Gourrina Week 2026 (гет)

Селентия так до конца и не восстановилась с тех пор, как мы покинули её. Городские стены были кое-где опалены, и местами были заметны свежие заплаты в каменной кладке, а в центре города виднелся центральный храм — весь в строительных лесах. Разрушенный купол, похоже, только сейчас начали восстанавливать.

— Похоже, Селентии крепко досталось во время нашествия демонов, — пробормотала я, оглядываясь по сторонам.

Окна некоторых заведений были заколочены: похоже, их владельцы погибли или на время уехали из города. Но паломники всё равно тянулись сюда, так что хватало мест, где можно было переночевать и подкрепиться. Впрочем, я пока не торопилась с этим: сначала надо было разобраться с кое-какими делами.

— Почему так? — рассеянно отозвался Гаури.

— Это же Город храмов, балда, — фыркнула я. — Место, где поклоняются Цефииду и его воплощениям — словно кость в горле у расы мазоку. Если бы Селентия пала, это подкосило бы дух многих людей.

Гаури хмыкнул. Не знаю, что он понял из моих слов, но, к счастью, он не стал спрашивать, зачем мы сюда вернулись.

Мы вообще на эту тему не разговаривали. Я ещё в Сайрааге показала ему маршрут, по которому планирую идти до дома, и он чуть нахмурился, когда я, перечисляя города, назвала Селентию — словно в этот момент что-то отозвалось в его дырявой памяти. Но он ограничился коротким кивком, и я решила, что нет смысла говорить ещё что-то.

Дорога привела нас в северную часть города, к храму Рагардии. Вокруг храма вновь толпились люди — в этот раз не наёмники, а простые туристы, — и выглядел он даже лучше, чем тогда. Послушник, стоявший у главного входа, на мой вопрос о том, можем ли мы увидеть главного жреца Цереса, ответил:

— А он сейчас служит в главном храме. Только вы вряд ли его найдёте: мотается по всему городу.

Это было так странно. Этот святоша яростно открещивался от должности верховного жреца, чем очень расстроил руководство города, а тут здрастье-пожалуйста.

Впрочем, пока мы искали Цереса — а искать пришлось долго — я поговорила с множеством людей, и картина вырисовалась вполне понятная. Обстоятельства сложились так, что у Цереса просто не оставалось выбора.

Когда начались нападения демонов, верховного жреца так и не успели назначить, а главные жрецы трёх других храмов, ещё не привыкшие к своим должностям, просто растерялись. Церес же организовал эвакуацию людей из атакованных районов, дал беженцам приют в своём храме, выдал продовольствие из собственных запасов, лечил пострадавших — короче развёл настолько активную деятельность, что остальные жрецы сами не поняли, как втянулись в это всё, и просто тащились следом за этим человеком. Так что, когда всё более-менее успокоилось, городские власти чуть ли не силком нацепили на Цереса митру. Он согласился, но с условием, что это на время — пока не найдётся достойный преемник.

Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

Когда зазвонили колокола, призывающие на вечернюю службу, мы с Гаури вернулись к главному храму. Там, среди пахнущих мокрой штукатуркой и краской фресок и пустых окон, из которых вынули остатки оплавленных витражей, под золотистым в проломе купола небом, под пение детей из храмового приюта молился о спасении мира наш знакомый жрец. Вид у него был изнурённый, только глаза горели каким-то нездешним огнём.

Не знаю, как Церес нас увидел в этой толпе — наверное, возвышающаяся над всеми блондинистая голова Гаури привлекла его внимание, — но, как только закончилась служба, он полным ходом двинулся к нам, мимоходом благословляя всех, кто попался ему по дороге.

— Рад видеть вас в добром здравии, — с широкой улыбкой сказал он. — Времена нынче тяжёлые, и мне радостно знать, что с вами всё хорошо. Всё хорошо ведь, не так ли? — запереживал он, заметив, что наши физиономии не слишком-то лучатся радостью.

— Да, — неуверенно кивнула я, — наверное, теперь уже всё нормально. Просто мы решили, что вам следует знать о том, что произошло. И попросить вас об одной услуге.

— Думаю, лучше поговорить в другом месте, — сказал Церес.

Он отвёл нас в свой кабинет. Стены здесь очистили от следов пожара, поменяли доски на полу, но лёгкий запах гари всё равно чуть ощущался. Видавший виды стол был завален бумагами, и какой-то долговязый юнец в жреческом одеянии тут же притащил ещё охапку свитков.

— Люк мёртв, — без предисловий сообщила я, когда мы остались одни.

Церес помрачнел.

— Как это произошло? — спросил он после небольшой паузы.

— Я… — начала я, но Гаури перебил меня.

— Это было самоубийство.

И ведь в чём-то он был прав. Повелитель Тьмы погиб от заклинания, призывающего его собственную силу, но…

Эту силу призвала я.

— Он выбрал нас в качестве орудий, — сказала я.

— Для него это стало освобождением, — добавил Гаури.

Я даже не заметила, когда он взял меня за руку.

Церес внимательно посмотрел на нас и тяжело вздохнул.

— Он… он смог одолеть свою ненависть?

Я аккуратно вынула свою ладонь из пальцев Гаури и отошла к окну, из которого открывался изумительный вид: храмовый сад, озарённый алым закатом, а за садом в осенней дымке терялись городские крыши.

— Не совсем. Сильнее ненависти к миру оказалась его ненависть к самому себе.

— Его любовь к Милине, — возразил Гаури. — Просто без неё он не смог жить.

Он так это сказал, словно понимал, каково это — терять своё сердце.

— А вы бы смогли?.. — грустно спросил Церес.

Я на секунду забыла о его присутствии, засмотревшись на пейзажи.

— Люк задавал мне тот же вопрос, — хмыкнула я.

Только я на него так и не ответила.

— И о какой же услуге вы хотели попросить?

На кладбище мы пошли ранним утром. Промозглый ветер пробирал насквозь, и я неловко жалась к Гаури — он приобнял меня за плечи, пытаясь защитить от холода. Цветов в это время года было мало, и я несла в руках охапку разноцветных листьев — их наверняка разметает по всему погосту, как только мы уйдём.

За могилой ухаживали. Белый камень был протёрт от пыли, не было видно сорняков — только аккуратно подстриженная трава. И одно имя.

Мы пришли, чтобы написать там второе. Думаю, Милина не стала бы возражать, если бы знала, что она сделала для этого мира. Думаю, Люк был бы рад остаться с ней в посмертии.

Не знаю, что думал об этом всём Гаури. Но, когда я наметила грифелем очертания на надгробии, Гаури без лишних слов вынул свой меч из ножен и лёгкими движениями высек имя. Под именем «Милина», начертанным аккуратными, чуть округлыми знаками, возникла угловатая, резкая надпись — «Люк». Теперь эта странная парочка делила одно надгробие.

А мы делили тишину. И, наверное, судьбу.