Перед Маской / Before the Mask (джен)

Мост Дрид узкой дугой нависал над каньоном — тёмный узловатый хребет на фоне яркого осеннего заката. Это был самый северный из трёх мостов через ущелье. Два южных были из валлинового дерева и стары, как сам Катаклизм. Но эта постройка была куда древнее — узкая каменная тропа лишь для одного путника, что перекинулась через огромную пропасть столько лет назад, сколько хранят хроники и помнят легенды. На самой вершине моста имелась ровная, чуть более широкая площадка — идеальное место для этой церемонии.

Верминаарду едва исполнилось двенадцать, и он нервно ёрзал в седле. Конечно, он много слышал об этом месте. Более того, однажды он уже видел Мост Дрид — издалека, когда они с братом охотились на коз в высокогорье над замком Даэгрефна. Даже тогда мост казался зловещим — чёрным изогнутым луком, перекинутым через ущелье с востока на запад. Абелаард тогда показал его брату, а потом увёл пониже, пока мальчик оглядывался на древнее сооружение, а в голове у него крутились легенды о сотворении мира.

Палец Реоркса, бога‑кузнеца. Рукоять для гор, которые он воздвиг в Эпоху Мечтаний — так гласили предания.

Спустя два года после той охоты, теперь уже почти вблизи, мост выглядел ничуть не менее величественным и опасным. Он дугой тянулся от одного края ущелья к другому, а внизу открывался головокружительный обрыв в триста футов — до острых вулканических скал на дне пропасти. Камни были усеяны кустарником, сухими ветками и старыми костями.

Ему предстояло пройти по этому узкому каменному пролёту и поменяться местами с сыном Лаки. Он будет жить в чужой земле и учиться быть рыцарем — ведь, по словам отца, Лака всё ещё хранит верность Ордену.

Да, это место словно создано для торжественных клятв, подумал мальчик. И он закрыл глаза среди собравшихся, среди вооружённых людей вокруг, которым не было дела до его безмолвной молитвы.

Он молился о том, чтобы его путь к рыцарству сложился иначе, чтобы двое сварливых отцов — их разлад был так же стар, как ночь перед его рождением, и так же широк, как разверзшаяся перед ним пропасть, — смогли примирить свои разногласия перед лицом надвигающейся войны. Чтобы Даэгрефн вернулся в Орден. Наверняка организованная неракская армия, выступившая откуда‑то из тёмного сердца гор, убедит Лаку из Восточных Рубежей и Даэгрефна из Нидуса пойти на уступки, — наконец‑то довериться друг другу. Разве не могут они соединить мечи по доброй воле, без этого нелепого танца сделок и уступок? Разве нельзя отложить обмен сыновьями, пока неракцев не усмирят?

Он молился, чтобы не посрамить отца в этом обмене. Но он знал: его молитвы осыпаются вниз, как отколовшиеся камни в пропасть, прочь от звёздной длани Паладайна, от взоров Маджере и Кири‑Джолита — прочь от тех самых богов, которых Даэгрефн когда‑то чтил и которым поклонялся…

А потом отверг, когда покинул Орден.

Даэгрефн стоял позади мальчика, пряча улыбку из‑за предстоящей торжественности. Всё складывалось идеально — этот гебо‑науд был превосходным сочетанием удачи, войны и политики. С годами лорд Нидуса всё сильнее боялся, что другие рыцари догадаются о его позоре из‑за рогоносца. А по мере того как Верминаард рос, мальчик становился точной копией Лаки.

И тот так удачно подыграл ему этим договором и обменом.

«Я избавлюсь от Верминаарда, — с мрачным удовлетворением думал Даэгрефн. — А Лака получит собственного бастарда на свою голову. Лучше и придумать было нельзя».

Верминаард вздрогнул. «Сегодня ты простишься с братом, — прозвучал Голос. — О да, простишься — и больше не увидишь его, хотя и к лучшему будет такое избавление. И ты станешь старшим, наследником, будущим преемником своего отца».

Его всякий раз заставало врасплох это лукавое нашептывание. Голос был с ним годами — столько, сколько он себя помнил. Мелодичный и навязчивый, его тон не был ни мужским, ни женским; он сливался с собственными мыслями Верминаарда и внезапно обретал слышимость, а его подсказки всегда были смесью отчаяния, скорби и странной, тёмной тоски. Мальчик никогда не говорил об этом с отцом: Даэгрефн не терпел никаких голосов.

«Что это значит?» — озадачился Верминаард, как всегда борясь с мрачными намёками Голоса. — «Это обмен знатными заложниками, а не отречение!»

И, как всегда, Голос умолкал, когда мальчик спорил с ним, ускользая в какой‑то тёмный уголок, в нишу памяти, оставляя его одного препираться и сражаться с этими инсинуациями. «Я вернусь!» — убеждал себя Верминаард. Но Голос уже исчез, оставив его наедине с нарастающим страхом и дурными предчувствиями.

Он открыл глаза и обернулся в седле. Абелаард, важно восседая среди вооружённого эскорта, торжественно подмигнул ему.

«Пусть всё поскорее закончится, — подумал младший мальчик. — Если обмен должен состояться, если отцы поклялись на мечах и чести, пусть он произойдёт быстро».

— У тебя есть указания? — строго прозвучало позади них. Абелаард повернулся к Даэгрефну и пробормотал что‑то торопливое, покорное.

Верминаард посмотрел в другую сторону — на пропасть, на изогнутый дугой мост и на немыслимое расстояние до западного края.

Даэгрефн проехал между ними; его тёмный конь фыркал и гарцевал на резком вечернем ветру.

— Никто не будет сопровождать тебя, Верминаард, — произнёс рыцарь. — Лака этого не дозволил.

Верминаард искоса взглянул на лорда Нидуса. Даэгрефн и вправду выглядел внушительно: точёный нос, тёмные густые брови над пронзительным взглядом. Мальчик понимал, почему солдаты его боялись, почему последовали за ним, когда он покинул Орден, — стали ренегатами вместе со своим мрачным командиром.

Он вгляделся в лицо отца — в пугающую, непроницаемую маску соламнийской выучки. Сегодня вечером Даэгрефн не покажет Лаке ни единой своей эмоции. Но мальчик помнил улыбку отца две ночи назад, когда дрожащими руками соламнийский гонец вручил ему последнюю версию договора. Тогда Даэгрефн наконец понял: лорд Восточных Рубежей примет условия Нидуса насчёт обмена. Но теперь эта победа скрывалась за маской холодного самообладания.

— Что их задерживает? — пробормотал Даэгрефн, прикрывая глаза и вглядываясь в закат, в самые дальние западные пределы видимости. — Они уже должны были быть здесь.

— Ты не думаешь, что неракцы… — начал Верминаард, и в голове у него шевельнулась мрачная мысль.

— Успокойся, брат, — тихо прошептал Абелаард. — Лака будет вооружён не хуже нас. Неракцы не посмеют скрестить мечи или даже пересечь путь с отрядом соламнийцев.

— Приятно это слышать, брат, — бодро отозвался Верминаард, хотя на душе у него от этих слов стало только тяжелее. Конечно, люди Лаки будут вооружены, и их тут, в горах, сотни. Неракцы наступали большими отрядами, применяя тактику, какой не помнили даже старейшие воины.

По всему Халкистскому хребту — от Оплота до Гаргата и дальше на север, туда, где горы переходили в предгорья Эствилда, — неракцы угрожали границам более цивилизованных земель. Хуже того, люди из Эствилда и Оплота примкнули к ним. Силы, выступившие против соламнийских рыцарей и их разрозненных союзников, были достаточно велики и организованы так, что их вполне можно было считать армией. Даже гоблины и огры вливались в ряды разбойников — по крайней мере, так докладывали разведчики.

Поэтому по всему высокому хребту Халкистов лорды пограничных земель объединялись ради взаимной защиты. Были ли они соламнийцами, давними друзьями или годами враждовали друг с другом — такие командиры, как Даэгрефн и Лака, заключали союзы из чувства долга, чести или по острой необходимости. Лучше объединиться даже с цивилизованным врагом, чем пасть под безжалостным, разношерстным натиском с востока.

Вот почему на горных перевалах все ходили с тяжёлым оружием. Вот почему спустя двенадцать лет после бурной ночи рождения Верминаарда должен был быть скреплён последний союз.

Месяц назад, после того как неракцы напали на Восточные Рубежи и разграбили усадьбы в миле от замка Нидус, Даэгрефн и Лака впервые с той зловещей ночи возобновили переписку: обменялись сведениями, потом осторожными знаками, затем завуалированными заверениями… спорами…

А теперь — сыновьями.

— Вон они! — воскликнул Абелаард, указывая на тёмные знамёна, что змеями тянулись через западный перевал. Угасающий солнечный свет алел на их доспехах, а на каждом алом штандарте во главе колонны красовался серебряный зимородок — символ Ордена.

Даэгрефн привстал в стременах, снова прикрывая глаза от закатного солнца.

— Это Лака на сером, я уверен, — произнёс он. — А мальчик рядом с ним, на такой же лошади, — должно быть, его сын.

Он бросил любопытный взгляд на Верминаарда, и тот жадно встретил его взгляд.

Даэгрефн отвернулся и тихо заговорил с Абелаардом, пока соламнийская колонна приближалась вдали. Верминаард напряжённо пытался расслышать разговор, но слова ускользали, дразняще оставаясь вне пределов слышимости.

Что‑то про разведданные. Про гонцов и знаки.

Тогда отец откинулся в седле; его полуприкрытые глаза покраснели, будто он слишком долго смотрел на заходящее солнце.

— Где маг? — спросил он у сержанта рядом, голос звучал встревоженно и хрипло. — Нам незачем тянуть с церемониями и драмой.

Теперь Верминаард мог их разглядеть: двух всадников во главе колонны, обрамлённых штандартами с зимородком. Высокий мужчина, с непокрытой головой среди сплошь шлемованных телохранителей; волосы у него были такие же бело‑русые, как у самого Верминаарда. И рядом — невысокий, стройный спутник, казавшийся совсем крошечным на фоне своего коня. Мальчику должно было быть двенадцать лет: он родился всего через несколько минут после Верминаарда, в тепле далёкого замка.

Абелаард говорил, что у них много общего.

— Где маг? — повторил Даэгрефн, и сержант развернул коня, чтобы отыскать нужного человека.

Отряд Лаки выстроился у края пропасти — внушительная колонна закалённой кавалерии. Их командир подался вперёд, ожидая знака с восточного края ущелья, а невысокий всадник рядом с ним медленно спешился.

Верминаард вздрогнул, когда рука Абелаарда легла ему на плечо. Брат притянул его к себе, обнял.

— Будь сильным, — быстро прошептал Абелаард, — и помни: что бы ни случилось, что бы ни произошло, я…

— Мальчик уже идёт, Абелаард, — перебил Даэгрефн. — Не стоит заставлять его ждать.

Абелаард кивнул и бросил на брата долгий, ободряющий взгляд.

Потом он отвернулся; выражение лица Абелаарда оставалось непроницаемым, как отвесная скала, как россыпь камней на дне каньона. С самого рождения младшего брата Абелаард заботился о нём. А для Верминаарда всё было так, будто отец давным‑давно передал его на попечение Абелаарду — словно коня или охотничьего пса.

«Я ухожу сейчас, — думал Верминаард. — Что бы ни было, я ухожу. Нужно собраться… держать себя в руках. Отец не должен видеть, как меня трясёт… не должен видеть…»

— Где этот проклятый маг?! — рявкнул Даэгрефн.

Позади него послышались шёпоты, торопливые оклики. Затем мимо проскользнул маг — Церестес; подол его пыльной чёрной мантии едва задел сапог Даэгрефна. Он был молод, темноволос, по‑змеиному красив; глаза — золотистые, с тяжёлыми веками.

— Где Сператус? — потребовал Даэгрефн. Он недолюбливал магов и держал одного в замке лишь ради обороны. Но это был не его верховный маг — всего лишь ученик.

Церестес поспешно доложил: старый маг, Сператус, был найден на дне пропасти. Несомненно, на него напали, когда он выехал один, чтобы подготовить церемонию. Его красная мантия хранила рваные следы от скрытных крючковатых кинжалов неракских разбойников.

Один маг ничем не лучше другого, сказал себе Даэгрефн. Этот юный Церестес держится уверенно, даже для мага. Сойдёт. Лишь бы поскорее избавиться от мальчишки.

Маг торжественно отдал честь новому нанимателю и повёл Верминаарда на узкий, хлипкий мост.

— Да ускорят боги твой путь, Верминаард, — тихо произнёс Даэгрефн. Он смотрел мимо юного волшебника на мальчика, который казался совсем маленьким и одиноким, приближаясь к высшей точке высокой дуги. — Наконец‑то ты возвращаешься к своему отцу.

Абелаард поднял на него пустой взгляд — такой же непроницаемый, как обдуваемая ветрами отвесная стена, как разбросанные камни на дне ущелья.

Мост Дрид оказался ещё уже, чем казалось с безопасных краёв утёса. На самой вершине арки, где должен был свершиться гебо‑науд — соламнийский обряд обмена, — едва хватало места, чтобы двое мальчиков могли встать рядом.

Верминаард уверенно шагал к середине моста. Соламнийский мальчик держался куда менее твёрдо: он натянул капюшон и шёл, осторожно ставя пятку перед носком, неуверенно покачиваясь — словно начинающий канатоходец. Когда он приближался с западной стороны, осенние ветры трепали его рукава и тонкую зелёную ткань родового табарда.

Церестес, ловкий и гибкий, будто одна из огромных пантер, что были проклятием горных пастухов, следовал за Верминаардом. В последний миг маг невероятным образом проскользнул мимо мальчика и бесшумно оказался в центре моста. Там, встав между двумя мальчиками, он поднял руку, чтобы начать заклинания гебо‑науд.

Внезапно со смотровой площадки донёсся возглас.

Даэгрефн беспокойно поёжился, не сводя глаз с мальчиков.

— Что случилось, отец? — спросил Абелаард. Он спрашивал снова и снова, пока сенешаль Даэгрефна, пожилой мужчина по имени Роберт, не сжалился над его настойчивостью.

— Всё будет в порядке, — проговорил Роберт, наклоняясь через шею своей кобылы к внимательному мальчику.

— Тише, Роберт, — приказал Даэгрефн. — Церемония начинается.

Но она не началась. Церестес быстро прошёл на запад от центра моста и махнул одному из приближённых Лаки, подзывая его к себе.

Когда маг вернулся на площадку, он велел соламнийскому мальчику подождать, а ошеломлённого Верминаарда привёл обратно к отряду Даэгрефна.

— Лорд Даэгрефн, — отчётливо произнёс он, — обряд гебо‑науд требует обмена старшего на старшего. Пусть выйдет ваш сын Абелаард.

Бестелесный смех прокатился эхом по ущелью — Лака получил то же самое известие. Даэгрефн стиснул зубы. «Абелаард? — подумал он. — Это нелепо! Я на такое не соглашался!»

Церестес жестом велел Абелаарду спешиться и следовать за ним.

— Стой! — рявкнул Даэгрефн. — Не будет никакого обмена старшего на старшего! Пусть Лака смеётся — и пусть сгинет под сапогами неракцев. Это не мой замок осаждали их орды!

Церестес обернулся. Он заговорил приглушённо, и его слова сливались с неутомимым ветром:

— Вы не можете отказаться сейчас, лорд Даэгрефн. Прервать начатый гебо‑науд — значит объявить войну.

Лицо Даэгрефна потемнело, глаза сверкали, непроницаемые. Он был почти уверен, что одолеет Лаку в войне — возможно, даже сумеет сдержать неракские орды, пока будет с ним сражаться.

Словно угадав мысли своего лорда, маг с золотистыми глазами заговорщически прошептал:

— Вам будет куда проще одолеть Лаку в союзе, а не на войне, мой лорд.

— Ты не отдашь Абелаарда! — внезапно выкрикнул Верминаард.

— Молчать! — прорычал мрачный рыцарь, рефлекторно туго натягивая поводья. Даэгрефн дерзко вскинул голову и что‑то прошипел сквозь стиснутые зубы.

Услышал его только Роберт.

Бросив на Абелаарда взгляд, твёрдый, как железо, лорд Нидуса произнёс:

— Иди.

Он широким жестом указал на ожидавшего мага, который протянул мальчику руку. С лицом, застывшим, словно высеченным из камня, мальчик сошёл с коня и, не удостоив отца даже взглядом, последовал за магом.

Спустя считанные мгновения первые слова гебо‑науд долетели до собравшихся сквозь переменчивый осенний ветер. Маг Церестес воздел руки, и на дне ущелья сгустилось тёмное облако. Сотни огоньков замерцали на его поверхности, а потом облако закружилось, заклубилось и засверкало, словно ртуть.

— Пусть горы узнают об этом, — начал маг. — Пусть все собравшиеся здесь — командиры гарнизонов Восточных Рубежей и защитники замка Нидус — поклянутся на своих мечах, что видят то, что видят, и чтят перемену и нерушимость кровной связи между этими домами.

— Пусть обменянные сыновья — Аглака из Восточных Рубежей и Абелаард из Нидуса — обретут приют и стол, честь и покой в чужих для них домах.

— Пусть союз взойдёт из слияния домов.

— И если беда постигнет одного мальчика, пусть та же беда постигнет и другого.

— Это клятва, скреплённая камнем и воздухом, мостом через пропасть мира.

Даэгрефн поёрзал в седле. По крайней мере, именно так он понимал эти слова.

Затем маг начал заклинание, которое должно было скрепить сделку — обменять одного мальчика на другого ради шаткого союза.

Сын за сына, перемирие за правду,

Мир за кровь и юность за юность,

В высоких каменных переходах

Сердце возвращается, чтобы обрести своё.

Соламнийский мальчик двинулся вперёд, чтобы поменяться местами с Абелаардом. На миг он пошатнулся, потеряв равновесие, и глянул вниз; светлые волосы и светлая мантия взметнулись от внезапного порыва ветра. Чёрное облако, вызванное Церестесом, теперь поднималось под мостом, и завитки пара обвивали лодыжки мальчика, будто грозя утянуть его в бездну.

«Он застыл там, — подумал Верминаард. — Может, он не решится».

Но мальчик собрался с силами и пошёл дальше — его подгонял взгляд отца. Церестес произнёс второй куплет, когда мальчики взялись за руки над клубящимся туманом.

Пусть слова пронесутся над головами,

Услышанные памятливыми предками,

Подтверждая то, что начали сердца,

Перемирие за правду и сын за сына.

Верминаард содрогнулся: сила этих слов прокатилась по нему, связывая его так же, как и отца, брата и бледных соламнийцев. Теперь этот Аглака — его брат, его кровный брат по клятве, пока неракцы не будут усмирены.

Он был уверен, что мальчик ему не понравится.

Внезапно Верминаарда накрыла дурнота. В глазах потемнело, мир поплыл; он покачнулся на подгибающихся ногах. Мост перед ним будто исчез — а вместе с ним и вся церемония: мальчики, маг в чёрной мантии.

Всё, что видел Верминаард, — это тьма и дрожащая точка света на самом краю мрака. Постепенно свет разросся, и он увидел светловолосого юношу на тёмной, продуваемой ветром крепостной стене — гибкого, голубоглазого, словно более зрелую версию самого себя.

«Не я, — подумал он. — Близнец… моё отражение. Не Абелаард, но всё равно мой брат».

Юноша в видении жестикулировал, обращаясь к нему. Его губы беззвучно шевелились в отчаянном заклинании, и Верминаард почувствовал, как слабеет, как из него утекает сила…

А потом видение оборвалось — вернулись холодный закат и разрежённый, пронзительный воздух гор. Церестес опустил руки, отстраняясь от мальчиков в центре моста, и по его предплечьям пробежали всполохи чёрной молнии.

«Что произошло?» — спрашивал себя Верминаард; мысли путались в голове. В отчаянии он пытался нащупать Голос — хоть какой‑то совет, хоть мелодичное заверение.

Только тишина.

Потрясённый, Верминаард огляделся. Все взгляды были прикованы к дуге моста. Он выдохнул ещё одну молитву любому из богов, кто мог услышать, и снова повернулся к Церестесу.

С этого момента церемония превратилась в ритуал безмолвия. Мальчики развернулись, встали лицом друг к другу и сняли декоративные табарды, прикрывавшие их туники. Торжественно они обменялись тонкими накидками; при этом Аглака снова на миг опасно пошатнулся. Затем медленно, почти благоговейно каждый надел табард другого.

Тут Верминаард чуть улыбнулся. Абелаард был как минимум на четыре года старше соламнийского мальчика и закалён охотой и суровым горным климатом. Табард Аглаки оказался ему слишком мал, и после недолгой, вялой попытки натянуть его Абелаард просто накинул ткань на плечо и направился к соламнийскому отряду на западной стороне ущелья.

Рыцари Лаки молча расступились, безмолвно приветствуя его.

Теперь настала очередь Аглаки. Потерявшись в красных складках табарда Абелаарда, мальчик осторожно ступал по мосту; накидка волочилась по камням, и он походил на гномьего чародея или алхимика, чьи зелья дали странный эффект. Резкий ветер хлестал его, и он плотнее надвинул капюшон.

С каждым шагом он становился увереннее и вот уже твёрдо приближался к Даэгрефну по узкой дуге моста. Позади него Церестес завершал последние обрядовые действия. Прошептав молитву Хиддукелю, древнему богу сделок и договорённостей, маг опустился на колени и начертил пальцем какой‑то загадочный знак.

Верминаард напряжённо всматривался со своего места. Он чувствовал: у этого мага огромная сила. Но Церестес был слишком далеко, а жесты — слишком замысловатыми и скрытыми, чтобы разобрать их. Облака в ущелье поднялись, окутав мага, и на миг он показался крупнее, темнее в сгущающемся тумане.

«Ты мог бы делать такое же, лорд Верминаард, — шёпотом искушал Голос, убаюкивая и маня. — Поднимать облака, увеличивать и обрушивать сдерживаемую тьму. Ты мог бы соперничать с великими мастерами заклинаний, лорд Верминаард, и вписать своё имя в серый металлический вихрь тумана и опасных слухов…»

Верминаард слушал, и, омытый этими мрачными намёками, почти чувствовал утешение — даже несмотря на то, что Абелаард ушёл.

Из тумана шагнул Аглака; следом из облака вынырнул и маг — стройный, ссутулившийся, уже не похожий на ту чудовищную тень, что нависала над ущельем в конце обряда. Но Церестес выглядел совершенно не утомлённым; его золотые глаза сверкали, как тот самый металлический вихрь, который он вызвал из глубин.

Верминаарду стоило немалого труда оторвать взгляд от мага и перевести его на соламнийского заложника.

— Милорд Аглака, — возвестил Церестес. — Позвольте представить вашего… хозяина, лорда Даэгрефна из Нидуса.

Мальчик вежливо поклонился, и Даэгрефн протянул руку.

— Пусть ваше присутствие напоминает нам… о том, кто сейчас вдали, — произнёс лорд Нидуса, и голос его звучал глухо от сдерживаемых чувств, — и о союзе, залог верности которому — его отвага.

— Я приложу все силы, чтобы быть достойным вашей чести и благосклонности, — ответил Аглака и повернулся к Верминаарду.

— А ты, — сказал он, откидывая капюшон, — станешь моим новым братом в грядущей войне, союзником моего союза.

Онемев, Верминаард вглядывался в лицо соламнийского мальчика. Это было откровение: светлые глаза, тонкий нос, бело‑русые волосы и линия лба — точь‑в‑точь его собственное лицо, его зеркальное отражение.

Где‑то в глубине гор — с запада или востока, из‑за эха нельзя было понять, — оракулы Обители Богов начали бормотать и гудеть, а друидесса Л’Индаша Иман подняла взгляд от своих ледяных гаданий и кивнула.