Вермишель: Перерождённая (джен)

Удивительнее всего было то, что Тихонов, увидев, что она проснулась, прикрыл двери в её комнату, оставив супругу снаружи. Постоянно оглядываясь и, кажется, опасаясь, что она может их подслушать, он сел ближе к Вермишель, доверительно понизив голос:

— Ты сделала это, да? То, о чём дядя Лёша говорил. Ты можешь мне рассказать, доченька.

Вермишель смотрела на него во все глаза, не зная, что и как ей нужно говорить. Несколько часов назад она решила играть в молчанку, чтобы случайно не выдать разницу между голосами Мишель и Веры Кашиной, но после встречи с Тихоновой её организм будто бы принял правила игры, и теперь Вермишель едва ли могла что-то произнести вслух даже если бы захотела. И уж тем более она не знала, о чём её спрашивает Тихонов, и о чём Мишель просил дядя Лёша.

Она медленно покачала головой, показывая пальцем на губы. Тихонов не удивился, покивав.

— Да, мама сказала, что у тебя шок. Это ничего. Ты в безопасности. Что бы ни случилось — здесь твой дом и мы всегда на твоей стороне.

«Что бы ни случилось» — как сладко для сердца Вермишели это звучало! Почти что как обещание, что, даже если она возьмёт и во всём сознается, никто её не осудит, её поймут и примут. Но страх потерять всё был сильнее. Нельзя опять на холод, нельзя опять на реку — одна мысль об этом заставляла всё внутри съёживаться и отторгать это. Нет, она ни за что туда не вернётся.

— Послушай, — тихим уверенным тоном говорил ей Тихонов, в глазах которого почему-то плясали искорки радости и какого-то детского восторга, — дядя Лёша скоро вернётся и обязательно поможет тебе. Если я всё правильно понимаю, то всё случилось, как он и предполагал.

Его голос понизился почти до шёпота, но то, о чём он сказал, заставило ноги Вермишель похолодеть до самых пальцев:

— Ты переродилась.

Он ласково погладил её по голове. Странные ощущения: у Веры Кашиной никогда не было отца, и прикосновения к её телу взрослых мужчин всегда скорее настораживали и напрягали. Однако от Виктора Тихонова действительно исходило неуловимое ощущение безопасности и уверенности: он не обидит её сам и не позволит обидеть кому-то ещё. Вермишель смотрела на него, не отрываясь.

— Ты стала другой, и это совершенно нормально, — сказал Виктор, — но ты всё ещё наша дочь, и мы тебя очень любим. Поверь, это никогда не изменится. Извини, что наговорил всякого перед твоим уходом… — приподняв очки вверх, Тихонов виновато поморщился, потерев переносицу пальцами. — Я не имел права такого тебе говорить. Прости, Мишель. Ты на меня сердишься?

Вермишель медленно покачала головой из стороны в сторону: она не сердилась на Тихонова, а скорее была растеряна из-за его слов о перерождении.

— Я скажу маме, что всё в порядке. Она будет настаивать свозить тебя к врачу, но, я думаю, это совсем не обязательно: вместо этого, как отдохнёшь, мы просто съездим до «Макдональдса» и я куплю тебе всё, что захочешь, — и Тихонов заговорщически подмигнул ей, показав пальцем знак «тсс». — Но маме не скажем, хорошо?

Глядя на него и не моргая, Вермишель осторожно кивнула.

Устраиваясь в наступившей тишине обратно под одеяло, она чувствовала себя странно. Каждую секунду она была готова, что её вышвырнут, и каждую новую секунду этого почему-то не происходило. Запах комнаты Мишель Тихоновой окутал её с головой, и рождённая несколько часов назад Вермишель проспала в чужой кровати так сладко и спокойно, как, наверное, не спала никогда в жизни. Так спишь, вернувшись в детстве с зимней прогулки, когда ладони всё ещё не раскоченели от снежных комков, в кончиках пальцев ног всё ещё теплится холод, а горячий мамин суп обжигает гортань; и когда после этого на тебя накатывает дремота, ты сворачиваешься где-то в уголке дивана под звук телевизора из соседней комнаты, и всё вокруг в эти моменты перед тем, как ты уснёшь, кажется комфортным и безопасным.

Вермишель снилась Алиса Кашина: она сидит на кухне в своём домашнем халате, читает какой-то журнал и одной рукой придерживает старую, ещё с советской квартиры, чашку с подписью «Любимой маме». Напротив неё сидит Мишель Тихонова: прямая, ровная и аккуратная.

— На физкультуру не опаздывай, — говорит ей Алиса. — А то эта постоянно забывает взять форму и бегает домой.

— Да, мама, — покорно кивает Мишель.

— Марго Семёновне не забудь занести деньги за питание. Эта постоянно тратит на ерунду.

— Хорошо, мама.

— С Вадимом не общайся. Эта постоянно к нему липла.

— Да, мама.

Весь этот диалог Вермишель будто бы наблюдает от третьего лица, стоя чуть поодаль — но в какой-то момент Алиса и Мишель поворачивают к ней головы, и на их лицах виднеется холодное равнодушие.

— Убирайся! — говорят они хором. Вермишель на какой-то момент замешкивается: она ведь уже убралась в комнате сегодня утром, чем они опять недовольны? Потом до неё доходит, что речь не про уборку. Алиса и Мишель угрожающе поднимаются с мест, и Вермишель кидается прочь, в коридор…

Проснувшись поздним вечером, Вермишель почувствовала, что вся подушка под ней насквозь мокрая.

Её обуревали странные ощущения: она чувствовала, что ей очень хорошо спалось и физически было крайне комфортно съёжиться под этим мягким тяжёлым одеялом, но на сердце после странного сна было так тревожно, что даже слегка кололо под рёбрами. Полежав какое-то время, Мишель решила выбраться до туалета по естественным нуждам организма. Свет включать опасалась, будто не хотела обнаружить своё присутствие в квартире, где теперь было уже темно. Только из гостиной доносились какие-то звуки и горел свет.

В ванной, умываясь, Вермишель нехотя посмотрела в своё отражение, и теперь уже показалась себе не такой безобразной. Да, лицо было немного красным после сна, но чистые волосы высохли и уложились, и даже их крайне скверное окрашивание теперь казалось просто немного неаккуратным. Из отражения на неё уставилась слегка уставшая и потерянная молчаливая девушка, вполне имевшая шансы быть симпатичной при других обстоятельствах. Вермишель представила, как каждое утро её предшественница стояла на этом месте, умывалась, чистила зубы и проводила все прочие гигиенические процедуры.

Во рту было как-то гадко. Наверное, стоит почистить зубы… но какая щётка принадлежит ей? Вермишель нахмурилась, оглядев пять зубных щёток, стоявших в стакане.

Логично предположить, что простая, чёрная и прямая как ручка, принадлежит Виктору. Какой ещё цвет щётки предпочтёт взрослый мужчина? Уж явно не светло-зелёный или бледно-голубой. А дальше начиналась чистая интуиция, в которой Вермишель не была сильна.

Возможно, стоит пойти и спросить у «мамы» или «папы»… Но стоит ли давать им ещё больше поводов для беспокойства? Вспомнив слова «папы», Вермишель вытащила все щётки в охапку и вышла из ванной, направившись к гостиной.

Горел свет. Доносились звуки идущего по телевизору фильма. Подойдя к проёму, Вермишель остановилась в тени, прислушиваясь к звукам. Неясно, почему ей хотелось скрыть своё присутствие, но в какой-то момент она стала напоминать себе убийцу, тайно пришедшую в логово к своей жертве, чтобы нанести удар.

…- Итак, один из основных принципов мифологии супергероев — это наличие супергероя и его альтер-эго, — звучало из колонок телевизора. — Бэтмен — это Брюс Уэйн, Человек-Паук — это Питер Паркер. Когда этот персонаж просыпается утром, он — Питер Паркер. Ему нужно надеть костюм, чтобы стать Человеком-Пауком. И именно в этом отношении Супермен стоит особняком. Супермен не стал Суперменом. Супермен родился Суперменом. Когда Супермен просыпается утром, он — Супермен. Его альтер-эго — Кларк Кент. Его костюм с большой красной буквой «S» — это одеяло, в которое его завернули в младенчестве, когда Кенты нашли его. Это его одежда. То, что носит Кент — очки, деловой костюм — это костюм. Это костюм, который Супермен носит, чтобы слиться с нами. Кларк Кент — это то, как Супермен видит нас. И каковы характеристики Кларка Кента? Он слаб... он неуверен в себе... он трус. Кларк Кент — это критика Супермена всего человечества. Что-то вроде Беатрикс Киддо и миссис Томми Плимптон.

— Ага. Суть ясна.

— Ты бы надела костюм Арлин Плимптон. Но ты родилась Беатрикс Киддо. И каждое утро, просыпаясь, ты всё ещё была бы…

— Мишель? — голос Тихонова вырвал Вермишель из транса и она слегка вздрогнула. Только потом поняла, что её силуэт отражается в стекле двери спальни, так что из гостиной её было видно. — Что ты там стоишь, заходи.

В гостиной был только «папа»: переодевшийся в домашнее, он сидел на диване с телефоном в руках и, видимо, впоглаза смотрел идущий чёрно-белый фильм, который Вермишель никогда не видела. Она вообще никогда не интересовалась кино. «Мамы» в гостиной не было.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил «папа».

Помявшись немного, Вермишель показала ему сжатые в руках зубные щётки, поводив между ними указательным пальцем. «Папа» недоумённо нахмурился.

— Что такое?.. — он не сразу понял, чего она добивается. Вермишель показала ему знак «тсс» с пальцем у рта, как он показывал ей сегодня у неё в комнате, а затем ещё раз вопросительно показала щётки. Спустя несколько секунд до «папы» дошло, и тот понизил голос:

— Ты спрашиваешь, какая твоя?

Вермишель коротко кивнула. Протянув руку вперёд, «папа» указал на слегка потрёпанную щётку с мягким фиолетово-розовым переливом. Отделив её от остальных, Вермишель с благодарностью улыбнулась Тихонову — впервые за время, когда оказалась здесь. И «папа» тоже растерянно улыбнулся в ответ, тоже показав ей «тсс» и подмигнув.