Вместе сквозь ад (гет)

Глава 3. «Беседа надзирателя с Консуэло».

Когда на рассвете надзиратель подошёл к каземату Консуэло — она выпрямившись, села на край кровати — измученная, бледная, но всё так же полная достоинства. Она смотрела вперёд, перед собой.

Он отпер решётку и вошёл.

— Ты знаешь, или, хотя бы, догадываешься, что сейчас будут делать с твоим ненаглядным, если ни ты, ни он наконец не заговорите? — издевательски-вкрадчивым голосом проговорил тюремщик, глядя прямо ей в лицо.

— Да, — ответила она, не отводя взгляда, и в её тоне не было дрожи.

Но она дрожала внутри — вместе с их сыном, которого она носила под своим сердцем.

— И ты допустишь это? Допустишь, чтобы твоего благоверного, любовь всей твоей жизни — изуродовали, и, быть может, даже убили?

Она совершила нечеловеческое усилие, чтобы не закрыть глаза от той волны душевной боли, что объяла всё её существо в мгновение, когда она услышала эти слова. Своим внутренним увидела, как её избранник бездыханным падает на каменный пол и услышала в своём сознании этот глухой, тихий стук, готовый, казалось, лишить жизни и её саму. Да, она невольно представляла всё это множество раз с тех пор, как они оба были схвачены, но сейчас, когда эти слова обрели физическое звучание — остальной мир на мгновение перестал существовать.

Но надзирателю она сказала твёрдо:

— Мы пойдём на смерть ради правды. Ради истины. Если того потребует судьба — оба.

«И наш сын... наше ни в чём не повинное дитя... тоже...», — она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.

— Что ж, значит, ты не так уж любишь этого... прости, господи.. сумасшедшего сектанта...

«Именно потому что я люблю тебя... Потому что мы любим друга... Во имя нашей любви и нашей веры..., — добавила она про себя. — Если тебя убьют на моих глазах — я выдержу — клянусь тебе...».

Но на самом деле она по-прежнему не знала, сможет ли не закрыть глаз, не зарыдать, не забиться в истерике, не лишиться чувств при виде мук Альберта, и... не упасть на колени, умоляя пощадить его и обещая раскрыть всё, что от неё требуют.

«А что, если... что, если я предам всех нас... но — главное... предам тебя, мой любимый и всё, во что ты верил... во что мы верили...», — такие страшные для неё самой мысли посещали Консуэло.

— Что ж, тогда пойдём, — он грубо и резко, рывком взял её за плечо и поднял. — Время настало. Палачи уже в сладком предвкушении — ждут не дождутся начать представление.

Она понимала, что своими словами он пытался сломить и напугать её даже сейчас, не преминуть лишний раз поиздеваться над своей жертвой, и она не удивлялась этому. Она встала, не сопротивляясь, чтобы не дать причинить себе и будущему ребёнку ещё больше боли.

«Должно быть, тебя уже привели, и ты сидишь, бледный, но полный мужества и решимости идти до конца, не показывая своей дрожи. Держись, мой любимый. Я знаю, чего тебе это стоит... Так же, как и знаю, что ты вынесешь всё ради наших идей и убеждений. Как и я. »

Как же ей хотелось верить в последнее, и какой же слабой она ощущала себя сейчас. Но она знала, что Альберт, уже сидя на железном стуле — там, в пыточной — мысленно всеми силами передавал ей свои мужество и непоколебимость.