Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Она шла по Министерству магии так же, как делала это последние пять лет, — быстро, чеканя шаг, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. Каблуки её строгих, закрытых туфель выбивали по мраморным плитам Атриума знакомую, сухую дробь, а полы мантии цвета тёмного индиго развевались за спиной, точно флаг, который она несла с молчаливым, упрямым достоинством. Всё было как обычно. Всё было так же, как и вчера, и неделю назад, и месяц. И всё же что-то неуловимо изменилось — не в окружающем мире, а в ней самой. Словно внутри неё поселилась крошечная, но острая заноза, которая при каждом шаге, при каждом вдохе напоминала о себе тупой, ноющей болью.

Взгляды. Осуждающие, любопытные, завистливые — они преследовали её повсюду. Она давно привыкла к ним, научилась не замечать, отгораживаться невидимой стеной, но сегодня каждый косой взгляд, каждый шёпот за спиной, каждая недомолвка били по оголённым нервам. Сотрудники Министерства — кто-то вполоборота, кто-то из-за приоткрытой двери кабинета — провожали её глазами, и в этих глазах читался вечный, неизменный вопрос. Кто-то до сих пор не мог понять, как можно было бросить его — человека-героя, Рональда Уизли, друга детства, боевого товарища, — и предпочесть ему бывшего Пожирателя смерти. Правда, этот вариант за последние пять лет изрядно поистрепался: Малфои вложили колоссальные средства в благотворительные проекты для магглов, отстроили несколько больниц, финансировали исследовательские лаборатории и, надо признать, знатно обелили свою репутацию. Но осадок остался. Он всегда остаётся, когда речь идёт о старых ранах и ещё более старых предрассудках.

Кто-то, напротив, не мог взять в толк, как такой чистокровный, такой аристократичный волшебник, как Драко Малфой — наследник одного из древнейших родов Британии, потомок Блэков по материнской линии, — мог взять и жениться на магглорождённой. На грязнокровке. На той самой Гермионе Грейнджер, которую его отец когда-то предлагал скормить оборотню. Это не укладывалось в их головах, это противоречило всем законам, по которым жило старое магическое общество, и оттого вызывало либо глухое, непримиримое раздражение, либо растерянное недоумение.

А ещё была особая категория — девушки. Молодые, амбициозные волшебницы из хороших семей, что работали в Министерстве секретаршами, младшими аналитиками, помощницами глав отделов. Они ненавидели Гермиону с особой, какой-то личной, почти интимной яростью. Потому что стать мисс Малфой было их мечтой. Их недостижимой, взлелеянной в грёзах фантазией, которую эта выскочка-грязнокровка воплотила в реальность, даже не прилагая, как им казалось, особых усилий. Они смотрели на её обручальное кольцо с голодной, змеиной завистью и улыбались ей в лицо ледяными, фальшивыми улыбками, за которыми кипела желчь.

Гермиона давно поняла: все устои, все старые порядки, все родовые предрассудки благополучно пережили Битву за Хогвартс. Они не рухнули вместе с Волан-де-Мортом. Они просто ушли в подполье, затаились, стали тише, но не исчезли. Всё так же существовали те, кто верил в чистоту крови, — просто теперь они не кричали об этом на каждом углу, а цедили свои убеждения сквозь зубы в узком кругу, за закрытыми дверями. Всё так же были те, кто требовал, чтобы все Пожиратели смерти до единого гнили в Азкабане, — и то, что Драко Малфой избежал этой участи, вызывало у них приступы бессильной ярости. Но теперь об этом молчали. Просто молчали. И от этого молчания было порой страшнее, чем от открытых угроз.

Сама Гермиона занимала пост главы отдела по магглорождённым волшебникам — должность, которую она приняла три года назад с горящими глазами и твёрдым намерением изменить мир. И она меняла. По крайней мере, пыталась. Её отдел был одним из самых богатых, самых оснащённых, самых влиятельных во всём Министерстве — и это тоже было причиной для ненависти. Потому что спонсировал его её муж. Драко Малфой вкладывал в её работу такие суммы, что у иных глав отделов сводило челюсти от возмущения и зависти. Ей шептали в спину: «Конечно, с таким-то кошельком...», «Купила себе должность...», «Малфой просто отмывает деньги...». Она слышала это. Она всегда это слышала. И давно перестала обращать внимание. Почти.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня она не могла думать ни о работе, ни о проектах, ни о косых взглядах. Она не видела Драко весь день — он не зашёл к ней в отдел, не прислал записку с совой, не появился в коридоре, когда она выходила на обед. Он словно исчез, растворился в лабиринтах Министерства, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно висело над ней дамокловым мечом, оно звенело в ушах, оно не давало сосредоточиться ни на одном документе. К концу рабочего дня, измотанная морально до последней степени, она собрала бумаги, накинула мантию и с тихим хлопком трансгрессировала домой.

Их лондонская квартира встретила её тишиной — той самой, особенной, напряжённой, какая бывает только в домах, где живут двое людей, которые только что поссорились. Ни музыки, ни шороха страниц, ни привычного приветственного оклика. Только приглушённый свет в гостиной и одинокая фигура за обеденным столом.

Драко сидел и ел холодный ужин.

Гермиона на мгновение замерла в дверях, глядя на эту картину, и что-то в груди у неё болезненно сжалось. Перед ним стояла тарелка с остатками чего-то, что ещё вчера было, вероятно, вполне приличным рагу, а сейчас покрылось тонкой плёнкой застывшего жира. Он даже не разогрел его — то ли не смог, то ли не захотел. С микроволновкой, этой маггловской диковиной, которую Гермиона купила пару лет назад, у него до сих пор были сложные, почти враждебные отношения. Драко Малфой, способный в одиночку разобрать и собрать сложнейший магический артефакт, пасовал перед кнопками «разморозка» и «подогрев». А достать палочку, чтобы просто взмахнуть ею и подогреть ужин заклинанием, ему было лень. Или он был слишком зол. Или слишком расстроен. Или всё вместе.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, всё в той же чёрной рубашке, что и утром, — только теперь она была измята, а рукава закатаны ещё выше. Его волосы, обычно безупречно уложенные, падали на лоб небрежной, растрёпанной прядью. Он смотрел в тарелку отсутствующим, невидящим взглядом и медленно, механически двигал вилкой.

Гермиона тихо, почти бесшумно сняла мантию, повесила её на спинку стула и, неслышно ступая босыми ногами по прохладному паркету, подошла к нему. Остановилась за его плечом. Помедлила. А потом, чувствуя, как голос предательски дрожит, произнесла:

— Просто прости меня, Драко. Пожалуйста.

Он не обернулся. Только вилка в его пальцах замерла на полпути.

— Что с нами происходит? — продолжила она, и голос её зазвучал громче, отчаяннее, срываясь на хрип. — Мы словно теряем друг друга... Словно отдаляемся, и я не знаю, как это остановить. Я не знаю, что мне делать. Я...

— Я не знаю, что ты теряешь, Грейнджер, — перебил он её холодно, и от того, что он назвал её девичьей фамилией — этим старым, школьным, почти забытым именем, — у неё внутри что-то оборвалось. Он наконец поднял голову и посмотрел на неё. Его серые глаза, обычно такие живые, такие выразительные, сейчас были похожи на два куска льда. — Но снять кольцо, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба, — это было самое большое твоё предательство. За всё время. За все пять лет.

Внутри у Гермионы что-то вспыхнуло — обида, смешанная с гневом, старая, привычная, гриффиндорская гордость, которая не позволяла ей сдаваться без боя.

— Если бы ты доверял мне, — сказала она, и голос её зазвенел, — ты бы не ставил на кольцо столько чар! Зачем? Зачем ты это сделал? Чтобы следить за каждым моим шагом? Чтобы знать, кто ко мне прикасается? Это не доверие, Драко. Это контроль.

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о край стола. Его глаза вспыхнули — нет, не ледяным холодом, а настоящим, яростным, долго сдерживаемым огнём.

— Я виноват?! — выдохнул он, и голос его сорвался почти на крик. — Я виноват в том, что проснулся в два часа ночи в пустой постели, а тебя нет?! В том, что проверил кольцо, а оно не подаёт никаких признаков жизни — нигде, Грейнджер, нигде, ты понимаешь?! Что я должен был думать? Что ты лежишь где-то в канаве? Что тебя похитили? Убили?! — Он замолчал, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него это выражение ярости и боли. — Если бы не случайно оставленное на столе приглашение, — продолжил он уже тише, но от этого не менее страшно, — я бы даже не знал, где тебя искать. Вообще. Совсем.

Он отвернулся и отошёл к камину, глядя на пляшущие языки пламени. Гермиона видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в каминную полку.

— Скажи спасибо, — произнёс он глухо, не оборачиваясь, — что я не убил там парочку человек. Просто... попробуй хоть раз. Хоть раз в жизни. Загляни в мысли этих своих дружков. Этих магглов, что крутились вокруг тебя. Ты даже не представляешь, о чём они думали, глядя на тебя в этом платье. Ты даже не представляешь, чего они хотели. А я — представляю. Я видел это. Я чувствовал это.

Он выпрямился, оттолкнулся от каминной полки и, не оборачиваясь, не глядя на неё, направился к двери. Его голос, когда он заговорил снова, был усталым. Смертельно, беспросветно усталым.

— Возможно, я лучше проведу эту ночь в поместье.

Гермиона стояла посреди гостиной — босая, в мятой после рабочего дня мантии, с кольцом на пальце и слёзами, подступающими к горлу, — и смотрела, как он уходит. Дверь закрылась за ним с тихим, почти деликатным щелчком, и этот звук прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Как точка. Как приговор.

Она осталась одна. Среди недосказанных слов, холодного ужина на столе и звенящей, разъедающей душу тишины.