Вместе сквозь ад (гет)

Альберта и Консуэло застали в здании штаб-квартиры Ордена. Люди из королевской разведки ворвались без предупреждения и, жестокими рывками схватив их, быстро, молча, без лишних движений заковали обоих в наручники. Но нашим героям и не нужны были никакие слова. Всё было понятно без лишних объяснений.

Альберт видел, как маленькую, хрупкую фигурку его избранницы с предельной грубостью схватили за руки, как она едва не потеряла равновесие, как разметались по плечам её густые, чёрные волосы, как тонкие запястья его возлюбленной заковали в железные наручники. Он навсегда запомнит, во что была она одета в тот день — на ней было платье из грубой коричневой мешковины, подпоясанное тонкой полоской чёрной кожи. И в её глазах был страх, но в них не было слабости или готовности подчиниться. Он не сомневался, что она поведёт себя именно так. И она каждое мгновение помнила, на что шла.

И он знал, что она ждёт от него ребёнка. Когда их сильные, грубые руки сомкнулись, словно тиски, на её предплечье и она едва не упала — так её дёрнули — Альберта объял страх того, что они могут причинить вред их ребёнку. Он видел, как её и без того тонкие черты заострились ещё больше, а выражение лица приобрело ещё больше серьёзности. «Господи..., — подумал он, когда увидел, как она сделала резкий шаг и, побледнев, едва заметно покачнулась, так как у неё в этот самый момент закружилась голова, — А если у неё случится выкидыш? Если она не выдержит пыток?.. Если она умрёт, истекая кровью... а меня не будет рядом... и никого не будет... Господи... Её же могут так и оставить там умирать...». Но он быстро взял себя в руки, чтобы слёзы, уже выступившие в его глазах не застлали ему глаза и не помешали видеть свою любимую, быть может, в последний раз в своей жизни. Он на мгновение сомкнул веки, сделав глубокий вдох, продолжил путь в окружении двоих помощников короля, идущих слева и справа от него, чьи руки лежали на его плечах. Ещё двое вели Консуэло. Он не отрывал взгляда от неё. Она шла всё с тем же достоинством. Бледная, но с гордо поднятой головой, не предавшая ни себя, ни Орден. Но он чувствовал её недомогание, и страх за себя, и за него, и за их сына.

Да, их застали врасплох. Они не были готовы. Но разве возможно быть готовым к подобному?.. Разве может быть иначе?. Да, они понимали, что это может случиться в любое мгновение — когда и где угодно — по дороге на очередное задание или во время совещания. В доме, служившем им тайным укрытием, они были вдвоём, вместе — и это было тем, что придавало им духовных и душевных сил держаться по последнего — хотя оба они знали, что и поодиночке у каждого из них хватит сил сохранить верность своему Ордену и общим идеям, идеалам и убеждениям, что заставляли их сердца и души гореть неугасимым пламенем. Они не сомневались друг в друге — их преданность была проверена десятками случаев, где они были на грани разоблачения. Но до сих пор им удавалось находить выходы, скрываться и спасать друг друга, если последнего требовали обстоятельства. Они были готовы умереть друг за друга.

С ними были ещё несколько братьев. Разумеется, люди короля не стали церемониться и с последними, но их поместили лишь в два экипажа, привезённых специально для этого: разведка предполагала, что вместе с зачинщиками возможной будущей смуты они встретят и других из числа их бесчисленных соучастников.

Главных виновников угрозы государственного переворота разлучили и везли в полицейский участок в разных каретах для арестантов — чёрных, словно траурные экипажи. Они не видели друг друга — экипажи ехали друг за другом. И не знали, увидят ли когда-нибудь...

Но они знали, что будет потом. Пытки. Страшные муки. Они пострадают за правду. И, если им случится умереть — то они умрут с честью.

Суд был скорым. Их выдали свои же. Те, от коих они совсем этого не ждали. Те, кто притворялись самыми верными и преданными. Самолично посвящая их, он видел, как они давали клятву служения братству, и в их словах и жестах было столько веры, а в глазах словно горело пламя... Теперь он понял, что все они сговорились ещё до вступления в тайное общество — видя, что оно набирает силу — чтобы сохранить существующую власть, коей они были верны, получая за это большие поблажки и получая «прощение» нарушений многих законов.

Всё было кончено очень быстро. Им дали по пятнадцать лет заключения, посадив в разные казематы, находящиеся на огромном расстоянии друг от друга.

Им нужно было знать имена остальных братьев и адреса всех домов, что служили тайными укрытиями.

Вначале их просто допрашивали — отдельно друг от друга — хотя всем было понятно, что «эти» так просто не сдадутся, что, всего скорее, придётся применить пытки. Несколько дней было потрачено впустую. Альберт и Консуэло молчали, прямо и спокойно глядя в лица тех, кому поручено было расследовать их дела.

Потом им было сказано:

— Вы знаете, что ждёт вас дальше — если вы добровольно не признаетесь во всём?

— Да, — отвечали они оба.

— Нет, вы, похоже не понимаете, — покачал головой палач. — Так разрешите же познакомить вас, любезный граф — чтобы вы увидели, так сказать, воочию, — первым в пыточную, чего и следовало ожидать — повели Альберта — у него, как у главы Ордена, могло быть объективно больше информации.

Идя туда, он понимал, что его будут пытать на глазах Консуэло. Иначе быть не могло.

Полумрак, создаваемый несколькими горящими свечами, железные клейма, горящее пламя, где их раскаляли, иглы — чтобы загонять их под ногти... Да, он знал, что всё это будут делать с ним. Им придётся — потому что он не признается ни в чём даже если будет умирать в этих и других, намного более страшных истязаниях.

Но ужаснее всего этого ему было осознавать, что его будут пытать на глазах Консуэло. Да, он понимал, что они оба проявят стойкость, но та душевная боль, что будет причинена той, которую он любит больше жизни — навсегда останется в её сердце неизгладимым шрамом. А если он умрёт, если его доведут до смерти — переживёт ли она и их сын эту невосполнимую потерю, это крушение их мира?.. И, если их ребёнок не выживет, если после этих страшных зрелищ она потеряет его — то сохранит ли она хотя бы рассудок?..

«Господи, дай мне сил и разума избежать кончины...», — молился он про себя, смотря на этот ад на земле из металла и огня.

Он не выказал своего страха ни одним мускулом на лице. Он уже видел подобное — при посвящении в братство Невидимых. И он выдержал.

— Да, похоже, вы так ничего и не осознали, любезный граф. Так позвольте же начать, не медля — прямо с завтрашнего утра.

«Уже завтра?.., — подумал Альберт в смятении. — Уже завтра, родная моя, нам предстоит самая первая и сама страшная пытка в нашей жизни. Для меня — потому что я буду видеть твоё лицо, твои глаза, когда мне станут причинять невыносимую боль. А для тебя — потому что ты любишь меня и готова встать между мной и палачом, чтобы отдать свою жизнь за меня. Но тебе не дадут этого сделать, не дадут вырваться. Тебя будут держать — очень крепко, причиняя боль. И уже одно это усилит мои страдания стократно. Дай же нам, Господи, сил...».

Глава 3. «Беседа надзирателя с Консуэло».

Когда на рассвете надзиратель подошёл к каземату Консуэло — она выпрямившись, села на край кровати — измученная, бледная, но всё так же полная достоинства. Она смотрела вперёд, перед собой.

Он отпер решётку и вошёл.

— Ты знаешь, или, хотя бы, догадываешься, что сейчас будут делать с твоим ненаглядным, если ни ты, ни он наконец не заговорите? — издевательски-вкрадчивым голосом проговорил тюремщик, глядя прямо ей в лицо.

— Да, — ответила она, не отводя взгляда, и в её тоне не было дрожи.

Но она дрожала внутри — вместе с их сыном, которого она носила под своим сердцем.

— И ты допустишь это? Допустишь, чтобы твоего благоверного, любовь всей твоей жизни — изуродовали, и, быть может, даже убили?

Она совершила нечеловеческое усилие, чтобы не закрыть глаза от той волны душевной боли, что объяла всё её существо в мгновение, когда она услышала эти слова. Своим внутренним увидела, как её избранник бездыханным падает на каменный пол и услышала в своём сознании этот глухой, тихий стук, готовый, казалось, лишить жизни и её саму. Да, она невольно представляла всё это множество раз с тех пор, как они оба были схвачены, но сейчас, когда эти слова обрели физическое звучание — остальной мир на мгновение перестал существовать.

Но надзирателю она сказала твёрдо:

— Мы пойдём на смерть ради правды. Ради истины. Если того потребует судьба — оба.

«И наш сын... наше ни в чём не повинное дитя... тоже...», — она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.

— Что ж, значит, ты не так уж любишь этого... прости, господи.. сумасшедшего сектанта...

«Именно потому что я люблю тебя... Потому что мы любим друга... Во имя нашей любви и нашей веры..., — добавила она про себя. — Если тебя убьют на моих глазах — я выдержу — клянусь тебе...».

Но на самом деле она по-прежнему не знала, сможет ли не закрыть глаз, не зарыдать, не забиться в истерике, не лишиться чувств при виде мук Альберта, и... не упасть на колени, умоляя пощадить его и обещая раскрыть всё, что от неё требуют.

«А что, если... что, если я предам всех нас... но — главное... предам тебя, мой любимый и всё, во что ты верил... во что мы верили...», — такие страшные для неё самой мысли посещали Консуэло.

— Что ж, тогда пойдём, — он грубо и резко, рывком взял её за плечо и поднял. — Время настало. Палачи уже в сладком предвкушении — ждут не дождутся начать представление.

Она понимала, что своими словами он пытался сломить и напугать её даже сейчас, не преминуть лишний раз поиздеваться над своей жертвой, и она не удивлялась этому. Она встала, не сопротивляясь, чтобы не дать причинить себе и будущему ребёнку ещё больше боли.

«Должно быть, тебя уже привели, и ты сидишь, бледный, но полный мужества и решимости идти до конца, не показывая своей дрожи. Держись, мой любимый. Я знаю, чего тебе это стоит... Так же, как и знаю, что ты вынесешь всё ради наших идей и убеждений. Как и я. »

Как же ей хотелось верить в последнее, и какой же слабой она ощущала себя сейчас. Но она знала, что Альберт, уже сидя на железном стуле — там, в пыточной — мысленно всеми силами передавал ей свои мужество и непоколебимость.