Я не должен лгать (гет)

Гермиона проснулась на полу у двери.

Сначала она не понимала, почему болит шея и отчего пальцы на правой руке не хотят нормально сгибаться. Стоило увидеть сбитые костяшки и серую дверь в нескольких дюймах от лица, как вчерашний вечер вернулся целиком — его «нет», боль от браслета, захлопнувшаяся дверь и собственный голос, сорванный к тому моменту до хрипоты.

Гермиона поднялась с пола, умылась оставленной с вечера водой и решила, что сегодня не станет ждать его шагов. После случившегося это было минимальным проявлением достоинства, которое она ещё могла себе позволить.

Решение продержалось до первого звука в коридоре. Гермиона ненавидела себя за то, что различает шаги охраны и прислушивается к каждому повороту ключа. Рассудок требовал больше не ждать Драко Малфоя, но телу его доводов было мало. При любом движении за дверью она замирала и вслушивалась, на мгновение забывая и обман, и вчерашнюю ярость в надежде увидеть на пороге его.

Утро растянулось до полудня, а знакомые шаги так и не прозвучали. Гермиона пыталась читать, но вскоре обнаружила, что взгляд вновь возвращается к одной и той же строке, закрыла книгу и отложила её в сторону. Без Драко привычный распорядок дал сбой: время шло, а день не складывался в знакомую последовательность.

Хуже всего было то, что Гермиона больше не понимала, чего ждёт. Ей хотелось увидеть Драко — пусть лишь затем, чтобы снова возненавидеть его при встрече, потребовать объяснений, сказать всё то, что вчера пришлось кричать в закрытую дверь. Но с каждым прошедшим часом всё настойчивее возвращалась другая мысль: требовать объяснений может быть уже не у кого.

Когда замок наконец щёлкнул, Гермиона поднялась с койки раньше, чем успела решить, хочет ли увидеть человека по ту сторону двери.

На пороге стоял Яксли.

За все эти месяцы он появлялся здесь редко. Сегодня в его облике не было ничего необычного: тёмная мантия без единой складки, перчатки в одной руке, выражение скучающего человека, которого вынудили лично заняться делом, без труда поручаемым подчинённому. Двое охранников за его спиной спокойствия не добавляли.

Любой здравомыслящий человек на месте Гермионы первым делом испугался бы за себя. Ни один прежний визит Яксли не заканчивался ничем, что хотелось бы пережить повторно. О его пристрастии к Круциатусу знали все, кому не повезло узнать его ближе; Гермиона — лучше многих. Среди людей Тёмного Лорда встречались те, кто мог отвернуться, замешкаться перед очередным заклинанием или сохранить остатки человеческого отвращения к происходящему. Яксли подобными слабостями не страдал.

Поэтому первой мыслью Гермионы должна была стать разумная: что понадобилось ему от неё на этот раз. Вместо этого она вспомнила синяк над браслетом Драко. Утреннее отсутствие, до сих пор вызывавшее злость и унизительное разочарование, обрело другое объяснение. Впервые Гермиона допустила, что его отсутствие могло быть не выбором, и пожалела, что так хорошо представляет, какими способами Яксли добивается ответов от людей, которые его разочаровали.

Лишь следом Гермиона вспомнила о собственной участи.

— Доброе утро, мисс Грейнджер.

Она не ответила. Яксли вошёл без спешки, словно находился не в камере пленницы, а в собственном кабинете, и от одной этой уверенности пространство вокруг вновь стало теснее. Его взгляд задержался на сбитых костяшках Гермионы, прошёлся по стопке книг у койки и лишь после этого поднялся к её лицу. Она невольно выпрямилась: одним своим присутствием Яксли напоминал, что дверь здесь запирается снаружи.

— Полагаю, поздравления будут уместны. Вчерашняя передача прошла успешно.

Гермиона заставила себя не спросить о Малфое.

— Вы успели проверить доступ?

— Для того я и пришёл. — Ленивая учтивость Яксли действовала на неё хуже открытой угрозы. — Изъятые у ваших людей на западе предметы решили проявить разговорчивость. Сообщения настоящие. Даты, запросы на ингредиенты, распределение зелий… Весьма убедительно.

Значит, круг открылся. Гермиона сама передала имя и почувствовала, как магия приняла нового владельца, но услышать подтверждение от Яксли было куда тяжелее. За сухим перечислением возникли люди: Мартин, Элис, склады, маршруты между ними и те, кто с этого утра продолжал писать сообщения, не зная, что их читает враг.

Уточнять, что им удалось узнать, Гермиона не стала. Любой лишний интерес мог подсказать Яксли больше, чем она собиралась отдавать.

Язвить человеку, чьё представление о допустимых методах разговора включало Круциатус, было сомнительной затеей. Драко не раз называл подобные проявления гриффиндорской отваги обыкновенным безрассудством; признавать его правоту не хотелось, но промолчать Гермиона всё равно не смогла.

— Приятно знать, что месяцы вашего гостеприимства окупились.

Уголок рта Яксли медленно приподнялся. Лучше бы он разозлился: улыбка не затронула глаз, и по спине Гермионы прошёл неприятный холод.

— Вы всегда были острой на язык, мисс Грейнджер. Жаль, что за столько месяцев нам так и не удалось вас от этого отучить. Впрочем, я не располагаю временем, которое мистер Малфой счёл возможным потратить на ваше перевоспитание. — Он чуть склонил голову, разглядывая её с ленивым интересом. — И если уж говорить об эффективности, окупился вчерашний вечер. Предыдущие месяцы я бы назвал крайне неудачным вложением ресурсов.

Он едва заметно повёл рукой, и один из охранников шагнул вперёд. Гермиона попятилась, пока не упёрлась в край койки. Ладонь мужчины легла на палочку, и мышцы напряглись в знакомом ожидании. Сто восемьдесят три дня без пыток убедили рассудок, что не за каждым движением следует наказание; тело старую последовательность не забыло: рука, палочка, заклинание, боль.

— Что вы делаете?

— Спокойно, — сказал Яксли. — Если бы сегодня собирались причинить вам вред, разговор был бы значительно короче.

Гермиона промолчала. В подобных вещах Яксли редко нуждался в красивых формулировках; если бы собирался вернуться к прежним методам, предупреждать заранее не стал бы.

Охранник взял её за руку. Кончик палочки коснулся серебряного браслета, раздался тихий щелчок, и металл разомкнулся. Серебро ударилось о каменный пол, а Гермиона так и осталась стоять, глядя на него. Полгода она хотела избавиться от этой вещи, представляла голое запястье одним из первых доказательств свободы, но облегчение не пришло. Напротив, отсутствие привычной тяжести ощущалось неправильным, словно тело успело привыкнуть к тому, что ненавидело. Кожа под браслетом оказалась заметно бледнее; Гермиона провела большим пальцем по светлой полосе и лишь тогда подняла глаза на Яксли.

— Что это значит?

Он натянул одну перчатку, тщательно расправляя кожу между пальцами.

— Выполняется наша часть соглашения.

Гермиона задержала дыхание.

— Меня выпускают? — В голос пробралась надежда, которую она предпочла бы не показывать.

— Да. Но не льстите себе, мисс Грейнджер. Это не награда за хорошее поведение и не следствие достигнутого между нами взаимопонимания. — Яксли занялся второй перчаткой. — У ваших людей находится человек, возвращение которого представляет для нас определённый интерес. Переговоры об обмене велись некоторое время. Вчера появилась причина включить в него вас.

Гермиона ещё не успела осмыслить услышанное, когда взгляд скользнул по светлой полосе на запястье и потянул за собой мысль о другом серебряном браслете.

— А Малфой?

На лице Яксли ничего не изменилось, но короткой паузы хватило, чтобы Гермиона пожалела о вопросе.

— Надо же, — произнёс он с лёгким любопытством. — Я ожидал вопросов о Поттере. Может быть, об Уизли. А вас, оказывается, прежде всего интересует судьба человека, который вчера получил от вас то, чего мы добивались все эти месяцы.

Она сама показала ему, чьё имя пришло первым после новости о собственной свободе. Забирать вопрос было поздно.

— Я хочу знать, выполнили ли вы свою часть сделки с ним.

— Не беспокойтесь, мисс Грейнджер. — Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Малфой получит то, что ему причитается.

Слово «причитается» в устах Яксли допускало несколько толкований, и ни одно Гермионе не нравилось.

Ещё вчера она услышала бы в нём лишь обещанную награду, о которой Драко когда-то упоминал. Он получил настоящее имя, передал его своим людям, и перехваченные сообщения открылись. В глазах Яксли сделка была выполнена.

Они возьмут другой захваченный предмет и попробуют то же имя. Затем следующий. Рано или поздно станет ясно, что никакого единственного ключа Гермиона им не дала: полученное имя работает лишь внутри одного круга «Кассандры».

И тогда между Яксли и собственным провалом окажется Драко — человек, который пообещал результат и передал ему имя.

Перед глазами возник тёмный след над серебром на его запястье. Если такой след оставляли за отсутствие результата, Гермиона не хотела представлять, чем Яксли отметит успех, который не оправдает ожиданий.

Вместе с этой мыслью вернулись вчерашние слова.

Чтоб ты сдох, Малфой.

Тогда ей хотелось, чтобы он услышал; хотелось хотя бы словами добраться до человека, который оставил её за закрытой дверью, и причинить ему что-нибудь в ответ.

Сегодня Гермиона отчаянно надеялась, что стены этой камеры оказались достаточно толстыми.

Стыд пришёл поздно и оттого оказался особенно мерзким.

Она сама передала Драко имя, заранее зная, какую часть «Кассандры» оно откроет. Сама решила, что чужие жизни и его безопасность — цена, которую готова поставить на кон ради собственного шанса выйти отсюда. А когда дверь закрылась не с той стороны, успела обвинить в предательстве человека, которого сама могла подставить куда серьёзнее, чем он её.

Разбирать это сейчас не имело смысла. Драко здесь не было, Яксли сказал всё, что собирался, а выход впервые за почти год оставался перед ней открытым. Остальные вопросы придётся оставить на потом — если у неё вообще появится возможность получить на них ответы.

Гермиона направилась к двери, но на полпути взгляд зацепился за стопку книг у койки, на самом верху которой лежал Бальтазар.

Вчерашний вопрос, которому она не придала особого значения, вернулся с издевательской своевременностью. Из всех книг Гермиона выбрала эту — самый нелепый роман из прочитанных за последний год — и теперь не могла уйти, оставив его здесь. Сентиментальность такого рода мало подходила Гермионе Грейнджер. Ну и пусть.

Разумнее было уйти и ничего отсюда с собой не брать. Книга принадлежала этой комнате не меньше прикрученного к полу стола, серых стен и чашек с остывшим чаем. Но вещи обладали неприятным свойством: пока человек находился рядом, они ничего не весили, а после его исчезновения принимали на себя часть оставленной им тяжести. Ещё вчера Бальтазар оставался плохой книгой, над которой они спорили и смеялись. Сегодня оставить его на койке значило оставить здесь часть тех ста восьмидесяти трёх дней, которые, вопреки всему, Гермиона не хотела отдавать этой комнате.

Гермиона вернулась к койке и взяла книгу. Спиной она чувствовала, что Яксли наблюдает за ней, и собственное желание оправдаться разозлило её сильнее его любопытства.

— Что?

Тон вышел вызывающим, и Гермиона запоздало подумала, что дерзить Яксли сейчас не стоило. Дверь была открыта, браслет снят, но рядом оставались двое вооружённых людей, а свобода пока ограничивалась несколькими метрами каменного коридора. Никто не гарантировал, что дверь не захлопнется раньше, чем она успеет выйти.

Яксли не обиделся.

— Ничего. Любопытно, что после года здесь вы всё-таки нашли вещь, которую не захотели оставить.

Гермиона крепче сжала книгу.

— Это всего лишь книга.

— Разумеется.

Спокойное согласие раздражало сильнее насмешки. Гермиона прижала Бальтазара к боку и направилась к выходу.

У порога она остановилась. За дверью не оказалось ничего похожего на свободу, которую Гермиона представляла все эти месяцы. Обычный коридор: серый камень, редкие факелы, двое вооружённых людей, один из которых посматривал на неё с нетерпением. Ни свежего воздуха, ни дневного света, ни ясной границы, после которой сразу становилось понятно: всё, закончилось.

Всего один шаг.

Когда-то Гермиона продумывала его сотни раз. В первые месяцы она знала, куда побежит, где свернёт, у кого попытается отнять палочку; запоминала караулы и прислушивалась к каждому повороту ключа, уверенная, что однажды эти сведения пригодятся. Со временем она перестала строить планы. Дверь осталась дверью, а возможность увидеть её с другой стороны Гермиона постепенно вытеснила из мыслей.

Проход был открыт, и никто её не останавливал.

Она не двигалась, словно ждала окрика, руки на плече, кончика палочки между лопаток, привычного приказа вернуться на место. Ничего не произошло, и ей пришлось выйти самой.

Гермиона перенесла вес вперёд и оказалась в коридоре. Второй шаг дался легче первого, третий — легче второго, но спустя пару метров ей захотелось замедлиться. После комнаты в четыре шага на три с половиной пространство ощущалось неправильным. Стены разошлись непривычно далеко, над головой открывалась непривычная высота, а звук собственных шагов уходил вперёд и возвращался эхом.

Все эти месяцы Гермиона хотела оказаться здесь. И всё же обернуться было страшнее, чем сделать следующий шаг. За спиной оставалась открытая дверь, и ей не хотелось проверять, не ждёт ли какая-то часть её, что за спиной всё-таки прозвучат знакомые шаги.

Поэтому Гермиона смотрела только вперёд.

— Всего доброго, мисс Грейнджер, — донёсся вслед голос Яксли. — Постарайтесь больше не попадать к нам в гости.

Она не обернулась. За спиной щёлкнул замок. На этот раз он запирал комнату, в которой её больше не было.

Гермиона продолжила идти.

Двумя днями ранее

Яксли пришёл ко мне сам.

Обычно его распоряжения прекрасно помещались в паре слов, переданных через охранника, поэтому личный визит хорошего не обещал. Он занял единственный стул, устроился напротив и положил палочку поперёк бедра так, чтобы я не мог её не заметить. Когда-то подобные жесты, возможно, произвели бы впечатление. После нескольких месяцев в нижнем блоке угрожающе выставленная напоказ палочка уже не казалась особенно убедительным способом напомнить мне, кто здесь распоряжается моей жизнью. Отец, к слову, умел сообщить примерно то же самое одним взглядом через обеденный стол.

Мне осталось место на краю койки.

Яксли разглядывал меня с тем особым выражением, которое приберегал для разговоров о чужой неблагодарности, лениво поглаживая большим пальцем рукоять палочки.

— Тёмный Лорд теряет терпение, Малфой. И, признаться, мне становится всё сложнее объяснять, почему твой маленький эксперимент до сих пор продолжается.

— Потому что остальные методы не сработали, — напомнил я.

— Эту речь я слышал. Неоднократно. — Яксли чуть склонил голову, словно предлагал мне самому оценить убогость аргумента. — Давай попробуем другую. Тебе позволили исправить последствия нескольких крайне неудачных решений. После того, что ты устроил, уже это было щедростью, которой ты не заслуживал. Ты попросил доступ к Грейнджер — получил. Потребовал оставить вас без наблюдения — получил и это. Дальше тебе понадобилось больше времени, книги, чай, еда получше и Мерлин знает, какие ещё послабления. Я закрывал глаза на весь этот цирк, потому что ты уверял меня: метод работает. Прошло больше полугода, Малфой, а единственное, что я узнал о Грейнджер благодаря тебе, — какие романы она считает бездарными.

— Информация исключительной стратегической ценности.

Яксли не улыбнулся.

— Мне нужна «Кассандра».

— Я помню.

— Иногда создаётся другое впечатление.

Вместо ответа я опустил взгляд на руки. На костяшках сохранялась желтизна старых синяков, над правым запястьем темнел свежий след от сегодняшних кандалов. Смотреть на них было куда приятнее, чем на Яксли.

— Она мне доверяет, — сказал я наконец.

— Ты говорил это месяц назад.

— Месяц назад этого было мало.

— А сейчас, значит, хватит?

Доверие было отвратительно неточной величиной. Его невозможно измерить или проверить заранее, нельзя провести черту и уверенно сказать: вот здесь человек готов вложить тебе в руки собственную жизнь.

За последние недели Грейнджер позволила мне подойти ближе, чем кому-либо из них за весь предыдущий год. Насколько близко — предстояло выяснить в ближайшее время.

— Да.

Яксли продолжал всматриваться в моё лицо, но интерес быстро сошёл на нет. Тогда я и понял: решение он принял ещё до того, как спустился сюда.

— Поздно, — сообщил он. — Время вышло.

— Что это значит?

— Ровно то, что ты услышал. Полгода назад ты убедил нас, что от Грейнджер ничего не добиться прежними методами и тебе нужен другой подход. Мы позволили попробовать. Дважды продлевали срок. — Говорил он со скучающим спокойствием, и со стороны можно было решить, что речь идёт о затянувшемся хозяйственном вопросе. — На этом всё. Если за столько месяцев ты не получил «Кассандру», причин полагать, что внезапно получишь её завтра, у меня больше нет.

— И что вы собираетесь делать с ней?

Мой вопрос, кажется, удивил его искренне.

— Неужели нужно объяснять? Грейнджер жива исключительно потому, что у неё в голове находится то, что нам нужно. Если получить это невозможно, дальнейшее содержание столь дорогой пленницы теряет всякий смысл. Завтра утром от неё избавятся.

— Нет, — сказал я и лишь после понял, что, видимо, уже начал спорить.

Яксли тихо рассмеялся.

— Что значит «нет», Малфой?

— Дайте мне сутки.

— Кажется, я только что сообщил, что твоё время закончилось.

— Значит, добавьте один день.

Я ожидал раздражения, но Яксли устроился удобнее, и во взгляде появилось новое, уже куда более внимательное любопытство.

— Ради чего? Очередной книги? Чая? — спросил он с притворным добродушием. — Может быть, вы обсудите любимые цвета, Грейнджер растрогается и сама принесёт мне голову Поттера?

Я пропустил это мимо.

— Завтра я получу от неё доступ.

Веселье исчезло с его лица.

— Ты уверен?

— Да.

— Добровольно? — Теперь Яксли подался ближе, и голос изменился вместе с выражением лица. — Никаких зелий, легилименции и прочего, что её проклятая магия сочтёт принуждением?

— Добровольно.

Грейнджер давно перестала быть для Яксли человеком, если когда-либо им была; остались цена дополнительного дня её содержания и шанс наконец получить то, ради чего её держали здесь все эти месяцы.

— Тогда ответь мне на одну вещь. Если ты настолько уверен, почему «Кассандры» у меня нет сегодня?

Потому что до этого дня я мог позволить себе не проверять, насколько далеко зашло её доверие. Потому что каждый безрезультатный день давал мне возможность выйти отсюда и подняться наверх. Потому что я прекрасно помнил, чем этот эксперимент был вначале, и совершенно не понимал, во что он успел превратиться.

Яксли ничего из этого знать не требовалось.

— Я ждал подходящего момента.

— Разумеется. — Он усмехнулся. — Ты великолепно объясняешь, почему вчера непременно было рано, а завтра внезапно окажется идеально.

— Дайте мне завтра, — повторил я. Аргументы закончились раньше, чем упрямство.

На этот раз Яксли спорить не стал: провёл пальцами по подбородку, ещё немного разглядывал меня с недовольством и наконец кивнул.

— Один день. Если завтра ты выходишь от неё с доступом к «Кассандре», мы возвращаемся к тому, что тебе обещали за успех. Если нет, Грейнджер больше не будет твоей проблемой. — Продолжение прекрасно читалось и без пояснений, но Яксли, видимо, решил не полагаться на моё воображение. — И тогда нам придётся обсудить, есть ли смысл считать полезным тебя.

Вот теперь речь шла уже обо мне.

— Нет, — сказал я. Брови Яксли медленно поползли вверх. Вполне заслуженно.

— Сегодня ты удивительно часто употребляешь это слово.

— Меняем условия, — произнёс я уже спокойнее. Просьбами мы явно исчерпали себя; оставалось перейти на язык, который Яксли понимал куда лучше.

Он коротко рассмеялся, но веселья в этом звуке не было.

— Мне не послышалось? Заключённый, которому все эти месяцы великодушно позволяют ежедневно проводить часы вне собственной камеры, решил поставить мне условия?

— Не послышалось.

Насмешка исчезла с его лица.

За подобные разговоры Яксли мог оставить меня без еды, вернуть в изоляцию, позволить кому-нибудь заново проверить, сколько рёбер требуется сломать Малфою для восстановления здравого смысла. Всё это уже случалось в разных вариантах и обладало одним существенным недостатком: ни на шаг не приближало его к «Кассандре».

У меня оставалось последнее, чего он не мог сделать самостоятельно: заставить Грейнджер самой захотеть отдать ему то, что они месяцами пытались вырвать силой.

— У Ордена Долохов.

Палочка перестала вращаться в пальцах Яксли.

— Я в курсе.

Разумеется, в курсе. Имя Долохова последние недели всплывало даже здесь. Орден умудрился взять его живым и теперь обладал редкой роскошью: пленником, которого наши действительно хотели вернуть. Переговоры тянулись по одной простой причине — никто не собирался отдавать взамен человека сопоставимой ценности.

До сегодняшнего дня цена Грейнджер была неприемлемой.

— Предложите им её.

Вот теперь я всё-таки сумел его удивить.

— Что?

— Грейнджер за Долохова. Передайте предложение сегодня. Если Орден соглашается, завтра я получаю доступ к «Кассандре». Вы его проверяете и отдаёте Грейнджер.

Яксли смотрел на меня так долго, что мне чудилось, будто я слышу, как у него в голове перестраивается весь разговор.

— Ты полгода торговался за собственную шкуру, Малфой, — произнёс он наконец, подчёркивая каждое слово. — Тебе обещали перевод из нижнего блока, работу, послабления. Со временем — даже подобие нормальной жизни. И ты предлагаешь добровольно отказаться от всего этого ради Грейнджер?

— Я предлагаю вам «Кассандру» и Долохова.

— А себе?

— Ничего.

Глаза Яксли сузились.

Пугать меня оставалось разве что по привычке. Можно было напомнить, где я нахожусь, пообещать оставить здесь до конца войны или убить вместе с ней. Любой вариант заканчивался одинаково: у него не было того, за чем он сюда пришёл.

— Ты начинаешь забываться, — произнёс он уже без прежней насмешки. — Я не обязан с тобой торговаться.

— Не обязаны. Тогда завтра утром убьёте Грейнджер, позже решите, что я окончательно перестал быть полезен, и займётесь мной. — Я чуть пожал плечом. — Может быть, в обратном порядке. Существенной разницы не вижу. «Кассандры» вы в любом случае не получите.

По тому, как Яксли молча прошёлся вдоль стены, было нетрудно понять: он уже примерял моё предложение к разговору, который предстояло вести наверху. Ему требовалось решение, способное выглядеть не уступкой заключённому, а выгодной сделкой, и я как раз такое ему дал.

— И с какой стати я должен принимать условия заключённого?

— Потому что вы получаете доступ и Долохова. Орден получает Грейнджер. Я остаюсь здесь. Впервые за весь разговор предложение выгодно всем, кроме меня. Вам должно понравиться.

— Я передам предложение. Если они согласятся, порядок будет простым: сначала мы проверяем доступ, затем отдаём мисс Грейнджер. И если выяснится, что ты ошибся насчёт неё…

— Тогда обсуждать действительно будет нечего.

У двери Яксли задержался и оглянулся.

— Забавная у вас семейная черта, Малфой. Вы с отцом до последнего уверены, что ещё торгуетесь, даже когда отдавать уже почти нечего. — Уголок его рта дрогнул в холодной усмешке. — Я давно подозревал, что Малфои однажды закончат плохо. Слишком много гордости и слишком мало умения вовремя остановиться.

Он уже собирался отвернуться, но всё-таки добавил:

— Приятно знать, что хоть в этом ты отца не разочаровал.

Замысел провокации читался без труда, но в цель Яксли всё равно попал. Ответ вертелся на языке, и желание напомнить ему, чем именно я отличаюсь от отца, пришлось оставить при себе. Спорить о семейных пороках с человеком, которого я только что убедил передать моё предложение наверх, было бы особенно глупым способом испортить единственное, чего я сегодня добился.

Я промолчал, дав Яксли единственный ответ, которого он от меня не хотел.

Он постучал костяшками по двери; замок отозвался. Охранник выпустил его в коридор, после чего дверь снова закрылась, ключ дважды повернулся снаружи, и шаги постепенно стихли.

Полгода назад я согласился заняться Грейнджер, не раздумывая. Сделка казалась щедрой: заставить одну упрямую ведьму добровольно отдать нужный секрет и получить взамен шанс постепенно выбраться из положения, в которое я сам себя загнал.

Свободой никто не разбрасывался. Сначала обещали перевести из нижнего блока, вернуть нормальную еду и позволить работать под надзором вместо того, чтобы проводить большую часть суток в этой комнате. Дальше всё зависело от моей способности демонстрировать преданность и полезность: новые послабления, чуть больше свободы, а со временем — возможно — даже право выйти за пределы этих стен без сопровождающего за спиной.

Для человека, выросшего в Малфой-мэноре, набор обещаний выглядел оскорбительно скромным. Когда-то мне не приходилось считать роскошью собственную палочку, нормальный ужин или возможность открыть дверь без чужого разрешения. Нижний блок довольно быстро исправил эту избалованность.

После моего отказа выполнить приказ Тёмного Лорда фамилия Малфой с удивительной скоростью потеряла прежнее очарование. Люди, недавно называвшие меня своим, начали отводить глаза, старые заслуги перестали что-либо значить, а ошибки внезапно оказались непростительными.

До обидного знакомая история.

Когда-то я наблюдал то же самое с отцом. После каждого провала он всё отчаяннее пытался вернуть расположение Тёмного Лорда и с каждым новым унижением убеждал себя, что следующее правильно выполненное поручение непременно всё исправит. Мне тогда казалось, что нет ничего жалче человека, который сам ползёт обратно к тому, кто однажды поставил сапог ему на шею.

Оказалось, наследственность проявляется весьма своеобразно: я повторил его путь с пугающей точностью. Только отец пытался заслужить прощение через меня.

Мне же выдали Грейнджер.

И я согласился.

Никакого благородства за этим решением не стояло. Я хотел выйти отсюда, а Грейнджер была ценой.

И цена меня не смущала.

До обычного времени нашей встречи оставалось меньше двух часов. Никто не запрещал мне позвать охранника и подняться к ней: выслушать очередную претензию к книге, выпить чай, который за спором непременно успеет остыть, и украсть у нас ещё одну встречу, внешне ничем не отличавшуюся от предыдущих.

Только обычной она уже быть не могла.

Яксли дал мне завтра — один день, после которого всё так или иначе закончится. Стоило браслетам погаснуть, Грейнджер начинала задавать свои настоящие вопросы: шестые, седьмые, двадцатые, на которые я больше не был обязан отвечать, но отвечал чаще, чем следовало. После сегодняшнего разговора я не представлял, как просижу напротив неё до вечера, буду спорить о какой-нибудь книге и при этом не думать, что завтра либо воспользуюсь её доверием, либо её убьют.

Поэтому я остался внизу.

Особенно жалкая разновидность малфоевского идиотизма: полгода мечтать выбраться из камеры, а в последний свободный вечер добровольно отказаться от нескольких часов снаружи, потому что в другой камере находилась она.

На койке вспомнился один из наших особенно нелепых разговоров. Грейнджер однажды спросила, удобная ли у меня кровать. Я ответил, что отвратительная, а она решила, будто речь идёт о Малфой-мэноре, и минут пять объясняла мне, что человек с моим состоянием вполне способен купить нормальный матрас.

Тогда я едва не рассмеялся.

Она вообще удивительно часто сама находила убедительные объяснения моим недоговорённостям. Отсутствие палочки превратила в продуманный жест доверия. Белую рубашку, которую мне выдавали наверх после стирки, — в десяток одинаковых рубашек. Синяки приписывала моим конфликтам с Яксли, а дверь, которую передо мной каждый раз открывали и закрывали другие люди, считала обычной мерой безопасности.

Каждое объяснение звучало безупречно разумно — и всякий раз оказывалось неверным.

Грейнджер не знала одной детали: после наших встреч я не возвращался домой, не отправлялся на задания и не исчезал в том огромном мире, который она успела придумать за пределами своей комнаты.

Меня уводили на два этажа вниз.

В эту ночь мысль о ней наверху мешала сильнее обычного. К привычному часу она наверняка решит, что я задерживаюсь. Услышит чужие шаги и поднимет голову, а потом начнёт раздражаться — главным образом на себя за то, что вообще заметила моё отсутствие.

Я мог представить её день почти по минутам.

До слёз, правда, не додумался.

О них узнаю завтра по красным глазам и, как последний идиот, сообщу ей точное число часов. Она соврёт, что не считала.

Я тоже совру.

Только о другом.

Ночь тянулась медленно. В нижнем блоке быстро учишься измерять время без часов: сменами караула, тележкой с едой, моментом, когда начинает ныть спина от долгого лежания на одном боку. Когда-то утро означало одно: очередной день пережит.

Последние полгода у утра появилось другое назначение.

Меня вели к ней.

Я не заметил, когда еда, сон, визиты Яксли и собственная камера превратились в промежутки между встречами с Грейнджер. Такие вещи редко случаются в один момент. Сначала радуешься возможности покинуть четыре стены, затем привыкаешь к человеку в других четырёх, а однажды обнаруживаешь: возвращаться вниз неприятно совсем не из-за стен.

В начале сделки Грейнджер была способом выбраться отсюда.

А я оставался здесь ради шанса увидеть её завтра.

К утру пришёл ответ от Ордена.

Дверь открылась раньше обычного, но Яксли внутрь не вошёл — остался на пороге, словно новости, ради которых он пришёл, не стоили даже нескольких шагов до стула.

— Они согласились, — сообщил он тем же тоном, каким мог бы подтвердить доставку очередной партии зелий. — Долохов за Грейнджер. Сначала получаем и проверяем доступ, после этого состоится обмен.

Ещё вчера это было условием, которое я выложил перед Яксли как последнюю ставку. За одну ночь оно успело превратиться в договор, от которого теперь зависела жизнь Грейнджер.

Новость подняла меня с койки быстрее любых приказов.

— Тогда ведите меня наверх.

— Надеюсь, она того стоит, Малфой, — протянул он, будто заранее знал ответ и находил его особенно неудачным.

К тому моменту я знал, что произойдёт, если Грейнджер согласится. Она выйдет отсюда. Долохов вернётся к своим. Я останусь в нижнем блоке, а обещания, ради которых полгода назад согласился на эту сделку, окончательно потеряют значение.

Не знал я одного: насколько тщательно Гермиона Грейнджер умеет отвечать на заданные вопросы.

Она даст мне настоящее имя добровольно. Оно действительно откроет перехваченные сообщения, и Яксли успеет поверить, что получил то, ради чего держал её в плену все эти месяцы.

Позже выяснится, что единственного имени «Кассандры» никогда не существовало. Грейнджер даст мне настоящий доступ — рабочий, проверяемый и ограниченный одним кругом.

Не больше.

Впрочем, возмущаться её любовью к точным формулировкам мне следовало осторожнее. В первый день Грейнджер спросила, сам ли я согласился на такие условия.

Я ответил «да».

И не солгал.

Я действительно согласился. Она лишь не спросила, что произошло бы, если бы я отказался.

За сто восемьдесят три дня мы оба так и не усвоили главное правило собственной игры: правдивый ответ бесполезен, если ты задал не тот вопрос.

К этому времени мне следовало знать Грейнджер лучше: оставь ей самую узкую лазейку между словами — и она её найдёт.

Даже если доверяет тебе собственную жизнь.

Даже если любит.

Особенно тогда.

Наверное, за это я её и люблю.

Вместо послесловия

Я предупреждал, что вам не понравится эта история.

Хотя, полагаю, некоторые из вас готовы со мной поспорить. Вы даже могли решить, что конец хороший: Грейнджер жива, Орден не потерял «Кассандру», а я в последний момент совершил нечто настолько благородное, чтобы предыдущие годы моей биографии можно было аккуратно вынести за скобки.

Не надо. И уж тем более не вздумайте мысленно вручать мне Орден Мерлина. Уверен, у Министерства и без того сомнительные критерии награждения.

По всем законам приличной сказки здесь полагается принцесса, спасённая из башни, и поверженный дракон. У нас получилось иначе: Грейнджер выбралась сама, а дракон остался в подземелье. Пожалуй, на этом сходство со сказками заканчивается.

Я не герой этой истории. Я лгал, убивал, выполнял приказы, которыми после войны не хвастаются, и долго умел находить убедительные причины не уходить оттуда, откуда следовало уйти. Иногда трусил, иногда был жесток, а чаще просто выбирал то, что было выгодно мне, а следом придумывал этому приличное объяснение, чтобы собственные решения не мешали мне спать по ночам. Самоуверенности у меня тоже всегда было больше, чем здравого смысла. За неё, собственно, я в итоге и заплатил.

Когда мне впервые предложили Грейнджер, я согласился не ради неё. Вы это уже знаете. Поэтому наша история вполне могла закончиться гораздо раньше. Отдай она мне «Кассандру» в первый же день, я забрал бы обещанную награду и, думаю, ещё долго убеждал себя, что ничего особенно отвратительного не сделал.

Но она не отдала. Ни в первый день, ни во второй, ни на пятьдесят шестой. А дальше появились книги, чай, бессмысленные споры и часы в сутках, которых я начал ждать сильнее, чем возможности выйти на свободу. Поэтому не ищите благородства там, где его нет. В конце я спас Грейнджер не потому, что внезапно стал хорошим человеком.

Однажды я всего лишь обнаружил, что больше не способен выбрать себя.

Сто восемьдесят три дня я приходил в её камеру. Сначала потому, что хотел выбраться из своей. Позже — потому, что там находилась она.

Если разобрать эти дни задним числом, приходится признать довольно неприятную вещь: шансов у меня, похоже, было немного.

Мне с детства весьма старательно объясняли, чего стоят магглорождённые. Не думайте, будто однажды Грейнджер сказала что-нибудь особенно убедительное, я хлопнул себя по лбу и понял, каким идиотом был все предыдущие двадцать с лишним лет. Люди редко меняют убеждения настолько красиво. Я — тем более.

Дело вообще оказалось не в магглорождённых.

Дело оказалось в Грейнджер.

Сложно долго сохранять снисходительное отношение к женщине, которая умнее большинства людей, которых ты знаешь, пережила то, после чего многие из них перестали бы разговаривать связными предложениями, и при этом по-прежнему способна за десять минут найти три слабых места в твоём рассуждении и с удовольствием сообщить о каждом. Она была упрямой, язвительной, опасной и обладала отвратительной привычкой замечать именно то, что я предпочёл бы оставить незамеченным. Ни одна женщина, которую я встречал прежде, не смотрела на меня так, будто заранее знает, что я сейчас скажу что-нибудь глупое, и терпеливо ждёт возможности это доказать.

Что греха таить, тюрьма тоже сделала своё. Грейнджер месяцами пыталась понять, насколько её чувства принадлежат ей самой, если я оставался единственным человеком, который каждый день входил в её комнату. Забавно, что ей так и не пришло в голову применить ту же логику ко мне.

Так что да, обстоятельства имели значение. Было бы глупо утверждать обратное. Когда большую часть суток проводишь среди камня, несколько часов рядом с другим человеком неизбежно начинают значить больше, чем в нормальной жизни.

Если это делает мою любовь менее чистой, пусть.

Я, кажется, с самого начала предупреждал, что это не особенно чистая история.

Есть одна вещь, о которой стоит вспомнить, прежде чем вы окончательно решите, что поняли эту историю. За это время Грейнджер задала мне сотни вопросов: о войне, о людях, которых любила, обо мне и о таком количестве бессмысленной ерунды, что половину я сейчас и не вспомню. При этом к обязательной пятёрке она всегда относилась серьёзно.

Надо отдать Грейнджер должное: в тот день она поняла, куда я веду разговор, раньше, чем мне хотелось.

Стоило вернуть «Кассандру» в нашу пятёрку, и она перестроилась мгновенно. Больше не тратила вопросы на мелочи, не позволяла мне задавать направление разговора в одиночку — начала вытаскивать из него то, что действительно имело значение. Что изменилось. Чего от неё хотят. И главное — существует ли за всем этим дверь наружу.

Очень по-грейнджеровски.

Пока другой человек ещё пытался бы понять, предлагают ему сделку или угрожают, она уже разбирала условия на части, искала последствия и прикидывала, где в формулировках оставлено место для ошибки. Она всегда была особенно опасна в тот момент, когда начинала задавать правильные вопросы.

Поэтому с последним вышло особенно нелепо.

К пятому у неё оставалась возможность узнать что угодно действительно полезное. Когда откроется дверь. Что произойдёт после передачи имени. Куда её поведут. Что станет со мной.

Один вопрос, который ещё мог приблизить её к свободе.

Грейнджер потратила его на меня.

Спросила, люблю ли я её.

До сих пор не уверен, что можно было придумать что-нибудь глупее.

Я сказал «нет», прекрасно зная, что это будет вторая ложь.

И самое смешное — мне вовсе не обязательно было поступать так. Я мог сказать «да». Браслет остался бы холодным, Грейнджер получила бы нужный ей ответ, но вместе с ним сохранила бы сомнение. Долго перебирала бы мои пять ответов, пытаясь понять, где я соврал. Со временем убедила бы себя, что ложью было как раз это «да», а то, что было между нами, стало следствием камеры, войны или очередной моей манипуляции.

Так было бы милосерднее. Сомнение очень полезно, когда пытаешься забыть человека, и я вполне мог оставить ей хотя бы его.

Вместо этого сказал «нет», зная, что через секунду серебро согнёт меня над столом и лишит её возможности объяснить мой ответ как-нибудь иначе. Я заставил Грейнджер узнать правду в тот самый день, когда собирался помочь ей уйти от меня.

Можно назвать это трусостью. Можно эгоизмом. За всё это время я так и не научился говорить ей самые важные вещи без помощи какого-нибудь проклятого магического предмета. Но, думаю, причина была проще.

Я хотел, чтобы она знала хотя бы это.

Теперь я понимаю, насколько легче ей было бы не знать. Я мог оставить ей сомнение, которое со временем помогло бы превратить всё, что было между нами, в ошибку, объяснить тюрьмой и однажды оставить позади. Вместо этого оставил правду, от которой избавиться куда труднее.

В тот день я должен был выбрать то, что облегчило бы ей жизнь после меня.

И снова выбрал то, чего хотелось мне.

Так что не надо делать из меня героя. Не ищите искупления там, где человек всего один раз выбрал женщину, которую любил, вместо самого себя и совершенно не представлял, что делать с этим дальше.

Зато в одном я вам соврал в самом начале.

Я сказал, что эта история мне не нравится.

Эти сто восемьдесят три дня были самыми счастливыми в моей довольно жалкой жизни. Не в Малфой-мэноре и не до войны, когда моя фамилия открывала двери быстрее любых заклинаний.

В тюрьме. С Гермионой Грейнджер.

Магглорождённой, если кому-нибудь по-прежнему кажется важным это уточнение.

Поэтому нет, Орден Мерлина мне не нужен. Я и без него получил значительно больше, чем заслуживал.

Сто восемьдесят три дня с ней.

Спасибо всем, кто дочитал эту историю до конца ♥

Мне теперь очень интересно: получилось ли вас удивить? Перевернулось ли всё в финале так, как должно было, или кто-то начал подозревать неладное ещё раньше? Особенно любопытно, заметил ли кто-нибудь предпосылки в предыдущей главе.

А ещё я, пожалуй, впервые позволю себе сказать, что очень собой горжусь. Это моя первая законченная история, которая совсем не флафф. Изначально я вообще была уверена, что пишу небольшой миник, но в процессе он как-то незаметно вырос во вполне приличный миди.

Причём захватила меня эта история беспощадно. Весь её основной каркас родился буквально за один день. Я тогда практически забыла, что человеку вообще-то положено есть, спать и иногда отрываться от текста. В ту ночь я поспала около двух с половиной часов, потому что мысли просто не давали мне остановиться.

И знаете что? Ни о чём не жалею.

Наверное, именно поэтому «Я не должен лгать» стала для меня очень особенной историей.

Спасибо, что прожили эти сто восемьдесят три дня вместе со мной ♥