The Blinding Lights (гет)

I don't know why I run away

I make you cry when I run away...

Первые сорок восемь часов в деле об исчезновении — это не просто инструкция из учебников криминалистики, которую заставляют зубрить в академии. Это неумолимый таймер, отсчитывающий шансы найти человека живым: с каждым часом, с каждой опустившейся на горы минутой линия вероятности падает вниз, как сорвавшийся трос. Мы выжали из этого дня всё, что могли.

После Route 42 мы с Хоскинсом не возвращались в участок до самого вечера. Мы прочесали кампус вечернего колледжа в Гленвуде, подняли списки группы, опросили двух преподавателей и трех сокурсниц пропавшей Карен Миллер. Никто не видел, с кем она выходила с парковки; никто не замечал за ней странных знакомств, тревоги или тайных кавалеров. Обычная девятнадцатилетняя студентка, тихая, аккуратная, мечтавшая через год перевестись на бухгалтерское отделение в Сиракузы. Единственной реальной зацепкой оставался тот самый новый зонт в крафтовом пакете с биркой Хоскинса да пара отпечатков шин на обочине, гипсовые слепки которых Рэй лично отвез технику Биллу в лабораторию округа.

К восьми вечера Бёрк буквально вытолкал нас из кабинета. В полутемном коридоре участка пахло подгоревшим кофе, а за окнами сгустилась та непроглядная горная темень, в которой даже очертания сосен казались монолитной стеной.

— Езжай устраиваться, Флэнаган, — бросил шериф, натягивая пальто. — Завтра в семь утра придут результаты по протектору, и мне нужен детектив с ясной головой. Ковальски ждет тебя у въезда.

Ковальски, местный риелтор — коренастый, грузноватый мужчина с цепким взглядом человека, который тридцать лет продает и сдает дома в округе, где все друг друга знают, — уже переминался с ноги на ногу у своей старой "Импалы". Он явно не любил вечерние показы, но шерифа Бёрка в городе ослушаться никто не рисковал.

Квартиру в центре городка он показал мне первой — просто потому, что это было ближе к участку, буквально в пяти минутах ходьбы, и агент явно рассчитывал управиться за один быстрый заезд.

— Второй этаж, окна на главную улицу, — сказал Ковальски, отпирая дверь с той преувеличенной профессиональной гордостью, с какой обычно пытаются сбыть с рук типовое жилье. — Всё свежее, косметику в прошлом году закончили. Для одного человека — идеальный вариант.

Квартира действительно была вычищена до блеска: новые светлые обои, свежий серый линолеум на кухне, окна без единой щели. Но жизни в ней было не больше, чем в казенном гостиничном номере у шоссе: гулкая пустота, отдающая эхом на каждый шаг, голые крашеные стены и чугунная батарея под подоконником, которая наверняка натужно свистела и гудела по ночам.

Я встала посреди этой стерильной коробки, сунув руки в карманы куртки, и мне хватило ровно тридцати секунд, чтобы почувствовать знакомую до тошноты духоту. За восемь лет в Нью-Йорке я сменила четыре съемные квартиры. Я слишком хорошо помнила это ощущение временности — жизнь на вокзале, когда ты даже не распаковываешь коробки до конца, потому что знаешь: в любой момент поступит вызов, сменится отдел, и ты снова сорвешься с места. Здесь, посреди расследования, которое уже сейчас поднимало со дна памяти слишком много призраков, мне требовалось укрытие, а не очередная перевалочная база.

Ковальски внимательно следил за моим лицом. Его профессиональный опыт брал свое: он не стал расхваливать сантехнику или близость к бакалее, а просто коротко кивнул сам себе, будто заранее предугадал мою реакцию.

— Не то, верно? — хмыкнул он, пряча связку ключей обратно в карман пальто. — Слишком тесно для человека с вашим багажом. Знаете, детектив, у меня есть еще один вариант. Подальше, на любителя. Но мне почему-то кажется, что именно он вам и нужен. Дом, не квартира. Старый, но аккуратный, и там река прямо под окнами.

Мы спустились вниз. На парковке возле участка все еще стоял служебный "Форд", возле которого замешкался Хоскинс. Увидев нас, он подошел ближе, застегивая форменную куртку. В его движениях не было навязчивости — только спокойная, чуть сдержанная вежливость, которая раздражала меня куда меньше, чем снисходительность старших коллег вроде Гарригана.

— Детектив Флэнаган, — окликнул он. — Если Вы сейчас на осмотр, давайте я закину Ваши вещи из дежурки в багажник. Коробка с вашими книгами и машинкой тяжелая, Мардж ворчит, что она перегораживает проход у факса.

— Сама донесу, Хоскинс, — машинально отозвалась я по привычке ни от кого не принимать одолжений.

— Я не предлагаю носить за Вами пистолет, детектив, — спокойно, без тени улыбки парировал он, глядя прямо на меня. — Просто багажник машины Ковальски уже открыт. А нам обоим завтра в семь утра нужно быть на ногах.

Он подхватил тяжелую картонную коробку с моей старой портативной "Ундервуд" и личными архивами, легко закинул ее в багажник риелтора, следом уложил дорожную сумку и отступил на полшага.

— Куда поедете смотреть жильё? — поинтересовался он у Ковальски.

— К старикам Уоллесам, за старую лесопилку, — отозвался агент.

Хоскинс понимающе кивнул, бросив короткий взгляд в сторону темнеющих горных хребтов: — Хорошее место. Глухое, но надежное. Уоллес сам строил дом еще в шестидесятых. Если решите остаться там — проверьте заслонку в печи, у нее иногда заедает пружина.

— Справлюсь, — бросила я, садясь на пассажирское сиденье машины риелтора.

Дорога заняла около пятнадцати минут. Сначала мы миновали городскую заправку с тусклым неоновым знаком и закрытый придорожный магазинчик, а затем свернули на разъезженную грунтовку. Она петляла вдоль берега реки, то спускаясь к самой воде, то снова ныряя в густую еловую чащу. Река была бурной, каменистой; сквозь приоткрытое стекло доносился тот самый тяжелый, перекатывающийся гул воды о валуны, который я не слышала целых восемь лет.

Дом стоял на пологом возвышении. Одноэтажный, срубленный из темных бревен, с широкой верандой вдоль всего фасада и покатой крышей, покрытой замшелой дранкой. Ближайшая жилая усадьба виднелась лишь вдалеке — через два широких поля едва проглядывал темный конек соседской крыши. Здесь царила абсолютная тишина — не мертвая городская пустота, а густая, смолистая тишина леса, прерываемая лишь шумом течения.

— Уоллесы перебрались к младшей дочери в Олбани прошлой осенью, — пояснил Ковальски, проворачивая массивный ключ в замке. — Продавать пока не хотят, а присматривать за домом некому. Так что им спокойнее, если здесь будет жить человек из полиции.

Внутри пахло сухой сосной, старой бумагой и остывшей золой. Здесь было то самое редкое ощущение дома, которое невозможно создать дешевым ремонтом: широкие половицы из цельного бруса, массивная чугунная дровяная печь в углу просторной гостиной, низкие подоконники и кухня, окно которой выходило прямо на речной обрыв. Вся обстановка осталась от прежних владельцев: потертые дубовые кресла, крепкий обеденный стол со следами от ножа и кружек, книжный стеллаж во всю стену. Никакого глянца — всё прочное, пережившее не один десяток зим.

Я подошла к кухонному окну. Внизу, в темноте, переливалась холодная речная гладь, отражая бледный серп луны.

— Я ведь проезжала здесь, — негромко произнесла я, касаясь прохладного стекла. — Восемь лет назад, когда только заступила на службу. Смотрела на этот дом с дороги и думала: вот где можно дышать, а не в каморке над участком, где слышно каждый чих дежурного.

Ковальски снисходительно усмехнулся, словно подтверждая свой первоначальный диагноз: — Я же сказал: он Вам подойдет. У меня на такие вещи глаз наметан за тридцать лет. Людям Вашей профессии иногда нужно место, где можно просто закрыть дверь и знать, что за стеной никого нет.

Я оглядела комнаты: небольшую спальню с узкой кроватью под лоскутным одеялом, крошечный смежный кабинет с массивным письменным столом, на котором без труда поместились бы все материалы дела, папки с протоколами и карта округа.

— Связь, — вспомнила я, оборачиваясь к агенту. — Линия отдельная? Не спаренная с фермой?

— Отдельный прямой провод, — утвердительно кивнул Ковальски. — Уоллес был человеком дотошным, не терпел, когда соседи по полчаса висят на трубке или подслушивают чужие разговоры. Заплатил телефонной компании вдвое, но линию протянули личную.

Это перевесило все сомнения, которые ещё могли возникнуть. В таких глухих, сельских уголках коллективные телефонные линии типа party-line были сущим наказанием: любой любопытный фермер на линии мог тихо снять трубку на параллельном аппарате и слушать детали закрытого расследования.

— По рукам, — сказала я.

— Даже не поторгуетесь за арендную плату?

— Оформляйте.

Цена слегка превышала лимит, выделенный управлением округа на служебный наем, но разницу я без колебаний покрыла из собственного кармана. Ковальски помог занести коробки на веранду, забрал чек и уехал, оставив меня наедине с домом и надвигающейся ночью.

Первым делом я занялась печью. Заслонка действительно поддалась не сразу — пришлось вспомнить совет Хоскинса и с усилием отжать заклинившую пружину. Береста и сухие сосновые поленья занялись с третьей спички, наполнив комнату потрескиванием сухого дерева и мягким смолистым теплом. Я распаковала вещи за полчаса: повесила форменную куртку в шкаф, накрыла старый диван отцовским шерстяным пледом, водрузила пишущую машинку на стол в кабинете. На краю стола легла тонкая картонная папка с материалами по исчезновению Карен Миллер — и одна-единственная фотография в простой деревянной рамке. На черно-белом снимке восьмилетней давности была запечатлена улыбающаяся темноволосая девушка на фоне той самой вывески у въезда на Route 42.

Это первое дело не сломало мою карьеру здесь. Напротив — после него я отработала в округе еще целый год, закрыла добрый десяток сложных краж и грабежей и в конце концов получила долгожданное повышение и перевод в Нью-Йорк, куда стремилась с самого выпуска из академии. С точки зрения начальства и послужного списка всё складывалось идеально.

​Но для меня самой та осень стала чертой. Я столкнулась си о равнодушие архивов, нехватку ресурсов и вежливое: "Брось, Флэнаган, девчонка просто сбежала со своим парнем". Я так и не смогла доказать, что была права. И теперь этот снимок напоминал не о профессиональной неудаче, а о личном поражении — о долге, который я оставила здесь, когда уезжала в город. Я поставила снимок на полку лицом к стене, не в силах смотреть на него сегодня.

Закончив с вещами, я подошла к черному бакелитовому аппарату на стене в коридоре. Я обещала позвонить, как только доберусь и найду угол. Ник из тех людей, которые не станут обрывать дежурную часть вопросами, но его молчаливое ожидание всегда давило сильнее любых прямых расспросов.

Я сняла тяжелую трубку, дождалась длинного непрерывного гудка и набрала через оператора междугородний код Манхэттена. Диск аппарата с глухим механическим стрекотом отсчитывал цифры знакомого номера. Трубку на том конце подняли на третьем гудке.

— О'Коннор, — раздался знакомый, чуть усталый голос.

— Я доехала, Ник, — сказала я, прижимая трубку к уху и глядя, как отблески огня из печи скользят по бревенчатым стенам.

— Ну наконец-то, — сквозь характерные потрескивания и шипение междугородней линии пробился его хрипловатый смешок. — Я уже собирался звонить дежурному и объявлять тебя в розыск. Ты где? В мотеле у трассы, считаешь трещины на потолке?

— Сняла дом, — ответила я, облокачиваясь плечом на дверной косяк. — На берегу реки.

— Дом? — Ник коротко, с сомнением присвистнул на том конце провода. — Романтично. Окружной бюджет расщедрился, или ты снова тратишь свои пенсионные накопления? Смотри, Алекс, не зарастай там мхом в своей глуши. Тебе вредно оставаться одной в четырех стенах надолго.

— У меня здесь новое дело, Ник, — ровно произнесла я. — Девятнадцать лет. Route 42. Машина на обочине.

На линии повисла тяжелая, гулкая пауза. Я почти физически чувствовала, как на другом конце провода в манхэттенском отделе он помрачнел, отставляя чашку с остывшим кофе.

— Тот же почерк? — уже другим, деловым тоном спросил он.

— Пока рано судить. Нужно всё проверить несколько раз.

— Будь осторожна, Алекс, — тихо произнес Ник. — Не пытайся закрыть старый долг ценой собственной шеи. И не забывай: ты все еще обещала мне рождественский ужин в "О'Мэлли", если выберешься оттуда до праздников.

— Помню, — ответила я, глядя в темное кухонное окно, за которым чернела бурлящая река. — Никуда я не денусь.

Повесив трубку, я не пошла спать, а вернулась к столу в кабинете, зажгла настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, подвинула к себе блокнот и открыла первую страницу папки Бёрка.

Часы на стене отмерили ровно полночь. Первые сутки из сорока восьми часов подошли к концу.