Вместе сквозь ад (гет)

Альберта и Консуэло застали в здании штаб-квартиры Ордена. Люди из королевской разведки ворвались без предупреждения и, жестокими рывками схватив их, быстро, молча, без лишних движений заковали обоих в наручники. Но нашим героям и не нужны были никакие слова. Всё было понятно без лишних объяснений.

Альберт видел, как маленькую, хрупкую фигурку его избранницы с предельной грубостью схватили за руки, как она едва не потеряла равновесие, как разметались по плечам её густые, чёрные волосы, как тонкие запястья его возлюбленной заковали в железные наручники. Он навсегда запомнит, во что была она одета в тот день — на ней было платье из грубой коричневой мешковины, подпоясанное тонкой полоской чёрной кожи. И в её глазах был страх, но в них не было слабости или готовности подчиниться. Он не сомневался, что она поведёт себя именно так. И она каждое мгновение помнила, на что шла.

И он знал, что она ждёт от него ребёнка. Когда их сильные, грубые руки сомкнулись, словно тиски, на её предплечье и она едва не упала — так её дёрнули — Альберта объял страх того, что они могут причинить вред их ребёнку. Он видел, как её и без того тонкие черты заострились ещё больше, а выражение лица приобрело ещё больше серьёзности. «Господи..., — подумал он, когда увидел, как она сделала резкий шаг и, побледнев, едва заметно покачнулась, так как у неё в этот самый момент закружилась голова, — А если у неё случится выкидыш? Если она не выдержит пыток?.. Если она умрёт, истекая кровью... а меня не будет рядом... и никого не будет... Господи... Её же могут так и оставить там умирать...». Но он быстро взял себя в руки, чтобы слёзы, уже выступившие в его глазах не застлали ему глаза и не помешали видеть свою любимую, быть может, в последний раз в своей жизни. Он на мгновение сомкнул веки, сделав глубокий вдох, продолжил путь в окружении двоих помощников короля, идущих слева и справа от него, чьи руки лежали на его плечах. Ещё двое вели Консуэло. Он не отрывал взгляда от неё. Она шла всё с тем же достоинством. Бледная, но с гордо поднятой головой, не предавшая ни себя, ни Орден. Но он чувствовал её недомогание, и страх за себя, и за него, и за их сына.

Да, их застали врасплох. Они не были готовы. Но разве возможно быть готовым к подобному?.. Разве может быть иначе?. Да, они понимали, что это может случиться в любое мгновение — когда и где угодно — по дороге на очередное задание или во время совещания. В доме, служившем им тайным укрытием, они были вдвоём, вместе — и это было тем, что придавало им духовных и душевных сил держаться по последнего — хотя оба они знали, что и поодиночке у каждого из них хватит сил сохранить верность своему Ордену и общим идеям, идеалам и убеждениям, что заставляли их сердца и души гореть неугасимым пламенем. Они не сомневались друг в друге — их преданность была проверена десятками случаев, где они были на грани разоблачения. Но до сих пор им удавалось находить выходы, скрываться и спасать друг друга, если последнего требовали обстоятельства. Они были готовы умереть друг за друга.

С ними были ещё несколько братьев. Разумеется, люди короля не стали церемониться и с последними, но их поместили лишь в два экипажа, привезённых специально для этого: разведка предполагала, что вместе с зачинщиками возможной будущей смуты они встретят и других из числа их бесчисленных соучастников.

Главных виновников угрозы государственного переворота разлучили и везли в полицейский участок в разных каретах для арестантов — чёрных, словно траурные экипажи. Они не видели друг друга — экипажи ехали друг за другом. И не знали, увидят ли когда-нибудь...

Но они знали, что будет потом. Пытки. Страшные муки. Они пострадают за правду. И, если им случится умереть — то они умрут с честью.

Суд был скорым. Их выдали свои же. Те, от коих они совсем этого не ждали. Те, кто притворялись самыми верными и преданными. Самолично посвящая их, он видел, как они давали клятву служения братству, и в их словах и жестах было столько веры, а в глазах словно горело пламя... Теперь он понял, что все они сговорились ещё до вступления в тайное общество — видя, что оно набирает силу — чтобы сохранить существующую власть, коей они были верны, получая за это большие поблажки и получая «прощение» нарушений многих законов.

Всё было кончено очень быстро. Им дали по пятнадцать лет заключения, посадив в разные казематы, находящиеся на огромном расстоянии друг от друга.

Им нужно было знать имена остальных братьев и адреса всех домов, что служили тайными укрытиями.

Вначале их просто допрашивали — отдельно друг от друга — хотя всем было понятно, что «эти» так просто не сдадутся, что, всего скорее, придётся применить пытки. Несколько дней было потрачено впустую. Альберт и Консуэло молчали, прямо и спокойно глядя в лица тех, кому поручено было расследовать их дела.

Потом им было сказано:

— Вы знаете, что ждёт вас дальше — если вы добровольно не признаетесь во всём?

— Да, — отвечали они оба.

— Нет, вы, похоже не понимаете, — покачал головой палач. — Так разрешите же познакомить вас, любезный граф — чтобы вы увидели, так сказать, воочию, — первым в пыточную, чего и следовало ожидать — повели Альберта — у него, как у главы Ордена, могло быть объективно больше информации.

Идя туда, он понимал, что его будут пытать на глазах Консуэло. Иначе быть не могло.

Полумрак, создаваемый несколькими горящими свечами, железные клейма, горящее пламя, где их раскаляли, иглы — чтобы загонять их под ногти... Да, он знал, что всё это будут делать с ним. Им придётся — потому что он не признается ни в чём даже если будет умирать в этих и других, намного более страшных истязаниях.

Но ужаснее всего этого ему было осознавать, что его будут пытать на глазах Консуэло. Да, он понимал, что они оба проявят стойкость, но та душевная боль, что будет причинена той, которую он любит больше жизни — навсегда останется в её сердце неизгладимым шрамом. А если он умрёт, если его доведут до смерти — переживёт ли она и их сын эту невосполнимую потерю, это крушение их мира?.. И, если их ребёнок не выживет, если после этих страшных зрелищ она потеряет его — то сохранит ли она хотя бы рассудок?..

«Господи, дай мне сил и разума избежать кончины...», — молился он про себя, смотря на этот ад на земле из металла и огня.

Он не выказал своего страха ни одним мускулом на лице. Он уже видел подобное — при посвящении в братство Невидимых. И он выдержал.

— Да, похоже, вы так ничего и не осознали, любезный граф. Так позвольте же начать, не медля — прямо с завтрашнего утра.

«Уже завтра?.., — подумал Альберт в смятении. — Уже завтра, родная моя, нам предстоит самая первая и сама страшная пытка в нашей жизни. Для меня — потому что я буду видеть твоё лицо, твои глаза, когда мне станут причинять невыносимую боль. А для тебя — потому что ты любишь меня и готова встать между мной и палачом, чтобы отдать свою жизнь за меня. Но тебе не дадут этого сделать, не дадут вырваться. Тебя будут держать — очень крепко, причиняя боль. И уже одно это усилит мои страдания стократно. Дай же нам, Господи, сил...».

Глава 3. «Беседа надзирателя с Консуэло».

Когда на рассвете надзиратель подошёл к каземату Консуэло — она выпрямившись, села на край кровати — измученная, бледная, но всё так же полная достоинства. Она смотрела вперёд, перед собой.

Он отпер решётку и вошёл.

— Ты знаешь, или, хотя бы, догадываешься, что сейчас будут делать с твоим ненаглядным, если ни ты, ни он наконец не заговорите? — издевательски-вкрадчивым голосом проговорил тюремщик, глядя прямо ей в лицо.

— Да, — ответила она, не отводя взгляда, и в её тоне не было дрожи.

Но она дрожала внутри — вместе с их сыном, которого она носила под своим сердцем.

— И ты допустишь это? Допустишь, чтобы твоего благоверного, любовь всей твоей жизни — изуродовали, и, быть может, даже убили?

Она совершила нечеловеческое усилие, чтобы не закрыть глаза от той волны душевной боли, что объяла всё её существо в мгновение, когда она услышала эти слова. Своим внутренним увидела, как её избранник бездыханным падает на каменный пол и услышала в своём сознании этот глухой, тихий стук, готовый, казалось, лишить жизни и её саму. Да, она невольно представляла всё это множество раз с тех пор, как они оба были схвачены, но сейчас, когда эти слова обрели физическое звучание — остальной мир на мгновение перестал существовать.

Но надзирателю она сказала твёрдо:

— Мы пойдём на смерть ради правды. Ради истины. Если того потребует судьба — оба.

«И наш сын... наше ни в чём не повинное дитя... тоже...», — она едва сдержалась, чтобы не разрыдаться.

— Что ж, значит, ты не так уж любишь этого... прости, господи.. сумасшедшего сектанта...

«Именно потому что я люблю тебя... Потому что мы любим друга... Во имя нашей любви и нашей веры..., — добавила она про себя. — Если тебя убьют на моих глазах — я выдержу — клянусь тебе...».

Но на самом деле она по-прежнему не знала, сможет ли не закрыть глаз, не зарыдать, не забиться в истерике, не лишиться чувств при виде мук Альберта, и... не упасть на колени, умоляя пощадить его и обещая раскрыть всё, что от неё требуют.

«А что, если... что, если я предам всех нас... но — главное... предам тебя, мой любимый и всё, во что ты верил... во что мы верили...», — такие страшные для неё самой мысли посещали Консуэло.

— Что ж, тогда пойдём, — он грубо и резко, рывком взял её за плечо и поднял. — Время настало. Палачи уже в сладком предвкушении — ждут не дождутся начать представление.

Она понимала, что своими словами он пытался сломить и напугать её даже сейчас, не преминуть лишний раз поиздеваться над своей жертвой, и она не удивлялась этому. Она встала, не сопротивляясь, чтобы не дать причинить себе и будущему ребёнку ещё больше боли.

«Должно быть, тебя уже привели, и ты сидишь, бледный, но полный мужества и решимости идти до конца, не показывая своей дрожи. Держись, мой любимый. Я знаю, чего тебе это стоит... Так же, как и знаю, что ты вынесешь всё ради наших идей и убеждений. Как и я. »

Как же ей хотелось верить в последнее, и какой же слабой она ощущала себя сейчас. Но она знала, что Альберт, уже сидя на железном стуле — там, в пыточной — мысленно всеми силами передавал ей свои мужество и непоколебимость.

Альберт не спал в эту ночь, как и она. Он сидел на полу, прислонившись спиной к серой каменной стене, подтянув колени к животу и смотрел в пустоту. Он думал о Консуэло. О том, как она чувствует себя сейчас.

«Быть может, тебя уже привели туда, и ты едва не потеряла сознание от вида тех орудий, что ждут меня, и тех картин моих мук, что предстали пред твоим внутренним взором... Но я соберу все силы, чтобы не показать тебе, насколько мне больно душевно и физически, или хотя бы постараюсь подавить стоны, дрожь, слёзы и страх за тебя и нашего сына. Да, я знаю, что ты всё равно почувствуешь мою боль... но я сделаю всё, чтобы твоя душа не разорвалась прямо там, в пыточной... Но, быть может, ты, уже видевшая подобные орудия в подземельях Ордена — становясь одной из нас, уже не будешь настолько невыносимо поражена этими зрелищами, и потому тебе будет хоть немного легче перенести то, что ты увидишь... Дай Господь, чтобы случилось именно так, и ты бы не упала, лишившись чувств, на каменный пол, что могло бы причинить смерть нашему сыну... и тебе... А если ты всё же упадёшь — успеет ли кто-нибудь подхватить тебя?..», — последние три мысли заставили тихие слёзы выступить в его глазах. Он сомкнул веки и два прозрачных горячих ручья полились по его щекам.

Он не знал, сколько времени прошло, наступил ли уже рассвет. Он не оборачивался к крошечному окну его каменного каземата, что располагалось очень высоко — почти под потолком. Ему было всё равно, он совершенно не думал об этом. И здесь, в тишине и одиночестве, он позволил себе не сдерживать чувства.

Но, тем не менее, его всегдашние чуткость, настороженность и внимательность к происходящему вокруг, выработанная многолетней службой в Ордене Невидимых, никуда не исчезли даже сейчас, в момент наивысших душевных страданий, и потому, когда он ещё издалека услышал шаги надзирателя, то нашёл в себе силы вытереть слёзы, хотя глаза его оставались красны. Он на миг закрыл глаза и глубоким вздохом подавил в себе плач. Не для того, чтобы не показать слабости, но с тем, чтобы сохранить достоинство и не мешать ни себе, ни тюремщику — ведь он знал, зачем тот явился сюда и куда поведёт его.

В это время надзиратель уже отпер решётку и вошёл.

Альберт несколько резко поднялся с места, отчего у него на мгновение закружилась голова. Он вновь на миг закрыл глаза и отошёл от стены только тогда, когда мир перед его взором перестал вращаться. Но лицо его всё ещё оставалось бледным.

— Надо же, какая честь — сам граф Рудольштадт соизволил соблюсти неписаные правила тюремной субординации! Что ж, похвально, похвально... Я думаю, теперь ты в полной мере осознал, что сидеть здесь — это тебе не якшаться с цыганами, бродягами и прочей швалью — к коим, кстати, и принадлежит эта твоя бывшая певичка — так что с ней ты продолжил... Кстати, а не поведаешь ли ты мне — что вы там продолжили?.. — не успели ли ещё заделать себе маленького иисусика, а?.. А то ведь большой-то уже есть, и он передо мной...

— Обо мне вы можете говорить всё, что угодно. И все ваши слова говорят только о вас. Но, невзирая на это — я не позволю вам так говорить о моей... о Консуэло! — голос Альберта, прозвучал глухо, но с металлической яростью и решительностью, и ближе к окончанию его краткой, но горящей гневом речи звучал всё громче. Глаза его сузились, превратившись в два блестящих лезвия, ноздри начали раздуваться, а бледно-розовые губы сжались в одну тонкую нить. Он смотрел прямо в глаза тюремщика — словно желал просверлить их насквозь.

— Ах, у тебя голос прорезался! А я уж думал — ты онемел, что Господь окончательно отнял у тебя разум... Ну, что ж, слава богам!.. Ну, а я всё-таки не премину продолжить — потому как уж очень вопиюща вся эта история... Так вот. Эта... с позволения сказать... особа... мало того, что, неизвестно, какими путями она пробила себе дорогу в высший свет, так потом так бездарно покинула его. И, спрашивается — зачем тогда были нужны все эти старания?.. Ах, да — я совершенно забыл — ведь ты же ещё периодически сходил с ума в этом своём подземелье, а она тебя оттуда вытащила, и потом вы вместе овали карнавальную свадьбу в подземелье. Ей-богу — лучше бы ты сгнил там заживо... А в поступках этой... даже не знаю, как назвать — у меня нет достоверных сведений о том, была ли она проституткой — есть лишь слухи — так что не буду голословным...

При Альберт был готов наброситься на работника тюрьмы. Он уже замахнул руку на надзирателя.

— Не смейте! Слышите?!

— Эй-эй, потише, потише, полегче!, — тюремщик так, словно был готов к этому выпаду, ловко и с недюжинной силой перехватил его руку, — Ты знаешь, что за это бывает? Похоже, что нет. Мы сделаем твои пытки ещё изощрённее, и это будет справедливым наказанием за попытку нападения на представителя органов власти. Так-то, — надзиратель заковал запястья Альберта в наручники. — Пойдём, — он подтолкнул Альберта к выходу, — А теперь — позволь мне высказать всё, что я думаю о твоей благоверной, — работник тюрьмы запер решётку, одной рукой крепко, причиняя боль, держа руку нашего героя, а другой с металлическим звоном поворачивая ключ в замке. — Ведь во всей её действиях нет совершенно никакой логики. Начиная с того, как она связалась с таким помешанным как ты, продолжая глупостью, с которой она отказалась от всех благ, что раскинули перед ней выступления в императорских и частных театрах и заканчивая тем, что стала такой же как ты, загубив собственную жизнь. Да-да, ты не ослышался. Ты думаешь, что она выживет здесь? О, нет, как бы не так!.. Слишком тщедушная для наших суровых условий. Увы... Она не протянет здесь и полугода — но вот только ты вряд ли узнаешь об этом, хотя и проживёшь, я думаю, чуть подольше... Но в общем-то — ты, ведь, в сущности, правильно злишься — потому что я прав — как ни крути.

Альберт терпеливо ждал, когда надзиратель насладится своими же собственными речами. Но скоро его мысли перенеслись туда, где его уже могла ждать Консуэло.

«Как ты сейчас, родная моя?.. Как же я хочу это знать... Как ты чувствуешь себя?.. Болит ли у тебя что-то? Кружится ли голова?.. Быть может, ты уже на грани обморока?..»

Он знал, что до пыточной комнаты оставалось несколько шагов. Но для него они были подобны вечности.

Дверь пыточной была такой же решёткой, как и во всех казематах.

Надзиратель, вновь крепко схватив Альберта под руку, неспешно нашёл у себя на поясе нужный ключ и с металлическим звоном, что раздавался гулким эхом по длинным пустым коридорам тюрьмы, отпер её.

Альберт боялся заходить туда, боялся смотреть внутрь. Ему страшно было увидеть Консуэло. Ему казалось, что, увидев его в этих стенах, среди этих жестоких орудий, она тут же лишится чувств.

Но Альберт нашёл в себе силы сделать шаг вперёд, так как знал, что в противном случае надзиратель втолкнёт его — а он не хотел появиться перед Консуэло таким образом — чтобы не причинить ей ещё больше боли. Но он, разумеется, понимал, что это сохраняет и его собственное физическое достоинство, и тем самым одновременно укрепляет и его внутреннюю, духовную силу.

Внутри царил полумрак. Но, тем не менее, войдя, он почти сразу увидел её.

Она не сидела, а стояла. И он понял, что она будет стоять всё это время. И это было ещё одним издевательским актом по отношению к его избраннице. Сколько времени проведут они здесь? Час? Быть может, два?.. Он, как мужчина, выдержит нахождение на ногах в течение всего этого времени. Но она?.. Она ведь женщина, и она носит дитя, и ей может стать плохо от этого напряжения. А если она начнёт терять сознание — ей просто плеснут в лицо холодной водой. А потом — когда вода перестанет действовать... ему страшно было представить, что могло последовать тогда...

Взгляд Консуэло был поблекшим, тусклым, бесцветным, подёрнутвм какой-то мутной пеленой бесчувствия, безразличия, губы — почти бескровными, а остальные черты — бледными. Веки Консуэло были чуть опущены.

"Что же будет с ней, когда меня начнут мучить... если уже сейчас в её лице я не вижу жизни...", — невольно подумал Альберт.

Они встретились глазами на расстоянии.

Он посмотрел на её живот. С расстояния всё ещё невозможно было понять, там ли их ребёнок. Фигурка Консуэло была такой же хрупкой и точёной, как и почти месяц назад — перед скорым и беспощадным судом, а складки тонкой ткани длинной юбки, доходящей почти до пола, и вовсе скрывали очертания её тела, но даже так он увидел, что его любимая начала худеть — хотя, посторонний человек мог этого и не заметить. И это отозвалось новой болью и тревогой в его сердце.

"Если ты потеряла его — я бы почувствовал. Я бы знал. И твои глаза бы опухли, и они были бы красны от непрестанных слёз... Господи, как же сейчас мне хочется сейчас прикоснуться к тебе, встать на колени, прижаться губами к тому месту, где сейчас живёт наш сын, щекой, прижаться всем телом... но я не могу — и ты знаешь это... мы оба знаем... Услышь сейчас мой посыл: я люблю тебя. Очень сильно. Очень крепко. Моя любовь всегда будет с тобой, она будет в тебе. Она должна стать твоей силой. Ради Бога, родная моя, не сдавайся, не теряй тот великий смысл, ради которого мы живём даже здесь и сейчас. А наш сын... если ему суждено умереть... он станет ангелом, охраняющим и защищающим с небес таких же как мы", — обо всём этом Альберт думал, глядя прямо в глаза своей возлюбленной, в то время как палачи подготавливали орудия, методично раскладывая их на столе, проверяя лезвия и подтачивая их до безукоризненной остроты — среди коих были и похожие на средневековые.

При последней мысли ему едва удалось сдержать слёзы, потому что он понимал всю слабость такого утешения. Ведь она — нет, они оба — если выживут — то останутся здесь, на земле, а их сын или дочь — станет бесплотными призраком — пусть и следующим за ними всюду — ведь они никогда не смогут ни увидеть, ни услышать его, ни прикоснуться нежным поцелуем к его мягким волосикам, ни услышать его первые слова...

— Итак. Я ещё раз спрашиваю вас — обоих — не готовы ли вы мирным путём — без боли и крови — назвать все имена и адреса. Во избежание всего того, что ждёт вас в противном случае? Первой, разумеется, как истинный джентльмен, я даю слово представительнице прекрасного пола, — последнюю фразу истязатель проговорил издевательским тоном.

— Нет, — ответила Консуэло. В голосе её смешались хрупкий звон, непоколебимый металл, жёсткость и мелкая серая пыль, коей было покрыто всё в этих мрачных стенах.

Она смотрела прямо в глаза палачу. Сейчас она казалась почти восковой статуей — черты её лица были почти прозрачны. Лицо её начало блестеть от духоты, царившей в пыточной камере.

И её решительное "нет", казалось, заставило Альберта испытать облегчение и придало ему ещё больше воли для преодоления того, что способно было сломить многих, но не их.

"Слава Господу — родная моя... Твоя душа жива... А значит, и моя..."

— А теперь я обращаюсь к вам, любезный граф Рудольштадт, — издевательски проговорил палач, поворачиваясь к нему.

— Нет, — так же твёрдо ответил Альберт, сжав губы и глядя на истязателя.

В этот момент оба они ещё раз почувствовали ту силу единства веры и убеждений, что скрепляли их союз в служении братству. Ибо здесь это служение продолжалось — не в стремлении изменить мир, но в верности самим себе и остальным союзникам распавшегося, но сохранившего свою душу тайного общества.

— Ну, что ж... Видит Бог, что я всеми силами пытался отвратить... видимо, неотвратимое. Господи, да что я говорю? Я же совсем забыл — вы в своих подземельях видели и не такое. Вы же сумасшедшие! И вы не любите друг друга. В вас есть только одно сплошное безумие. Вам наплевать друг на друга. Вам наплевать на всё, кроме своих "идей"! — последнее слово палач произнёс нарочито издевательски. — Ну, что ж, воля ваша. Вы сами приняли решение. Только как бы потом не пришлось пожалеть — на том свете... Ну, что ж, тогда начнём представление? Но только сейчас ты, цыганское отродье, будешь здесь зрителем, а не главной актрисой. Но это только сегодня. И, быть может, завтра вы поменяетесь ролями. Итак — вас всё устраивает?

Альберт, чьи глаза вновь наполнились праведным гневом при словах работника тюрьмы о "цыганском отродье", уже открыл рот, чтобы наброситься на истязателя, но тот опередил его:

— Ты что-то хотел сказать напоследок? А? Ну, давай — а то ведь и вправду неизвестно, сможешь ли ты говорить к наступлению этого вечера, да и вообще — доживёшь ли... Да что я говорю — до обеда хоть бы дотянул — уж слишком тщедушный.

Взгляд Консуэло был так же тускл, но и так же спокоен и непоколебим, и она словно кричала ему глазами:

"Альберт, не надо, прошу тебя...".

И он смог вовремя остановить себя, усилием воли подавив порыв. Он понимал, что этим только усугубит своё положение и страдания Консуэло. И теперь он только стоял и терпеливо и внешне спокойно, но с гордо поднятой головой ждал, когда всё начнётся, и это было наивысшим проявлением достоинства в том положении, в коем он оказался вместе со своей возлюбленной.

Консуэло также со смиренным, но полным достоинства ожиданием смотрела перед собой. Но теперь Альберту казалось, что его самоуважение и взгляды, коими они обменялись, вселили и в неё почти ту же твёрдость духа.

"Родная моя, я понимаю, я чувствую, как тяжело тебе сейчас. Твои страдания несоизмеримы с моими. Но я увидел, что твоё сердце живо. Ты выдержишь — я знаю. А я выдержу — благодаря тебе".

— Всё готово? — обратился главный палач к своим помощникам.

— Готово, — кивнув, тихо и глухо, как-то "серо", "безлико" ответил один из его подчинённых, укладывая на своё место два последних инструмента и выравнивая их относительно других, составлявших два стройных ряда.

— Графиня, вы готовы?

Консуэло, которой, казалось, стало тяжелее дышать, по-прежнему стояла недвижно, лишь её кожа стала как будто чуть прозрачнее, ноздри стали едва заметно раздуваться, а грудь и то место, где рос их ребёнок — приподниматься и опускаться чуть более видимо, и, разумеется, от Альберта это не укрылось, и страх, что, в тот момент, когда его начнут пытать — ей может стать плохо, и её не успеют подхватить, усилилась в его груди. Но он, несмотря на печаль и обречённость в собственных глазах, смотрел на неё, не отрываясь, пытаясь передать хотя бы часть той силы, что, вопреки всему, жила в них обоих. И она отвечала ему.

"Если бы в ней этой силы не было совсем — она бы не стояла сейчас здесь. Она бы лишилась чувств, только увидев все эти ужасающие орудия, или меня в их окружении. И за это я всегда восхищался и буду восхищаться ей".

— Что ж, достопочтенный граф, милости просим, — первый палач с издевательски-почтительной, заискивающей улыбкой, не отводя взгляда от лица Альберта, ставшего каменной маской. сдерживающей праведный гнев, немного склонился и сделал приглашающий жест.

Альберт всё так же бесстрастно и твёрдо сделал несколько шагов вперёд и оказался рядом со вторым палачом — в аккурат по его правую руку.

— Будьте любезны — вашу левую ладонь, — повернув к нему голову, проговорил тот, беря в одну руку ладонь Альберта, а в другую — самую тонкую иглу.

Консуэло задрожала мелкой дрожью, дыхание её сбилось ещё больше. Она следила за руками палача. Тот не спешил.

Альберт не смотрел вниз — на то, что делает истязатель — он смотрел на Консуэло и как бы призывал её поднять взгляд и смотреть не на его телесные муки, но в глаза, в душу — туда, где такой же маленькой точкой горел неугасимый огонь любви, преданности светлым идеям и веры в то, что, если не они — если им не суждено выжить — то другие — столь же пламенные души — продолжат их путь. Им необходимо было верить в это. И ему это удалось. Спустя несколько мгновений их взгляды встретились.

Палач медленно приблизил острый металлический конец иглы к ногтю указательного пальца её любимого человека и начал медленно вводить под ноготь.

Альберт вздрогнул — вопреки тому, что знал, что его ждёт, сделал глубокий судорожный вдох, его тело изогнулось, напряглось, а глаза, всё это время смотревшие прямо на нашу героиню, закрылись сами собой. Он едва инстинктивно не отдёрнул руку, но нечеловеческим усилием подавил эту реакцию — ведь на него смотрела любовь всей его жизни и верная соратница. Правая ладонь сжалась в кулак, кости на ней побелели, а свободные пальцы левой — скрючились. Веки сомкнулись до боли. Но, разумеется, невыразимо сильнее была боль в той точке, где сейчас находилась сердцевина его физических страданий. Его почти побледневшие губы дрожали, а лицо побелело. Челюсти его были сжаты. Казалось, ещё мгновение — и зубы раскрошатся. Консуэло поняла, что он пытается сдержать крик — уже на самой грани, рвущийся наружу. Она знала, что там, за сжатыми веками, сейчас не существует ничего, кроме этой сжигающей боли. Знала, что там нет и её. Но она не винила его. Она понимала его, потому что ощущала себя буквально на его месте. И знала, что она бы не выдержала — умерла бы ещё несколько секунд назад.

"Да, это и случится со мной... Я умру на его глазах...".

Рука Альберта дрожала от напряжения — он думал о ней. Он не должен был показать ей свою слабость, но напротив — дать пример того, как можно стоять насмерть за то, что дорого. Дрожало всё его тело. На коже выступила испарина.

Зная о мужестве Альберта, наша героиня осознавала, что сейчас его мучения равны аду на земле. И она оказалась в этом аду вместе с ним. Консуэло чудилось, как палец на её левой руке горит, и едва не теряла сознание. Мир сузился до одного страшного ощущения.

А потом из его глаз потекли слёзы. Она осознала, что это — пик страданий её возлюбленного. И покачнулась. Но палач удержал её, ещё крепче и грубее обхватив руками её плечи и заглянув в глаза — чтобы понять, сможет ли она говорить, когда вопрос будет задан вновь. И он удовлетворённо улыбнулся — наша героиня очень быстро пришла в себя.

Пришла в себя, чтобы видеть своего любимого человека, страдающего за правду, за их общие убеждения. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, минута, может быть, две. Но ей казалось, что вечность.

Альберт нашёл в себе силы, чтобы устоять на ногах и сохранить ясное сознание. Он усилием воли смог открыть глаза — в тот самый момент, когда она едва не упала. Всё вокруг плыло из-за непрерывно текущих слёз, застилавших взгляд, но он различал её силуэт.

— Кон... суэло..., — только и смог он прошептать хрипло — словно хотел помочь ей удержаться. Поверхностное дыхание сбивало речь, а тихие, сухие звуки, подобные шелесту осенних листьев на ветру — почти равные тишине — исходили, как будто, из самого горла и готовы были исчезнуть, испариться в любое мгновение. Но, кажется, она услышала его.

"Господи... Что же будет с ним дальше?.. Я вижу, какова эта нечеловеческая стойкость в нём, и страх с благоговением смешиваются в моём сердце. Но... дальше... Выдержит ли он, если я вижу, что уже сейчас он на пределе?.. А я?.. Смогу ли я?.. О, Господи, нет... я не смогу. Я предам его, себя, нас — весь Орден, всё, во что мы верили... Ведь я всего лишь слабая беременная женщина...".

Но взгляд Альберта словно говорил ей:

"Ты справишься, Консуэло, слышишь? Смотри на меня. Я не издаю ни звука. Ни стона. И ты сможешь так же. Ты не сдашься ни этой боли, ни палачам, требующим покориться", — теперь он был той скалой, о которую она должна была опереться, чтобы не упасть в бездну беспомощности и отчаяния.

"Нет, Альберт, я не смогу...", — на её глазах выступили слёзы бессилия. И, конечно же, все палачи не могли не заметить этого.

В этот момент истязатель резко выдернул иглу.

Альберт вновь вздрогнул, лицо его вновь резко побледнело, и душа Консуэло, кажется, вступила во второй круг ада, где погибла бы, коли бы это не было окончанием пытки. Уже в следующие секунды взгляд его совершенно прояснился, тело начало расслабляться, а дыхание вновь стало естественно, без напряжения ровным и глубоким, и у его любимой вырвался неслышный вздох облегчения. Она не знала, что будет в следующие минуты, но сейчас, в этот момент, всё было позади.

"Ты сможешь — потому что я буду рядом. Я буду смотреть тебе в глаза — так же, как ты сейчас смотрела в мои. Помни, что я люблю тебя".

Одновременно прозвучал голос главного палача:

— Итак, я повторяю вопрос — собственно, то, ради чего мы все здесь собрались. Назовёт ли сейчас кто-нибудь из вас имена ваших сообщников? Я вижу, что, вы, графиня, готовы. Но, скажите нам, если мы были неправы — быть может, мы ошиблись?

В глазах Консуэло по-прежнему стояли те самые, бессильные слёзы. Но Альберт продолжал смотреть на неё.

"Это лишь минутная слабость духа, моя родная, я понимаю тебя и не осуждаю, слышишь? Ты испытала смертельный ужас. Но я верю в тебя. Верю в то, что огонь в твоей душе не погас. Мы пережили самое страшное — первое — доселе ещё не знакомое испытание. Теперь мы оба знаем, что такое боль. И потому дальше нам будет легче. Мы выдержим всё".

И в этот миг всё внутри неё словно вновь встало на свои места.

— И, желательно, всех сразу, — продолжал палач, — чтобы нам не терять лишнего времени на дополнительные пытки. Потому что, ведь, в противном случае, встанет очень логичный вопрос — кто из нас над кем издевается.

— Нет, — голос нашей героини был тихим, хриплым, шелестящим, тонким, измученным — словно ей в горло насильно засыпали песок — но твёрдым.

— Вот как? — в глазах истязателя прозвучало наполовину деланное удивление.

— Ну а вы, граф? Не пожалеете ли свою избранницу? Ведь она того и гляди упадёт в обморок прямо здесь. И, кто знает, успеем ли мы подхватить её... А здесь, как вы видите, нет мягких персидских ковров...

— Нет, — проговорил Альберт — чуть громче, нежели его возлюбленная — но в его голосе всё ещё звучали остатки той слабости, что наступает после перенесённого шока.

На бледном лице его по-прежнему блестела испарина.