Предреченная (гет)

Мари свернулась калачиком на сиденье и горько оплакивала свою судьбу. Ей не нравилось в карете ни дорогое убранство, ни мягкие обивки, ни аромат парфюма. Все здесь было не так, как в отцовской карете. Все было чужим и неуютным. А как раньше Мари любила поездки с семьей! Долгие часы пролетали, как одно мгновение в компании неугомонных сестер. Ани и Лили игрались с кружевными занавесками, перекидывались подушками, под звонкий смех зачитывали шуточные стишки и устраивали целые кукольные представления. Матушка всю дорогу вязала, ловко перестукивая спицами, изредка пытаясь утихомирить младших дочерей, а папенька хмурил брови и старался выглядеть строгим, но он не в силах был скрыть в своей густой бороде теплую улыбку…

Ах, папенька… Мари так и не обняла его на прощание. Он, наверное, очень зол на нее, что она так возмутительно неподобающе себя вела перед уважаемым графом и достопочтенными гостями… Но ни треклятому графу, ни полному залу гостей невдомек было, каково это: лишиться в одночасье всего, что было дорого и любо, словно земля ушла из-под ног, и ты падаешь в бездонную темную яму. Десятки глаз созерцают твой ужас, но нет в тех глазах ни сочувствия, ни доблестного возмущения, а есть лишь осуждение и любопытство. Мари металась, словно испуганный зверек, на потеху публике, но даже родная семья не в силах была ее сберечь. Будь трижды проклят мерзавец Моранье и его договор! Пусть дотла сгорит на солнце!

Мари роняла слезы в подушку и гадала, увидит ли она когда-нибудь еще свою родню… Ей было тошно от одной только мысли, как граф будет обнимать ее своими тонкими пальцами, как будет целовать бледными губами, и совсем невыносима была мысль о том, как женой ей предстоит возлечь рядом с этим костлявым телом… Как Мари не пыталась, не могла она принять сердцем свою судьбу. Она непременно решится сделать с собой что-то нехорошее, если только не подвернется чудесный случай сбежать. Уж лучше, в самом деле, заточить себя в монастырь, чтобы посвятить остаток дней своих служению Богу и остаться чистой душой и непорочной телом, чем отдать себя на растерзание графу…

Как тихо и тоскливо. Доносится лишь топот копыт да легкое поскрипывание рессор. Невыносимая траурная тишина, прямо как в день похорон бабушки…

Утомленная долгими и невыносимыми страданиями, девица уснула, а когда, наконец, открыла глаза, небо уже горело рассветным заревом.

В окне Мари увидела придорожную таверну и пару сонных мужиков, лениво таскающих ящики и бочонки. Она бесшумно выбралась из кареты и внимательно осмотрелась: графа поблизости не было, а кучер спал на своем месте так крепко, что его храпом можно было заглушить пушечную канонаду. Лучшего момента для побега и представить нельзя!

Герцогиня со всех ног бросилась к конюшне. Один прилично одетый мужчина в это самое мгновение очень кстати седлал своего скакуна. Не иначе как само Небо послало его во спасение! С дрожью во всем теле и взволнованным голосом Мари осмелилась обратиться:

— Мсье, извините за беспокойство, но мне очень нужно уехать отсюда. Я буду бесконечно благодарна, если вы согласитесь взять меня с собой.

Незнакомец глянул на Мари с подозрением. Ее компании он был явно не рад.

— Я без экипажа. Как же я вас повезу?

— Да хоть на вещевом мешке! Мне никаких удобств не надо! Мне лишь бы поскорее! Молю вас, я в беде!

— Что за беда? Может лучше обратиться к страже? — с еще большим подозрением поинтересовался наездник.

— Меня похитили и удерживают против моей воли! Прошу, увезите меня прочь от моего мучителя! Скорее же! Промедление мне может стоить жизни! Увезите! Куда угодно! Да хоть на самый край света! Я заплачУ!

В качестве платы Мари протянула свою праздничную брошь из жемчуга и перламутра.

— Берите же! Вам мало?! Возьмите тогда и серьги! И мой браслет! Берите все! Это чистое золото! Разве не достойная плата за вашу услугу?! Умоляю вас! Я в отчаянье! Вы моя последняя надежда!

Незнакомец такой щедрой плате отчего-то не обрадовался. Он отступил назад и аккуратно уточнил, указав в сторону храпящего Густава:

— Миледи, а вы, случаем, не на той карете сюда приехали?

— К моему великому несчастью! Так и есть! Это карета моего пленителя и мучителя! Скорее, увезите меня, пока он не вернулся!

Мужчина вдруг переменился в лице. Он побледнел и спешно запрыгнул в седло.

— Прошу меня простить! Ничем вам не могу помочь!

— Ах нет! Не оставляйте меня! Меня же верная ждет погибель! Как можете вы?! Где ваша честь?! — в отчаянье Мари кричала, но незнакомец уже умчал во весь опор.

— Вы уж не серчайте, миледи, — скромно произнес старый конюх, что по случаю оказался рядом и слышал весь разговор. — Но едва ли вы отыщете смельчака, что пойдет против графа Моранье.

— А его и правда есть за что бояться?

— А сами-то вы не слыхали? Так я вам расскажу: Моранье обидчиков не терпит, и расправляется с ними самолично и голыми руками! С виду-то он худ и немощен, но пусть его внешний вид не вводит вас в заблуждение: силищи в нем, как в самом Дьяволе! Как-то раз он тут повздорил с одним выпивохой, а тот по пьяни за вилы взялся и попер на графа. Так граф одной левой черенок от вил напополам переломил! А самого выпивоху взял за шкибот да вывез невесть куда. С тех пор его никто не видел… А один мой знакомый вез на местный рынок груженую телегу, да в грязи увяз. Перегородил он, короче говоря, своей телегой всю дорогу, и, как назло, графу нужно было по этой дороге срочно проехать. У знакомого моего характер скверный, надо признать, и он как-то грубо графу ответил. Так тот схватился за телегу, да перевернул ее голыми руками, будто та ничего не весила… А с полгода назад у нас тут кучка бандитов на дорогах начала промышлять. Так эти идиоты надумали ограбить Моранье. Граф самому дерзкому из них шею переломил, как спичку! Другие бандиты мушкеты достали, и как давай палить! А графу хоть бы хны: его даже пули не берут! Душегубы эти мушкеты побросали да пустились наутек. Но какой в этом толк? Граф любого скакуна перегонит! Так что сбежать никому от него не удалось: расправился со всеми… С тех пор у нас больше никто не разбойничает…

Мари слушала и от каждой истории все больше холодела от ужаса.

— Неужто детские страшилки правдой оказались?! Моранье сущий монстр! Загубит он меня! Святая Матушка! Спаси и убереги! Мне нужно бежать! Немедля! О, добрый человек, молю, скажи, как далеко отсюда женский монастырь?!

Но конюх ответить не успел, как раздался хорошо знакомый могильный голос за спиной:

— В сорока милях отсюда. И на своих двоих, боюсь, бежать вам придется долго, миледи.

Мари вскрикнула, а старик поспешил убраться с глаз.

— Мадемуазель, вас так пугают слухи обо мне, что готовы были вверить свою жизнь первому встречному? Разве это разумно? Осознаете ли вы, какой опасности подвергаете себя в компании неизвестного попутчика? В лучшем случае вам вскрыли бы горло. В худшем — вы бы стали невольницей в борделе и ублажали бы по несколько десятков мужчин на дню за один лишь ломоть хлеба. Прельщает ли вас такая судьба?

— Убийца! Демон! Не приближайтесь ко мне! Теперь я знаю о ваших злодеяниях!

— И что за страшные злодеяния, по-вашему, я совершил? Я лишь люблю порядок, и хочу, чтобы каждый был на своем месте и делал то, что ему должно делать. И меня крайне раздражает, когда порядка приходится добиваться силой. А ведь мир был бы куда лучше, если бы во всем и всегда был ПОРЯДОК. И я настоятельно рекомендую вам, миледи, ПЕРЕСТАТЬ ИСПЫТЫВАТЬ МОЕ ТЕРПЕНИЕ. Ведь оно не безгранично. От вас я хочу того, что каждый муж желает от своей будущей жены: смирения и послушания. СМИРЕНИЯ И ПОСЛУШАНИЯ. И ничего более. Разве я многого прошу?

— Не подходите! Я буду защищаться!

В углу конюшни Мари приметила садовый инвентарь и поспешила вооружиться садовыми ножницами. Она выставила их перед собой с почти что призрачной надеждой на спасение.

— Я понимаю, что вы напуганы, миледи, но у меня нет ни времени, ни желания вас успокаивать. Прошу, не усложняйте ситуацию. Вы ведь уже прекрасно осведомлены о моих физических способностях. Ваше «оружие» против меня просто не имеет силы. Я даю вам последний шанс поступить ПРАВИЛЬНО. Немедля вернитесь в карету, чтобы мне не пришлось вас НАКАЗЫВАТЬ и ЗАСТАВЛЯТЬ.

— Лжец! Вы же обещали! Перед моей семьей и всеми гостями! Вы обещали, что не причините мне вреда!

— За то не беспокойтесь: слово мое нерушимо. Идем те же.

Граф сделал мирный жест, протянув Мари руку, но та не верила более ни единому его слову. Она вонзила ножницы в руку мучителя без капли сомнения и сожаления. Моранье взревел от боли, и девушка попыталась воспользоваться моментом, чтобы прошмыгнуть мимо монстра, но в то же мгновение Мари ощутила, как ее ноги оторвались от земли, и она беспомощно повисла в воздухе.

— ИСТЕРИЧНАЯ ДУРА! ТЫ ИСПОРТИЛА МОЙ СЮРТУК! — прокричал граф, подвесив Мари на крючок за шнуровку ее корсета.

Девушка закрыла лицо ладонями, ожидая скорой и жестокой расправы, но вместо этого граф скорым шагом покинул конюшню и, судя по звуку, дал крепкую оплеуху кучеру:

— ТЫ ЧУТЬ НЕ УПУСТИЛ ГЕРЦОГИНЮ, ИДИОТ!

Там Мари и осталась болтаться на крючке больше часа. Конюхи и постояльцы таверны делали вид, что не замечают ее, и старались даже не смотреть в ее сторону. Никто из них не хотел связываться с Моранье и его «собственностью».

И только Густав был добр к ней и пытался ее покормить, протягивая девушке то помидор, то отварное яйцо, то хлеба, то кусочек сыра.

— Не хочу, отстань, — лишь буркнула в ответ Мари. — Скажи лучше, как долго мне еще здесь висеть? Когда уже твой мерзавец хозяин меня снимет? Чего молчишь? Язык проглотил?

— Он немой. Оттого и молчит, — подметила некая крепкая дама средних лет. — А это, значит, Люсьен тебя так подвесил? Да уж, шутка вполне в его духе.

— Ах, по-вашему это «шутка?! — возмутилась молодая герцогиня.

— Конечно шутка! Где ж это видано, чтобы благородные девицы болтались на стене, словно мешок картошки? Смех, да и только! Но только шутка что-то затянулась. Густав, подсоби-ка мне. Негоже оставлять гостью в таком положении.

Конюх немного помялся в нерешительности, но в итоге сдался, и они вдвоем с незнакомкой, наконец, помогли Мари спуститься.

— Ох, как же приятно снова ощутить твердую почву под ногами, — с облегчением вздохнула девушка. — Я вам бесконечно признательна.

— Да будет вам. Пойдемте лучше внутрь.

— Ох, я теперь не знаю, можно ли…

— Чего же так? Боитесь графа?

— А вы как будто не боитесь!

— Я?! Ох, милая, вы не найдете в таверне человека страшнее, чем ее хозяйка! — усмехнулась женщина. — Так что нет, Моранье я ни капли не боюсь. Скорее уж он сам опасается впасть передо мной в немилость.

— Но как же?! Ваш конюх таких ужасов про него понарассказывал!

— Кто? Старый Бернард? Слушай его больше! Он тот еще любитель сплетен и натуральное трепло.

— Так что ж выходит?! Граф вилы не ломал, и телегу не переворачивал, и с бандитами не расправлялся?!

— Ну, сломал. Ну, перевернул. И что с того? А бандитов только распугал, и никого не загубил. Расскажу даже более: одного проходимца как-то раз Моранье на крышу таверны закинул, чтобы тому неповадно было девок лапать, так я ему за то лишь благодарна! За все двадцать лет, что он останавливается в моей таверне, никогда никаких проблем у меня с графом не было. Народ всякое про него болтает, да только чушь все это. Граф — добрейшей души человек, а я-то в людях разбираюсь, уж поверьте: много я их за свою жизнь повидала.

— Ох, вы не слышали, какие страшные и мерзкие вещи он мне говорил!

— Наговорить в сердцах он всякого может, да пустое все это. Честной люд его стороной обходят, а ему только этого и надо. Моранье покой любит да тишину. Праздные разговоры ему в тягость, так что репутацию злодея развенчивать он не спешит, хоть она порой ему и выходит боком… Да идемте ж внутрь! Граф нам не помешает: он сейчас отсыпается у себя в комнате, и можно так невесть сколько часов еще прождать его. А вы изголодались, бедная, поди вся... Пойдемте: горяченького покушаете, нервы себе поправите.

Уверенный, но мягкий тон женщины успокаивал и вызывал доверие, так что Мари охотно проследовала внутрь. Ей и прежде доводилось бывать в тавернах, но ничего подобного она еще не видала: полы без ковров, столы без скатертей, стены без картин и стулья без обивки и резных кружев. Но при всей простоте убранство зала создавало какую-то особую, почти средневековую, но уютную атмосферу. Полы пусть и без ковров, но чистые и не скрипят. Столы хоть и без скатертей, но крепкие и ровные. Стены хоть и без картин, но украшены многочисленными охотничьими трофеями. Стулья хоть и без обивки и не резные, но с высокими, удобными спинками. И пахло здесь вкусной едой, свежей древесиной и лаком.

— Не доводилось еще бывать в простой таверне? Небось, только в парадных залах кушали? — подметила хозяйка таверны, и ведь трудно было не заметить, с каким изумлением Мари озиралась по сторонам.

— Парадных залах? — растеряно уточнила герцогиня.

— Да, специальные залы при тавернах для разных дам и господ. В шелках, позолоте и с серебряной посудой.

— Выходит, что да, только в парадных залах и кушала…

— Ну, вот теперь и знаете, где простой люд ест и пьет. Ранним утром тут, конечно, пустовато, но к вечеру не протолкнуться! А особых мест для знати я не держу: желаете трапезничать — извольте-с сесть со всеми. Графья, конечно, возмущаются, брезгают с работягами сидеть, но деваться-то им все равно некуда: моя таверна одна здесь на много миль вокруг! А мне и денег предлагали, и сотню рабочих, чтобы за пару дней тут парадный зал отстроить и обставить.

— А вы, что же, отказались?

— Отказалась! — с гордостью ответила женщина. — Меня здесь все знают и уважают! И не для того я столь лет и сил вложила в это место, чтобы шаркать ножкой за пару лишних золотых! Ох, совсем забыла представиться! Мое имя Жизель, и каменные стены этой таверны возводил еще мой прадед в прошлом веке. Таверна — это не просто моя работа, а вся моя жизнь. А как мне к вам обращаться, сударыня?

— Мари де Рошан — старшая дочь герцога Пьера де Рошана, — по своему обыкновению девушка сделала самый красивый реверанс, на какой только была способна. — Бесконечно рада нашему знакомству.

Простушка Жизель, реверансам не обученная, в ответ лишь громко рассмеялась.

— Глядите ка! Сама герцогиня отвесила мне поклон! Кому расскажу — никто ж не поверит! Ну само очарование! И чего же миледи желает есть на завтрак?

Под треск огня в жаровне и в компании доброй и бесстрашной Жизель тревоги разом все куда-то улетучились, словно их никогда не было, и Мари, наконец, вспомнила, что безумного голодна. Она бодро принялась заказывать себе блюда, как привыкла делать это в отцовском доме перед каждым завтраком:

— Омлет со свежей зеленью, сладким перцем и белыми грибами, если вас не затруднит.

— Могу пожарить яиц на сковороде.

— Яйца на сковороде тоже вполне сгодятся… А еще румяный тост с мягким сыром и ложечкой икры, будьте любезны.

— Могу дать кусок хлеба с вяленым мясом.

— Буду премного благодарна… И, возможно, у вас найдется немного свежевыжатого яблочного сока?

— Из «свежевыжатого» у нас только молоко из-под коровы, а яблоки позреют не раньше августа.

— Пусть тогда будет молоко… Я и без яблок вполне обойдусь…

Жизель хмыкнула и отошла на кухню, а через минуту перед Мари стояла миска чего-то горячего и ароматного.

— Вместо дурацких яиц попробуйте-ка лучше моего свежего жаркого.

Уговаривать долго не пришлось: Мари схватила ложку и принялась уплетать за обе щеки!

— Как же вкусно! — абсолютно искренне воскликнула герцогиня, не ожидавшая такого праздника на языке.

— Еще бы! Лучшее жаркое во всем королевстве! Спроси любого моего постояльца — тебе это каждый подтвердит!

— Жизель, что за самоуправство?! — трапезу прервал гневный голос Моранье.

Мари вздрогнула, едва не выронив из рук ложку.

— Чего девушку пугаешь?! — нахмурившись и грозно сложив руки на груди, ответила Жизель. — Самому не спится, так решил мне всех постояльцев разбудить?!

— Моей спутнице должно было оставаться в конюшне, где я ее и оставил!

— А тебе должно было бы поучиться манерам! Кто тебе право дал так с дамой обращаться, окаянный?! Еще раз увижу, что ты мне стены девицами завешиваешь — погоню в шею со двора!

— Мари, немедля вернитесь в карету!

— Иди, куда шел, и дай человеку поесть спокойно!

Граф раздраженно фыркнул и вышел, не став пререкаться со строгой хозяйкой таверны.

— Жизель, какая же вы смелая! — обомлела Мари. — Так разговаривать с САМИМ графом!

— Могу себе позволить, — лишь усмехнулась та в ответ. — Он тут граф не первый и не последний. К моей таверне семь дорог ведут, и графов разных заносит по десять штук на дню. А хорошее жаркое, горячую ванную и чистую, теплую постель на много миль вокруг одна лишь я могу предоставить. Вы уж лучше скажите, миледи, как вас занесло в наши края? Да еще и в компании Страшилы Моранье?

— Папенька так порешил, — с грустью ответила Мари. — Отдал меня графу в качестве невесты…

— Вот те на! — от удивления Жизель аж присвистнула. — Граф жениться надумал! А я уж думала, что он далек от светских встреч и дел сердечных. Думала, что так и просидит сычом в своем поместье до скончания веков… А вы, милая, как-то совсем не в восторге от такого союза? Оно и понятно: в такую глухомань переехать… Благородной девице, вроде вас, тут делать нечего — только от тоски киснуть… Да и граф наш, скажем честно, не писаный красавец…

— Он на меня сейчас зол… Очень зол… Я от него бежать пыталась: так сильно не хотела быть ему женой…

— Вот, значит, за что он вас в конюшне подвесил?

— Ага… А еще за то, что стала от него садовыми ножницами отбиваться, и поранила крепко…

— Ах, милая! А с виду и не скажешь, что у вас такой крутой нрав!

— Так я с испугу же! Не со зла, и не с обиды! А теперь чувствую себя полной дурой… Граф мне и в правду зла не желал, как оказалось, и я совсем зазря его обидела…

— Да не переживай. Люсьен отходчивый и совсем не злопамятный. А любой порез на нем затягивается быстрее, чем на собаке. Но ты уж непременно извинитесь. А если начнет ругаться или ворчать, так скажите ему в ответ что-то доброе и ласковое — он мигом и успокоится.

— Что же мне ему доброго сказать? Знаю я его меньше суток. Да от самого моего дома ни разу не общались.

— Уж придумайте что-нибудь! Нежность да ласка — главное оружие женщины. Против них у мужчин нет ни щита, ни брони. А такой нелюдимый затворник, как граф, за долгие годы ой как по доброте и ласке оголодал… Врать не буду: первое время тяжко вам будет, миледи. В доме графа не ждите ни балов, ни танцев, ни званых ужинов, ни изысканных блюд. Но занятые руки скуки не знают, так что непременно найдите себе занятие, чтобы от тоски не сгинуть.

— Спасибо вам, Жизель, и за вашу доброту, и за вкусное жаркое, и за мудрые советы. Вот только у меня совсем нет денег с вами расплатиться.

— Ерунда! — махнула рукой хозяйка таверны. — С графом еще сочтемся. Давайте-ка я вам еще в дорожку с собой покушать соберу: до поместья путь не близкий. И передайте при встрече Агнет мой гостинец и пламенный привет.

— Непременно передам! Но где же мне ее найти? И как я ее узнаю?

— Вы ее не пропустите и ни с кем не спутаете, уж будьте уверены! Ну, ступайте с Богом. А как скука смертная одолеет, так приезжайте в мою таверну! У нас отменный эль и вполне себе недурное вино. А главным блюдом будет порция свежих дамских сплетен, — Жизель задорно подмигнула и передала герцогине корзинку съестного и плотно перемотанный бечевкой сверток.

Мари сделала прощальный реверанс и покинула уютную таверну. На душе ее было тепло и светло, и дальнейшая судьба ее уже не так сильно тревожила, как часами ранее.

Моранье, сгорбившись из-за своего необычайного роста, разместился на одной лавке с кучером. Он плотно закутался в дорожный плащ, натянув до самого носа платок, и весь внешний вид его внушал скорее сочувствие, нежели страх.

Мари робко поклонилась и обратилась к своему будущему супругу:

— Я приношу свои глубочайшие извинения, любезнейший граф, за свое дурное поведение и опрометчивые слова. Я крайне огорчена, что доставила вам столько неудобств. Мне бы очень хотелось искупить перед вами свою вину и вновь заслужить ваше расположение. И не могли бы вы… Я была бы премного благодарна… В общем, не изволите ли вы сопровождать меня… внутри экипажа. Мне кажется, вам здесь совершенно неудобно.

Круглые стекла очков направились в сторону девушки. Та никак не могла считать эмоции с полностью закрытого лица графа, отчего ей делалось совсем тревожно, и Мари лишь крепче прижала к груди корзинку.

— Да, здесь определенно менее удобно, нежели внутри, — после некоторого раздумья, наконец, раздался спокойный голос.

Моранье открыл дверцу кареты, приглашая даму вперед себя, а после и сам занял место напротив. За плотно занавешенными окнами он смог позволить себе расстегнуть плащ и опустить платок.

— Так вы больше не держите на меня зла? — аккуратно поинтересовалась Мари.

— Я могу вам простить ваше безрассудство, если вы дадите слово, что ничего подобного больше не приключится.

— Я больше не буду пытаться сбежать, обещаю… Просто я… Мне понарассказывали про вас всякого дурного… И мне сделалось очень-очень страшно. А когда мне страшно, я голоса разума не слышу и сама не ведаю, что творю: могу наговорить нехорошего… Или даже сотворить…

— Приму это к сведению.

— А теперь мне ужасно стыдно перед вами. Вела себя, как обезумевшая… Надеюсь, вам не очень больно…

— За руку можете не беспокоиться, инцидент сей считаю я полностью исчерпанным. Но мне крайне любопытно, что именно раскрыло вам глаза на ваше поведение и заставило сменить гнев на милость. Еще вчера вы меня ненавидели всем сердцем и желали мне скорейшей смерти… Неужто общение с Жизель так плодотворно на вас повлияло?

— Наверное… Она такое добрая, милая и чуткая…

— Пока не задолжаешь ей за ночлег. И чудная фея мигом превращается в кровожадную фурию…

— Ну, о вас она не сказала ни одного дурного слова. И кажется мне, что она единственная не считает вас ужасным монстром…

— И вы ей верите?

Мари склонила голову, теребя в руках перчатку.

— Верю… Моя покойная бабушка как-то сказала мне, что истинное зло всегда незримо глазу. Оно хитро и прячется под маской абсолютной добродетели…

— Ваша бабушка была мудрой женщиной.

— Да, и мне очень сильно ее не хватает…

На глазах снова проступили слезы. Мари очень сильно скучала по дому и родным. Сейчас они, наверное, все вместе пьют ароматный чай за завтраком с нежнейшей свежей выпечкой… Маменька с папенькой говорят про всякие скучные дела, а сестры корчат друг другу смешные рожицы… Пушистая кошка Снежинка трется об их ноги и звонко мурлычет… И ей, Мари, за тем столом больше нет места…

Девушка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она спрятала лицо за шторкой, чтобы не огорчать графа своим видом, и уткнулась носом в окошко.

— Мы прибудем к поместью вечером, — непривычно мягким тоном произнес Моранье.

— Благодарю… — ответила Мари, безучастно наблюдая за проносящимися мимо деревьями.

В ее сердце больше не было места ненависти. Но тоска ее только множилась.