарилась, уступив место инстинкту выживания. «Поклонись ему. Подыграй. Сделай всё, чтобы этот шкаф остался доволен, и уноси ноги!»

Фриск судорожно сглотнула, силой воли заставляя панику отступить глубоко внутрь. Раз этот опасный пройдоха решил сыграть в джентльмена, сняв перед ней шляпу, она была обязана принять эти правила игры и ответить ему безупречным, подчёркнутым почтением, мягко защищая свои границы.

Она аккуратно сложила ладони перед собой, слегка опустила ресницы и сделала плавный, изящный наклон головы — едва заметный реверанс, в котором тонко проявилось её восточное воспитание. Когда Фриск заговорила, её шёлковый голос звучал тихо, но ровно, без единой фальшивой ноты:

— Ваша похвала — огромная честь для меня, сэр. Я безмерно благодарна, что столь... весомый и уважаемый гость обратил внимание на моё скромное выступление. Прошу прошения, если заставила вас беспокоиться.

Она намеренно подбирала каждое слово, признавая его высокий статус и авторитет в этом зале, но при этом удерживая ту самую дистанцию «неприкасаемой девы».

Санс внимательно выслушал её, не перебивая. Его крупный округлый череп чуть качнулся в сторону, а ухмылка стала шире, обнажая золотой зуб. Ему безумно понравился её ответ. Этот солидный мафиози ожидал увидеть либо дрожащую от слёз девчонку, либо наглую ресторанную кокетку, но Фриск проявила удивительную, зрелую гибкость. Она не опустилась до кабацкой ругани, проявила уважение к его силе, но сохранила гордость. Его глубокий, непреодолимый интерес к этой воздушной полукитаянке укоренился в его душе окончательно.

Скелет плавным, неторопливым движением вернул фетровую шляпу на голову, слегка коснувшись пальцами её полей в знак прощания. Затем он сделал весомый шаг назад и в сторону, полностью освобождая узкий проход к дверям гримёрной.

— Скромное? Не прибедняйтесь, леди, — хрипло и тихо отозвался Санс, и в его глубоком басе проскользнули мягкие, почти тёплые ноты. — Ночь на Нижнем Ист-Сайде бывает слишком опасной для таких, как вы. Отдыхайте, мисс Стронг. Надеюсь, мы ещё услышим друг друга.

Фриск ещё раз почтительно кивнула и, стараясь не бежать, плавно проскользнула мимо его массивного плеча. Ей казалось, что багряный огонёк его магии буквально провожал её спину до самой двери.

Оказавшись в своей гримёрной, она с тихим щелчком задвинула тяжёлый железный засов и обессиленно привалилась спиной к дубовой доске. Силы мгновенно оставили её. Ноги подогнулись, и Фриск медленно сползла по двери на холодный пол, обхватив колени руками. Её трясло мелкой, крупной дрожью от пережитого психологического напряжения, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

В комнате воцарилась звенящая, мёртвая тишина, которую спустя долгие секунды прервал глухой, ошарашенный шёпот Флауи в её голове:

«Стронг... Ты хоть понимаешь, на каком краю мы сейчас стояли? Это был Санс Гастер. Настоящее чудовище. И он... он не тронул тебя. Он уступил тебе дорогу, чёрт его дери! Но не расслабляйся, слышишь? Этот пройдоха теперь от тебя просто так не отвяжется. Ты видела, как горел его глаз? Мы вляпались, Стронг. Очень крупно вляпались».

Фриск закрыла лицо ладонями, слушая ворчание своего цветка, и впервые за вечер позволила себе слабость — тихонько, отрешённо вздохнуть. За узким зарешёченным окошком гримёрной глухо шумел ночной Манхэттен, капал непрекращающийся дождь, и этот далёкий гул города теперь казался началом чего-то неизбежного и очень опасного.