| Название: | The Siege of Mt. Nevermind |
| Автор: | Fergus Ryan |
| Ссылка: | https://dragonlance.fandom.com/wiki/The_Siege_of_Mt._Nevermind_(novel) |
| Язык: | Английский |
| Наличие разрешения: | Разрешение получено |
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
| Следующая глава |
Приговор Инновы был суров, но нельзя сказать, чтобы несправедлив. В конце концов, ему дали занятие.
Так он по крайней мере думал, подтягивая пружины на заржавевшем гномомёте где-то в укромных камерах Двенадцатого яруса. Газовая лампа на поясе лила жутковатый синий свет, в котором тени приземистой машины вытягивались, становясь почти чудовищными.
Вот уже месяц Иннова трудился под той частью города, которую называл домом. Протискиваясь сквозь узкие проходы, скользя по опасным склонам щебня и сланца, он починил около дюжины гномомётов — катапульт, служивших здесь, в городских глубинах, главным средством передвижения, ибо ни тачка, ни паровой трамвай не принесли сюда цивилизации и прогресса.
Большинство этих устройств стояли на положенных местах посреди огромного подземного комплекса: на краю вырубленного центрального ядра горы, а над ними — целые приемные сети, готовые ловить гномов, несущихся вверх. Другие объяснялись труднее: их притащили в центр камер, пристроили у лестничных колодцев или акведуков — по какой такой воле случая, замысла или глупости, ведали одни боги.
Какое-то время Иннова пытался разгадать систему в этих странно расставленных гномомётах, определить, где им положено стоять. Но сложность всей воздушной транспортной сети в конце концов сбила его с толку, и он решил чинить машины там, где они стоят, невзирая на неразумность мест.
Порой ему приходилось балансировать на канате вдоль старых деревянных акведуков, что поили опытные посевы на средних ярусах и подавали подземную воду к декоративным фонтанам верхнего города. Эту воду нужно было прокипятить, прежде чем хотя бы подумать о том, чтобы ее выпить, — до того она густела от сомнительных солей и минералов.
Но уже после первой недели ему приходилось пить именно ее. И живот у него от этого изрядно пошаливал.
Хорошо еще, что это происходило наедине с собой. Он бы не хотел, чтобы его запомнили по несварению желудка.
А еда отнюдь не помогала. Дорожный паек — сушеные фрукты и сушеная рыба.
Иннове влепили приговор, достойный овражного гнома, и работа была под стать — опасная, неблагодарная и, главное, неоплачиваемая.
Но его, по-видимому, больной ум, находивший удовольствие в причинах и следствиях, был работой вполне удовлетворен.
После тяжелого трудового дня было истинным наслаждением сидеть тихонько в плетеной корзине одной из этих древних машин, толкнуть рычаг у основания опоры — тот самый, что приводил всю махину в движение, — и умчаться сквозь темноту к другому месту назначения, к другому заброшенному или отслужившему устройству.
Мирный и при деле, Иннова приземлялся — обычно без увечий — в сотне ярдах от места запуска. Затем находил в сети следующий гномомёт и начинал заново: менял пружину или поршень, шестерню или корзину, или пересохший кожаный ремень, и древнейшая транспортная система Горы Небеспокойсь медленно возвращала себе полезность.
И все это без шума и болтовни.
В повседневности это было вполне приятно. И все же он радовался, что приговор ограничивался шестью месяцами.
В конце концов, это не было Жизненным Поиском философа.
* * *
Жизненный Поиск был одной из древнейших гномьих традиций, через которую молодое поколение Горы Небеспокойсь вступало в зрелость и получало цель на всю оставшуюся жизнь. Обычно на исходе отрочества каждый гном представал перед советом своей гильдии, чтобы получить задание, проект, исследование на всю жизнь. Гильдия Математиков, к примеру, могла поручить тебе геометрически доказать, что утка отличается от дракона или что два плюс два дает пять или шесть — в зависимости от того, насколько вычислитель обижен на простые числа. Инженеры могли предложить проекты попрактичнее: скажем, как выпарить солнечный свет из огурцов или добыть серебро из облачных подкладок. Антиквары искали утраченные свидетельства, археологические находки, которые доказали бы, что вся история была ошибочна, кроме того, что они и без того предполагали, а Библиотекари…
Ну, никто не знал и не интересовался, чем занимались Библиотекари, лишь бы это не требовало слишком много чтения.
Иннова, Талос и Деддало всегда поздравляли себя с тем, что их семьи по наследству принадлежали к Гильдии Философов. Это, разумеется, означало, что их Жизненный Поиск не будет связан с тяжелой работой. Но членство в этой гильдии было и досадным: самой запутанной из всех, даже по гномьим меркам.
В старые времена Жизненный Поиск философа был прост: юным кандидатам в члены гильдии назначали определение терминов, силлогизм или цепь рассуждений и просили представить выводы так, чтобы никто не мог их понять. В последние годы, однако, эта освященная веками практика пришла в упадок, ибо Совет Гильдии нашел способ ограничивать число новых членов и тем самым обеспечивать себе власть и влияние.
Они делали вид, будто понимают все.
Вот, скажем, вопрос на испытании — завершить следующее утверждение: гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен…
Проситель размышлял бы над ответом месяцами, а то и годами. Он мог бы вернуться к экзаменационной комиссии с таким ответом:
Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон.
Один из экзаменаторов сказал бы: «Я понимаю. Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон, ибо оба стремятся к своему уровню». Остальные зааплодировали бы и завалили просителя, у которого, возможно, все это время имелся другой ответ:
Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон, ибо оба находятся в ситуации притяжения.
Ответ просителя, ничуть не хуже ответа экзаменатора, тонул в аплодисментах и в освященном веками правиле этикета: ни при каких обстоятельствах нельзя перечить экзаменационной комиссии.
И проситель возвращался, отягощенный новым вопросом, пока комиссия после долгого периода издевательств и мучений не решала — принять беднягу в свои ряды или нет.
Если в конце концов его принимали, он мог утешиться одним простым обстоятельством.
Позже он сможет причинить то же самое другим.
Разумеется, так не могло продолжаться вечно. Будущие философы подали сотню исков в судах Горы Небеспокойсь, и бесчисленные монеты и обещания переходили из рук в руки. Но эти тяжбы отнюдь не обеспечивали будущего кандидатам в члены гильдии. Квалификацию проходило все меньше сыновей и дочерей, а те, кто проходил, должны были ждать все дольше.
Иннова, Талос и Деддало ждали еще дольше. В том возрасте, когда их отцы уже давно шагнули в свои Жизненные Поиски и курсы обучения, Иннова и его товарищи по-прежнему оставались без направления, крутя свои шестеренки в детских играх, из которых им следовало вырасти десятилетия назад.
Это была затянувшаяся юность и мягкая незрелость, но Иннова с друзьями были не единственными виноватыми. То же происходило с другими по всему городу.
Гора Небеспокойсь растила поколение, неспособное повзрослеть.
Так по крайней мере утверждали старшие гномы, сваливая все на хаос нынешнего века.
Сами того не ведая, старшие гномы были правы. Ибо за проливами, отделявшими их остров Санкрист от более крупных островов Эргота, а Эргот — от материка, над Кринном расползался Хаос. Ходили слухи о новых и могучих силах — силах древнее самих богов, в союзе со слугами, каких не видели со времен Эпохи Снов. Кто-то говорил, будто это как-то связано с Серым Самоцветом Гаргата, легендарным артефактом силы, который тысячу лет назад проплыл над самой Горой Небеспокойсь, направляясь к своей таинственной цели. Те, кто так говорил, жили в страхе, что все, что камень выпустил на волю в этом новом веке, вполне может обрушить свою месть на берега, где его видели в последний раз.
Большинство гномов в Горе Небеспокойсь, озабоченных ленью и невежеством своих сыновей и дочерей, думали об этом мало. Еще меньше они думали об опасности куда более реальной и близкой — о сборе армий в западных землях материка, армий рыцарей, преданных Темной Королеве Такхизис, многие из которых сражались в Войне Копья. Эти ветераны были дисциплинированнее, чем прежде, и честнее в служении темной богине.
Говорили, что гномам они не друзья.
И на побережье Ансалона легион таких воинов под началом молодого командира по имени Халион Каргос готовился поднять паруса. Они бросали задумчивые взгляды на западные острова, на Эргот и Санкрист за ними.
На саму Гору Небеспокойсь.
Но пока городские дозорные, восседавшие на ходулях в чаще потухшего вулкана Горы Небеспокойсь, не видели на востоке дыма битвы, не видели парусов в проливах между Эрготом и Санкристом.
Если ты этого не видишь, значит, этого нет. Типичная гномья философия. И город почитал себя в безопасности, вдали даже от слухов о войне.
А Иннова, в тысяче футов под Великим Чертогом, вдали от городских новостей и забот, думал о мировых делах и того меньше. Вместо этого его заворожил очередной гномомёт — тот, что, в отличие от некоторых других, казался вполне исправным.
Такое иногда случается, сказал он себе, опуская фонарь, чтобы рассмотреть колеса и корпус устройства. Глубокие царапины на каменном полу говорили о том, что гномомёт когда-то перетаскивали с места на место.
Были и царапины помельче, на нижней стороне рычага катапульты. В тусклом свете фонаря они походили на старые руны или знаки, странно знакомые и почти нечитаемые:
POYT VTTR WY
* * *
После беглого осмотра Иннова не придал им значения. И все же прощальный совет двоюродного брата Скимнидуса немного его тревожил, когда он повернулся к рабочему концу гномомёта.
Что же сказал Скимнидус?
"Прощай. Отслужи свои шесть месяцев тихо, чтобы тебя не забрали обратно по какой-нибудь формальности. Не верь ничему, что видишь… И всему, что читаешь."
Он позабыл этот добрый совет, разглядывая катапульту перед собой. Метательная корзина вывернута наизнанку. Натяжной шнур — новехонький, но по рассеянности перевернут, или так казалось, у основания гномомёта.
Простая задача. Эта машина не изношена и не сломана, просто неправильно собрана при установке.
Работа для овражного гнома, подумал Иннова. С ними не уживешься, а гному за такую платить не станешь.
Он быстро вставил шнуры в нужные пазы, отогнул рычаг гномомёта и защелкнул его на месте. Теперь машина была нацелена в огромное поле темноты под потолком камеры, где, несомненно, какой-нибудь проход, галерея или штрек выведет его к следующей машине в системе. Забравшись в корзину, он поправил железный шлем — защиту от низких камней и сталактитов. Поднял фонарь для последней, осторожной проверки, но свет истек в темноту наверху.
— Производственная травма, — пробормотал Иннова. — «Не верь ничему, что видишь».
Он поставил фонарь в корзину рядом с собой и дернул спуск. В тот миг, когда он услышал, как рычаг катапульты вырвался из гнезда, в тот миг, прежде чем он взмыл в пространство, он бросил последний взгляд на таинственные руны.
Которые с этого угла казались куда знакомее.
* * *
— Пойт уттр ви? — спросил себя Иннова, когда рычаг гномомёта швырнул его в темноту.
И перевод настиг его, пока спертый воздух несся мимо, пока Иннова проносился мимо всполошенных летучих мышей. Он настиг его как раз перед тем, как он врезался в сплошную стену вулканической породы.
— «Указывай в другую сторону»! — крикнул он, прежде чем удар лишил его чувств.
* * *
Над ним пульсировали звезды.
Иннова лежал на спине, вглядываясь в незнакомое небо в поисках знакомых созвездий, пытаясь определить, где он, по скудным познаниям в астрономии.
Даже луны не видно…
— И звезды, по которой можно править, тоже, — прошептал себе Иннова. — По крайней мере ни одной знакомой. Надо было слушать в школе.
Прошел целый час, прежде чем он понял, что звезды не на небе, а у него в голове, — верный признак сотрясения. Несомненно, он ударился о стену в полете, соскользнул по скале и провалился в расщелину, приземлившись невесть на сколько футов ниже. Мех с вином, который он нес, забрызгал содержимым всё вокруг, заляпав ему штаны тем, что он сперва принял за кровь. К счастью, он упал на зад, и раздавленные абрикосы в заднем кармане смягчили падение.
— Воля богов, — с благодарностью сказал он себе, а потом рассмеялся над собственной глупостью.
Разве не двоюродный брат Скимнидус говорил, что воля богов — это на два дюйма выше моего носа?
Медленно возвращавшиеся чувства подсказывали ему, что обратной дороги он не найдет. И постепенно звезды померкли, обратившись в камень ветвящихся коридоров, тускло освещенных миганием его догорающего фонаря.
Измученный и все еще слегка оглушенный, Иннова сел на выступ граненых камней, туннели расходились во все стороны, точно спицы непостижимого колеса. Абрикосы чавкнули под ним, размазавшись по заднице.
— Это конец, — пробормотал Иннова. — Клянусь Реорксом, хуже уже некуда!
Тут его фонарь зашипел и погас.
С мгновение Иннова сидел в темноте, горько смеясь, пока последний мираж звезд не погас у его ног и его не окутало черное море.
Без проводника и без оружия он ощутил на себе всю тяжесть Горы Небеспокойсь. Как ни странно, на него словно обрушились и слова продажного старого Верховного Судьи Гордусмайора:
"Некоторые философы говорят, что важен не процесс, а конечный результат."
— Старый хрыч с ними не соглашался, — прошептал Иннова в ослепляющую темноту. — И теперь я вижу, что он имел в виду, хотя, вероятно, не так, как он сам это понимал.
Ибо если важен был только конец, то все возможные концы, что ждали его здесь, в этих запутанных пещерах, заставили бы всю его прежнюю жизнь показаться…
Показаться чем?
Ну, скверной историей. Прелюдией к падению в кроличью нору. К поеданию раздавленных абрикосов, потом штанов, потом, быть может, собственных пальцев, пока он не ослабеет и не умрет от голода. К тому, чтобы занять место внизу какой-нибудь мутировавшей пищевой цепочки, став добычей любых тварей, каких боги и токсичные отходы породили в этих глубоких, не нанесенных на карту закоулках.
Куда лучше верить продажному старому Судье. Истина заключалась в процессе.
Иннова снова рассмеялся.
— Я и сам становлюсь философом! — провозгласил он камням и окружающему ничто, чудовищам, обитавшим в глубинах пещер и в глубинах его воображения.
Ни одно из них, похоже, не обратило на это внимания.
* * *
Иннова решил, что ни истина, ни процесс не были такими уж забавными. Выбрав наугад один коридор, он двинулся по нему в кромешной тьме: левая рука скользила по стене туннеля, правая сжимала паровой гаечный ключ, который в тесноте мог сойти за неплохое оружие.
Инструмент служил двойную службу, издавая обнадеживающее шипение, которое разгоняло его страшное одиночество.
Однажды рука коснулась влажного камня. В надежде на воду он поднес пальцы ко рту, но жидкость, чем бы она ни была, оказалась мерзкой на вкус — вязкой и отдающей металлом.
Чем дальше шел Иннова, тем безнадежнее казалось его положение. Он пытался петь, чтобы не быть один. Поначалу эхо пугало его, но потом он стал наслаждаться им как собеседником, распевая каноны и гармонии с собственным возвращающимся голосом. Временами эхо звучало искаженно и отчужденно, будто кто-то другой, глубоко в пещерах, подхватывал песню.
— Но это не другой голос, — сказал себе Иннова. — Я здесь совсем один. Или по крайней мере надеюсь на это.
Ибо мысль о том, какие люди или твари водятся в этих глубинах и в этой темноте, была той, которую он не желал рассматривать.
Так Иннова шел дальше — пел, ощупывал стены, спотыкался, направляясь неведомо куда. Наконец впереди, у устья очередного разветвляющегося туннеля, забрезжил слабый янтарный свет.
— Я отказываюсь галлюцинировать, — сказал он себе, но инстинкты взяли верх, и, прежде чем он успел убедить себя пройти мимо, Иннова уже шагнул к этому свету.
Что такое галлюцинация в конце концов, как не новый способ взглянуть на вещи?
* * *
Отступление привело Иннову в маленькую камеру, тускло освещенную фонарем, плывущим посреди сверкающей янтарной лужи. Свет был золотистым и, что удивительно, ровным для такого разреженного влажного воздуха. На дальнем краю лужи арка открывалась в новую черноту.
Иннова постоял на пороге, глубоко вздохнул и вошел.
Чем бы ни была жидкость у его ног, она либо вытекла из горящей лампы, либо лампу поставили в нее, чтобы черпать топливо и пламя. Невозможно было понять: лампа и масло словно срослись в цепь вечного света. Не в первый раз Иннова тосковал по старому другу Талосу, чьи познания в химии объяснили бы это дело, даже если бы объяснение оказалось менее разумным, чем правда.
Иннова не хотел думать, что это магия. У него был природный гномий инстинкт к науке и механизмам. Магия означала бы, что что-то неладно, непостижимо и неподвластно ему. А этого и без того хватало здесь, в лабиринте тьмы.
Опустившись на колени у края лужи, он помешал пальцем янтарную поверхность и поднес палец к губам.
Вязко, горько и непригодно для питья. Как пот на стенах коридора позади.
Он никогда не забудет этот вкус. И эти туннели были полны того же самого.
С любопытством, превышавшим благоразумие, Иннова погрузил руку в лужу. Мелко. Едва хватало, чтобы покрыть запястье. Приободрившись, он побрел к фонарю, чтобы рассмотреть его поближе, но обнаружил, что скользит, будто на коньках, — ноги рассекали янтарную жидкость, как носы корабликов.
Веселье сменилось тревогой: Иннова проскользнул мимо фонаря, вылетел с другой стороны лужи и продолжал скользить, набирая скорость, к дальнему выходу из камеры.
Свет померк позади. Он отскочил от стены коридора и заскользил дальше; коридор шел под уклон, и скорость росла. Отчаянно Иннова потянулся к стене, но рука, все еще мокрая от неестественного масла, соскользнула с камней, схватила пустоту. Он несся в самое сердце горы — без тормозов, без трения для тормозов и без защитных прокладок.
Это конец, подумал он. Это хуже, чем я мог себе вообразить.
Застоялый воздух коридора хлестал его теперь, и оглушительный грохот ударил по ушам, когда он вдруг превысил скорость звука. Трение рвало на нем одежду — сам воздух его раздевал.
Он оставил рев позади. Он рухнул в тишину, ничуть не замедлившись.
Отчаянно, с курткой, хлопавшей за спиной, как знамя на сильном ветру, Иннова перешел от мысли к панике слепым, лопочущим инстинктом. Он попытался откинуться назад, против собственного ускорения.
Свет позади сказал ему, что его одежда горит.
С громким воплем, исчезнувшим в тот же миг, как сорвался с губ, Иннова опрокинулся на спину и заскользил, задрав сапоги, в вихре искр, дыма и пепла. Его не смазанная маслом задница цеплялась за камни и волочилась, тормозя стремительное скольжение тела.
Замедляясь, Иннова увидел впереди зеленый свет — свечение в конце туннеля.
Все еще приближаясь со смертельной скоростью.
Мысли вернулись, и на миг ему показалось, что он видит, как предки манят его, пятьдесят поколений гномов скандируют: «Иди к свету, Иннова. Иди к свету».
— Я не буду галлюцинировать, — прошептал он снова, но чистая инерция несла его к этому свету, оставляя за собой искры. Он вскользнул в огромный пустой зал, промчался мимо ряда факелов, мелькнувших зеленым пятном. Затем врезался, все еще на одуряющей скорости, в дальнюю стену.
Где и лежал, в лохмотьях и пепле, долго-долго.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
| Следующая глава |