Мне можно лгать (гет)

В коридоре стояла Пэнси Паркинсон. За прошедшие годы её чёрные волосы отросли до плеч, лицо стало худее, но выражение не изменилось. Левая бровь по-прежнему была чуть приподнята: Паркинсон ещё не вошла, а происходящее уже вызывало у неё сомнения.

О том, что Пэнси после нескольких месяцев проверок всё-таки допустили к работе на Орден, Гермиона знала давно. Последние полгода её фамилия появлялась в сводках разведки, списках допущенных к внутренним материалам и отчётах по перебежчикам. Саму Паркинсон Гермиона за два месяца после освобождения не видела ни разу. У Ордена давно было достаточно людей, помещений и уровней допуска, чтобы двое могли работать на одну войну месяцами и ни разу не встретиться в коридоре.

Поэтому её появление здесь выглядело странно. Ещё страннее было то, что Пэнси не держала в руках ни еды, ни зелий, ни чего-либо ещё, что в последнее время обычно приносили люди, решившие помочь Гермионе против её воли.

— Привет, Грейнджер.

Не дожидаясь приглашения, она вошла и потянула дверь за собой.

— Не закрывай. — Голос прозвучал громче, чем Гермиона хотела, хотя благодаря зелью не дрогнул. Пальцы стиснули покрывало. — Оставь её открытой, пожалуйста.

Пэнси распахнула дверь до упора и отошла на середину комнаты. На подоконнике лежали сводки, возле стола громоздились папки, ещё несколько листов Гермиона так и не убрала с кровати. Она изучила всё это внимательнее, чем требовал обычный интерес, но вопросов не задала.

Сигнальные чары, похоже, справлялись с распространением новостей не хуже громовещателя. О происшествии уже наверняка знала половина убежища, а к ужину будет знать и вторая. Тем подозрительнее было молчание Пэнси.

— Я собиралась побыть одна, — сказала Гермиона.

— Поттер предупреждал. Сейчас в его изложении любое твоё желание звучит как повод вызвать колдомедика, поэтому я не стала полагаться на его оценку.

— Значит, он всё-таки тебя прислал.

— Как раз наоборот. Поттер велел мне сюда не приходить. — Пэнси чуть склонила голову, разглядывая Гермиону. — Видимо, даже у него сохранились остатки здравого смысла. Так что нет, Грейнджер, это моя собственная инициатива.

Пэнси не села. Вместо этого прошлась вдоль стены, остановилась у книжной полки и пробежала глазами по корешкам. Гермиона следила за ней без особого интереса, пока пальцы Паркинсон не коснулись знакомого переплёта.

От одного прикосновения под рёбрами неприятно сжалось. С первого дня после освобождения книга Бальтазара Блэка стояла на одной и той же полке, ничем не отличаясь от остальных, пока её не тронул кто-то другой.

— Сегодня Поттер спрашивал меня о Драко, — сказала Пэнси, не убирая руки с книги.

Имя прозвучало непривычно. За два месяца в этих стенах его всегда заменяли на «Малфоя», «вашего допросчика» или осторожное «он». Пэнси произнесла «Драко» так просто, словно это по-прежнему было имя живого человека, а не имя, вокруг которого все остальные научились ходить на цыпочках.

— Не о Монтегю, — продолжила она. — О самом Драко. Каким он был, когда хотел чего-нибудь добиться от человека. Умел ли притворяться заботливым. Мог ли месяцами изображать то, чего не чувствовал. Пользовался ли когда-нибудь чужой привязанностью, чтобы получить нужное.

— И что ты ему ответила?

— Что он задал очень много вопросов, на которые невозможно ответить одним «да» или «нет». Поттеру это не понравилось.

Гермиона понимала, почему. Гарри нужны были ответы, из которых можно собрать понятного человека: да, Малфой умел манипулировать; нет, его заботе нельзя было доверять. Но каждый из этих вопросов допускал и противоположный ответ, который не становился от этого ложью. Драко мог использовать чужую привязанность и всё-таки быть привязанным сам. Мог притворяться заботливым — и заботиться.

Странным образом именно это успокоило Гермиону сильнее, чем если бы Пэнси просто сказала «нет». Она не бросилась защищать Драко и не попыталась сделать его лучше после смерти, но и не позволила Гарри свести человека, которого знала большую часть сознательной жизни, к набору удобных ответов. Гермиона пока не понимала, нравится ли ей такая честность.

— Потом он спросил, знала ли я, что Драко допрашивал тебя почти полгода. Вот этого я, кстати, не знала.

Пальцы Пэнси соскользнули с корешка. Она убрала руку от книги и обернулась к Гермионе; прежней насмешки в её лице уже не было.

— До своего побега я ещё видела его. Потом о нём месяцами никто ничего не слышал. Но не знала, что всё это время он приходил к тебе. — Пэнси выдержала короткую паузу. — Поэтому я здесь не ради Поттера и не ради тебя, Грейнджер. Я хочу понять, что происходило с моим другом последние месяцы его жизни.

От полки она отошла к ближайшему окну, сдвинула лежавшие на подоконнике сводки и оперлась ладонью о край.

— Я тоже хочу понять, — сказала Гермиона. — Так что готовых ответов у меня нет.

— Готовые мне и не нужны.

Пэнси провела большим пальцем по загнувшемуся углу верхнего листа и только потом спросила:

— Каким он был?

Отвечать не хотелось. Ей вообще не хотелось говорить о Драко — ни с Пэнси, ни с Гарри, ни с кем-либо ещё. Единственным человеком, которому она позволила задавать о нём вопросы, была Хейл, и после сегодняшнего разговора повторять этот опыт не тянуло.

Гермиона отвела глаза. Она уже собиралась сказать, что Паркинсон лучше уйти, когда движение у стены заставило её повернуть голову. В кресле, которое ещё секунду назад пустовало, сидел Драко. Он устроился так, как делал это сотни раз в её камере: глубоко откинулся на спинку и лениво закинул ногу на ногу.

Мёртвого Драко Гермиона никогда не видела. Его смерть досталась ей в виде нескольких страниц отчёта, слов Гарри и названия чужого поместья. У этой смерти не было лица. Поэтому память вернула Драко живым — таким, каким сохранила его после их последней встречи.

Белая рубашка была расстёгнута у горла на две пуговицы, рукава закатаны до локтей. На колене лежала раскрытая книга, большой палец придерживал страницу. Светлая прядь падала на лоб, у виска проступала тонкая синяя вена, на костяшке указательного пальца белел старый порез. На правом запястье поблёскивал серебряный браслет, а прямо над ним темнела желтовато-лиловая полоса синяка. Всё было именно так, как Гермиона запомнила.

Кресло, разумеется, пустовало. Гермиона это знала, но Драко всё равно сидел в нём. Возможно, дело было в зелье, бессоннице или четырёх днях, на протяжении которых ей не удавалось представить его мёртвым. Разбираться сейчас она не собиралась.

Драко сидел в кресле. Пусть.

Отвратительно сформулированный вопрос, Паркинсон.

Гермиона почти услышала, как он проглотил окончание фамилии, как делал всегда, когда особенно собой гордился. И сразу захотелось возразить. Не Пэнси — ему.

— Он был внимательным. Иногда до невозможности.

Она собиралась на этом остановиться. Сказать что-нибудь ещё означало выпустить наружу очень много того, что до сих пор принадлежало только ей. Но Драко сидел напротив и молчать перед ним почему-то оказалось труднее, чем перед Пэнси.

— Он замечал, если я плохо спала, если не ела, если мне не нравилась книга, хотя я ещё сама не успевала решить, почему.

С каждым словом уголок его рта поднимался всё выше — именно так бывало, когда Драко слышал о себе что-нибудь лестное и собирался сделать вид, что это его нисколько не занимает. Гермиона тут же захотела добавить что-нибудь менее приятное, чтобы он не сильно собой гордился.

— А ещё он был раздражающим и самодовольным. Ужасно любил моменты, когда считал, что поймал меня на противоречии.

Драко приподнял бровь.

Считал? Грейнджер, я могу вспомнить как минимум двенадцать случаев.

Гермиона подавила желание ответить, что половину из них Малфой наверняка придумал задним числом.

— И он был ужасно уверен в собственной правоте, — добавила она.

— Вот теперь я узнаю Драко, — отозвалась Пэнси.

Гермиона моргнула и только тогда посмотрела на неё. О Пэнси она успела забыть напрочь. Разговор уже несколько минут шёл втроём, хотя Пэнси об этом не подозревала.

Пожалуй, всё-таки стоило спросить у колдомедика, что именно было в том зелье. Здравый смысл требовал немедленно отказаться от этой мысли. Вместо этого она прикинула, сможет ли Хейл выписать ещё.

— Он всегда замечал такие вещи, — продолжила Пэнси. — Даже те, которые лучше было бы не замечать.

— Например?

— У меня аллергия на апельсиновый мармелад. Драко узнал об этом лет в тринадцать и с тех пор вылавливал его из каждой коробки сладостей, которая попадала к нам в гостиную.

Драко лениво перелистнул страницу.

Не преувеличивай. Мне просто не хотелось объяснять декану, почему ты умерла из-за конфеты.

Гермиона всё-таки прыснула. Пэнси бросила на неё короткий взгляд, но ничего странного в реакции, похоже, не нашла. История и без того вполне допускала смех.

— Правда, когда мы однажды серьёзно поссорились, он специально поставил передо мной коробку с апельсиновыми сладостями. Закрытую, конечно. Хотел, чтобы я поняла намёк.

— У меня так было с изюмом, — сказала Гермиона, не успев решить, стоит ли вообще этим делиться. — Я терпеть его не могу. Драко заметил, что я разламываю каждое печенье перед тем, как откусить. Спросил, зачем. После этого на столе ни разу не появилось печенье с изюмом.

Пэнси на мгновение замерла, не успев отодвинуть очередной лист.

— Значит, вы всё-таки были близки.

Гермиона снова сосредоточилась на кресле. Для Пэнси это, наверное, выглядело обычной паузой перед ответом. Драко же смотрел на неё поверх раскрытой книги, склонив голову.

Неужели мы сейчас будем искать лазейку в слове «близки»?

— С чего ты взяла?

— Потому что Драко не запоминал подобную ерунду обо всех подряд. — Пэнси пожала плечом. — Он мог быть очень внимательным, когда считал человека важным. Ко всем остальным его наблюдательность обычно служила куда менее приятным целям.

С этим Гермиона спорить не собиралась. Когда-то и она была одной из таких целей. Драко запоминал её реакции, следил за паузами, менял вопросы, искал способ подобраться к «Кассандре». Их игра вообще началась с того, что она была задачей, которую он собирался решить. Просто где-то по дороге всё зашло гораздо дальше, чем предполагали они оба.

— Да, — сказала Гермиона. — Были.

Пэнси приняла ответ без видимой реакции. Гермиона не понимала, почему именно этого ей вдруг захотелось от неё добиться.

— Насколько близки?

Гермиона покосилась на кресло. Драко уже откровенно веселился.

О, вот это уже значительно лучше сформулированный вопрос.

— Я его люблю.

Слова дались легко. Только потом Гермиона поняла, что сказала «люблю», а не «любила». Не то чтобы она избегала прошедшего времени, говоря о Драко. Он приносил ей чай, спорил с ней, целовал, раздражал, однажды сказал «нет» и заплатил за эту ложь болью. Всё это уже было в прошлом. Но собственное чувство почему-то оставалось в настоящем. «Любила» звучало неправдой.

Всё это время Гермиона смотрела не на Пэнси, а на Драко. На того, кого помнила живым. Пэнси могла принять её рассеянность за нежелание встречаться глазами, но признание предназначалось вовсе не ей.

Драко больше не улыбался.

— Вот дерьмо, — сказала Пэнси. В её голосе не было осторожного сочувствия, с которым в последнее время разговаривали с Гермионой. Судя по тому, как быстро изменилось её лицо, признание оказалось хуже всего, что она успела предположить. — А Драко?

— Тоже.

— Ты правда в этом уверена? — Пэнси нахмурилась. — Не смотри так, Драко умел любить, я это знаю. Я говорю, что помню идиота, который искренне считал твоё происхождение веской причиной относиться к тебе как к чему-то второсортному. Позволь мне хотя бы удивиться.

Драко в кресле поморщился.

Паркинсон всегда отличалась удивительным талантом формулировать комплименты.

— Скажем так, у нашей игры всё-таки имелись определённые преимущества.

Пэнси не была её подругой, и её мнение о том, что происходило между Гермионой и Драко, не должно было иметь значения. И всё же ей хотелось, чтобы человек, знавший Драко большую часть его жизни, услышал хотя бы один факт, способный заставить усомниться в том, насколько хорошо она вообще его знала.

Без правил игры ответ Гермионы ничего Пэнси не объяснял, поэтому пришлось рассказать о ста восьмидесяти трёх встречах, пяти обязательных вопросах, одной разрешённой лжи и браслетах, наказывавших за вторую. Гермиона рассказала и о последнем вопросе, на который Драко ответил «нет», после чего браслет сразу выдал эту ложь.

Пэнси выслушала, не перебивая.

— Так что да. Это единственное, в чём мне не приходится сомневаться, — закончила Гермиона.

— Очень на него похоже, — произнесла Пэнси наконец. — Даже признаться в любви он умудрился способом, который требовал проклятого артефакта и физической боли.

Я предпочитаю термин «убедительная аргументация».

— Хорошо, тогда об этом спорить не будем. У тебя, судя по всему, доказательная база лучше моей. — Пэнси коснулась пальцами верхней папки на подоконнике. — Только любовь отвечает на один вопрос, Грейнджер. А ты, кажется, пытаешься с её помощью разобраться во всех остальных.

Гермионе не понравилось, как незаметно они поменялись местами. Пэнси пришла сюда за ответами о Драко, а теперь вытаскивала из Гермиониных слов больше, чем та собиралась сказать. Особенно раздражало, что именно Паркинсон попала точно в цель.

— Если ты к чему-то ведёшь, говори прямо.

— Ладно. — Пэнси скрестила руки на груди. — Ты знала его сто восемьдесят три дня в одной комнате. Я не говорю, что этого мало. Я говорю, что Драко целиком в эту комнату не помещался. Заботливый Драко и жестокий Драко никогда друг другу особенно не мешали.

Гермиона посмотрела на Драко. Сейчас он обязательно должен был фыркнуть, придраться к формулировке или напомнить, что Паркинсон всегда любила драматизировать. Вместо этого Драко сидел неподвижно, придерживая раскрытую книгу, и молча смотрел на неё. Эта тишина была новой. До сих пор Гермионе стоило только подумать о его ответе, как тот возникал сам — с нужной интонацией, усмешкой, движением брови. Она подождала ещё немного и мысленно поторопила его: «Ну?» Но знакомого голоса не услышала.

— Ты знала, что на пятом курсе он заколдовал одну девчонку с Когтеврана? — спросила Пэнси.

Гермиона не сразу смогла отвести глаза от кресла.

— Драко заколдовал половину Хогвартса. Тебе придётся сузить выборку.

— Эта имела несчастье сказать за завтраком, что я похожа на мопса. К обеду каждый раз, когда она пыталась произнести моё имя, вместо слов получался лай. — На губах Пэнси мелькнула улыбка. — Драко до конца года уверял, что понятия не имеет, кто это сделал.

В кресле перевернулась страница.

Если память не изменяет, лай у неё получался весьма убедительный. Возможно, я даже помог раскрыть талант.

Облегчение оказалось таким сильным, что Гермиона на мгновение перестала слушать Пэнси. Вот он. Снова здесь. Возмущённый чужой версией событий и довольный собственной.

— Это должно убедить меня, что в пятнадцать лет Малфой был мелочным засранцем? — спросила она, стараясь не смотреть на него слишком долго. — Боюсь, доказательств у меня и без тебя достаточно.

— Нет. В пятнадцать это было даже смешно. Если Драко считал кого-то своим, он очень быстро начинал считать личным делом всё, что этого человека касалось: кто его обидел, кто плохо посмотрел, кто подмешал что-нибудь в тыквенный сок. Тогда худшим последствием его преданности было то, что кто-нибудь неделю лаял на уроках.

Пэнси повернулась к окну. Ветер трепал верхушки деревьев, а в комнате на секунду стало слышно только шелест бумаг на подоконнике.

— Потом школа закончилась, — произнесла Пэнси. — А привычка осталась.

Гермиона уже понимала, что следующая история ей не понравится.

— Ты знаешь про операцию в Тинворте?

Конечно, Гермиона знала. Во время этой операции она уже около двух месяцев находилась в плену и узнала о случившемся только после освобождения, когда начала восстанавливать последние известные перемещения Драко.

— Зачистка почти год назад, — ответила Гермиона. — Пять домов сгорели, официальное число погибших меняли трижды. Орден потерял там двоих.

— Семь домов, — поправила Пэнси. — Два признали непригодными позже. И Орден был далеко не главной проблемой. Долохову нужен был один человек. Связной, который прятался в квартале вместе с магглами. И нужен был живым. Поэтому аппарацию в квартале заблокировали, оба выезда перекрыли, а дальше собирались идти дом за домом, пока его не найдут. На западном выходе стояла я. Моей задачей было держать щит поперёк улицы и никого не выпускать.

Теперь Гермиона представила происходившее куда яснее. Не абстрактную операцию из старой сводки, а улицу с домами по обе стороны и Пэнси в её конце, с поднятой палочкой.

— Не спрашивай, кто начал пожар. Я не знаю. Там летело столько заклинаний, что потом уже никто толком не мог вспомнить, с чего всё началось. Загорелась крыша, огонь перекинулся дальше, люди начали выбегать из домов. Сначала двое, потом больше. Они видели свободную улицу и бежали к ней, а потом врезались в мой щит.

Пэнси говорила спокойно, хотя пальцы, лежавшие на подоконнике, сжались сильнее.

— Я держала его до тех пор, пока одна женщина не вынесла ребёнка. Не волшебница. Обычная маггла. Она понятия не имела, во что упирается, и пыталась толкать щит руками. — Пэнси ненадолго прикрыла глаза. — Вот тогда я опустила палочку.

Гермиона молчала.

— Долохов заметил. Он вообще замечал такие вещи. У него была замечательная теория о слабостях: если человек чего-то не может, его нужно заставить сделать именно это. Если тебя после этого вырвет, ты свалишься в обморок или до утра будешь орать в подушку — неважно. Главное, чтобы в следующий раз рука уже не дрогнула.

Пэнси криво улыбнулась.

— Удивительная воспитательная система.

Драко должен был что-нибудь сказать. Про педагогические таланты Долохова, про склонность Пэнси к драме, хотя бы отпустить какую-нибудь мерзкую шутку про ребёнка. Но он молчал.

— Долохов приказал мне поднять щит обратно, — продолжила Пэнси. — Я не смогла. И не потому, что внезапно стала разборчивее в вопросах добра и зла. К тому времени я успела сделать достаточно вещей, о которых теперь не рассказываю за ужином. Но я смотрела на эту женщину и понимала: ещё одно движение палочкой — и я сама оставлю её там. Не Долохов. Не приказ. Я.

— И что сделал Долохов?

— Ничего. Не успел. — Пэнси наконец обернулась и посмотрела Гермионе прямо в глаза. — Драко подошёл раньше.

Гермиона уже понимала: продолжение будет хуже. Хотелось отвернуться, опустить взгляд, вообще перестать слушать и оставить Тинворт там, где он до сих пор находился — в старых сводках, среди чужих погибших и чужих решений. Пока ещё можно было вернуться к Драко с книгой на колене, чаем, изюмом и привычкой спорить до последнего. Остановить Пэнси сейчас значило признать, что правды Гермиона испугалась.

— Продолжай, — сказала Гермиона.

— Он сказал, что я держу щит отвратительно и западный выход проще отдать ему. Долохов спросил, с каких пор Малфой раздаёт распоряжения в его операции. Драко ответил, что с тех пор, как чужая некомпетентность начала мешать ему выполнить приказ. Долохов успел напомнить, кто здесь командует; Драко — что это не делает его компетентнее. Потом он встал на моё место и поднял щит.

Гермиона посмотрела в кресло. Белая рубашка, раскрытая книга, светлая прядь на лбу — всё оставалось на месте, но его лицо впервые ничего ей не подсказывало.

— И сколько он его держал?

— Пока Долохов не нашёл связного. — К последним словам Пэнси уже повернулась к окну. — Только после этого разрешили снять щиты и выпустить тех, кто ещё мог выйти сам.

Чем закончился Тинворт, Гермиона прекрасно знала. Цифры менялись от сводки к сводке: сперва тридцать с лишним погибших, потом больше сорока. В итоговом отчёте осталось сорок семь.

Приписать Драко все эти смерти было бы слишком просто. Одни погибли в домах, другие попали под заклинания, кто-то задохнулся в дыму, не добравшись до улицы. Но западный выход оставался дорогой наружу. Люди бежали туда и упирались в щит — сначала Пэнси, потом Драко. Не подними он его снова, часть из них могла выйти.

Гермиона знала эту военную арифметику очень хорошо. Орден тоже взрывал мосты, оставлял людей прикрывать отступление и принимал решения, после которых кто-то не возвращался. За восемь лет у каждого накопились поступки, которые плохо звучали без обстоятельств. Пятерым приходилось оставаться, чтобы двадцать успели уйти. Отряд сдавал позицию, потому что за спиной находился госпиталь. Бывало, приходилось решать, за кем уже нельзя возвращаться: попытка спасти одного могла утащить следом остальных.

Всё это не делало решение правильным только потому, что его приняли свои. Орден ошибался, порой чудовищно. Цена оказывалась выше расчётов, люди заходили дальше приказа, и разбираться с ними приходилось тем, кто ещё помнил, ради чего они вообще воюют. Но в самых мерзких задачах Гермиона всё равно искала одно: что этой ценой пытались сохранить.

В Тинворте сорок семь человек остались за щитами ради одного связного, которого Долохову хотелось получить живым. Гермиона перебирала обстоятельства и не находила привычной логики: никто не выводил раненых, не прикрывал отступление, не выигрывал время для тех, кто иначе погиб бы. Был приказ. Был человек, которого требовалось захватить. И был Драко, видевший людей по другую сторону щита и всё равно поднявший палочку.

— После Тинворта ты ушла к Ордену?

— Не сразу. — Пэнси усмехнулась, но в этой усмешке не осталось ничего весёлого. — Было бы очень удобно рассказать, что я увидела сорок семь погибших, внезапно обнаружила совесть и в ту же ночь отправилась искать Поттера. Из меня вышла бы гораздо более приличная перебежчица. Но я осталась. Ещё два месяца получала задания, ела со всеми за одним столом и объясняла себе, что это война. Что хороших решений здесь не бывает. Что приказ всё равно выполнит кто-нибудь другой, а мой отказ добавит к погибшим только меня. Оказывается, жить с собой довольно легко, если каждый вечер находить новое объяснение тому, что сделал утром.

Она провела ладонью по лицу и опустила руку.

— Потом Долохов решил проверить, чему меня научил Тинворт. Дал другой приказ. Я посмотрела на него и поняла, что второй раз не смогу. И на этот раз позволять кому-то становиться на моё место тоже не собиралась.

Пэнси выдохнула через нос.

— Два дня я никому ничего не говорила. Даже Драко. Потом дождалась ночной смены. У северной лестницы одного охранника отозвали, второй почему-то задержался; во дворе как раз сняли часть защитных чар на время поставки. Наверное, за всю войну это был единственный вечер, когда всё сложилось в мою пользу. Мне хватило времени добраться до границы и аппарировать.

— И Драко не знал?

— Нет. После Тинворта я решила, что больше не дам ему возможности выбирать за меня. Через неделю после моего побега люди Поттера обсуждали, убить меня сразу или сперва выслушать. Как видишь, любопытство победило.

— И что из этого, по-твоему, следует? — спросила Гермиона.

— Для тебя — не знаю. Я не пришла выдавать тебе правильный вывод. — Пэнси оттолкнулась от подоконника. — Но вот почему я не спорю про книги и изюм. Я верю тебе. Драко действительно мог заметить, что ты не ешь, принести нужную книгу и сделать так, чтобы никто больше тебя не трогал. Особенно если ты стала для него своей. Только у него всегда была одна скверная особенность: если человек становился своим, ради него Драко мог перестать считать всех остальных.

Драко всё ещё сидел в кресле, но прежняя чёткость исчезла. Светлая прядь на лбу уже не отделялась от кожи, складки белой рубашки теряли глубину, края книги сливались с тёмной обивкой. Гермиона моргнула, потом сильно потёрла глаза и принялась собирать его заново из того, что знала наизусть: две расстёгнутые пуговицы, закатанные рукава, синяя вена у виска. Каждая деталь вспоминалась без труда. Вместе они больше не складывались в Драко.

Сначала перестало получаться лицо. Потом руки. Книга исчезла так незаметно, что Гермиона поняла это, только когда увидела пустые колени. Дольше всего держалась белая рубашка, ещё видневшаяся светлым пятном на сером кресле, но и она постепенно поблекла.

Хотелось сказать: «Не уходи». Попросить его остаться, вернуть хотя бы одну ехидную фразу, снова услышать своё имя его голосом. Гермиона сжала губы. Объяснять Пэнси Паркинсон, что всё это время они разговаривали втроём, она не собиралась.

Через мгновение в кресле осталась одна потёртая обивка.

Страх сменился злостью быстрее, чем Гермиона успела её остановить. Но ещё совсем недавно Драко сидел в этом кресле, язвил, листал книгу и спорил с ней. Потом Пэнси рассказала о Тинворте, и его не стало.

— Уходи, — сказала Гермиона.

Пэнси замерла.

— Грейнджер…

— Пожалуйста. — Теперь Гермиона посмотрела на неё. Злиться было проще, когда у злости наконец появилось лицо. — Я услышала, правда. На сегодня с меня хватит. Просто уходи.

Пэнси несколько секунд изучала её, но спорить не стала. Она прошла к двери и задержалась на пороге.

— Я оставлю открытой.

Пэнси ушла. Её шаги стихли в коридоре, а Гермиона ещё долго смотрела на пустое кресло, упрямо перечисляя про себя все детали, которые совсем недавно умели превращаться в Драко. Но кресло оставалось креслом, и чем старательнее Гермиона пыталась вернуть в него человека, тем сильнее собственная память напоминала заклинание, которое внезапно перестало получаться: все движения были известны, слова произнесены правильно, а магии не было.

В конце концов глаза начало резать. Гермиона сняла туфли и легла поверх покрывала, собираясь лишь немного полежать. На сон она не рассчитывала. За четыре ночи после смерти Драко ей ни разу не удалось проспать больше двух часов подряд, и утром всё равно придётся просить у колдомедика зелье для сна без сновидений. Добровольно лишать себя возможности проснуться ей не нравилось, но перспектива ещё одной бессонной ночи нравилась куда меньше.

Глаза она закрыла только затем, чтобы дать им отдохнуть, а открыла уже утром. Свет из трёх окон лежал поперёк кровати, неприятно нагревая щёку. Шея затекла, одна рука оказалась прижата собственным телом и онемела до локтя. Гермиона перевернулась, посмотрела на часы и не сразу поверила цифрам. Она проспала больше восьми часов.

Ночью она ни разу не проснулась. Не вставала проверять отчёты, не прислушивалась к шагам в коридоре, не лежала часами, глядя в потолок. Всё это время тело соглашалось забыться лишь на час-другой, а сегодня выключилось раньше, чем Гермиона успела заметить, что засыпает.

К утру резь в глазах почти прошла, пальцы больше не дрожали, а попытка сосредоточиться впервые за эти дни не отзывалась тупой болью в висках. После умывания Гермиона чувствовала себя непривычно бодрой. За столом она машинально взяла верхний лист предварительного отчёта и прочла его от начала до конца. Только перевернув страницу, заметила, что ни разу не возвращалась к предыдущей строке.

Уже неплохо.

Отчёт о Монтегю она отложила. До западного крыла всё равно пока не добраться, зато рядом лежали материалы, собранные ещё во время поисков Драко: сводки операций, протоколы допросов, показания перебежчиков и выписки с датами. Раньше они отвечали на один вопрос: где он находился после её освобождения. Теперь искать следовало раньше.

Из нижней стопки Гермиона достала отчёт по Тинворту. Дата давно была обведена чернилами. Последнее подтверждённое появление Драко в материалах Ордена. После этой операции его имя исчезло из сводок так резко, что прежде Гермиона объясняла это тайным назначением или работой, о которой Орден ничего не знал. Вчера выяснилось, что пропал только след. Сам Драко ещё два месяца оставался среди Пожирателей, виделся с Пэнси, разговаривал с ней, участвовал в той же жизни, из которой уже исчез для Ордена.

На чистом листе появилась дата Тинворта. Ниже Гермиона записала день побега Пэнси, ещё ниже первую встречу с Драко в своей камере. Три даты заняли меньше половины страницы. Между первой и второй лежали два месяца. Почти столько же отделяло побег Пэнси от первой игры.

Гермиона перечитала их и увидела то, чего раньше не замечала. Судя по всем доступным ей свидетельствам, Пэнси была последним человеком из прежнего окружения Драко, который наверняка видел его перед тем, как исчезли уже не только сводки, но и личные наблюдения. Следующей была она сама.

Это ей не понравилось.

Перо легло на стол. Гермиона попыталась восстановить их первую встречу и с раздражением обнаружила, что помнит её хуже, чем хотелось бы. Тогда Малфой был всего лишь очередным человеком, которого прислали за «Кассандрой», разве что с новым способом её получить. Она следила за его руками, пыталась понять, почему он пришёл без палочки, искала подвох в обещанной приватности и прикидывала, насколько высоко он успел подняться, если Яксли позволил ему устанавливать собственные правила.

Одну фразу память всё-таки сохранила: «Моё влияние в этих стенах трудно переоценить».

Тогда Гермиона решила, что Драко смеётся над собственной привилегированностью. Теперь слова легли рядом с тремя датами и приобрели совсем другой оттенок.

Стул резко отъехал назад. Рано. Три даты и рассказ Пэнси ничего не доказывали. Гермиона отлично знала, чем заканчивается желание заполнить неизвестное удобным объяснением. Именно так она уже однажды придумала жизнь Драко по другую сторону двери, хотя никогда её не видела. Второй раз совершать ту же ошибку было бы непростительно.

Если между побегом Пэнси и их первой встречей с Драко действительно что-то произошло, след мог остаться не только в сводках. Гермиона перевела взгляд на предварительный рапорт по Монтегю. Полный отчёт всё ещё проходил внутреннюю проверку; не было завершено и посмертное исследование. Тела, привезённые после операций, до окончания таких разбирательств оставались в отделе идентификации под сохраняющими чарами. Значит, Драко по-прежнему находился двумя этажами ниже.

Пять дней Гермиона старательно не думала о том, что это означает. Не спрашивала, когда закончится исследование, что произойдёт с телом потом и кто вообще будет решать, куда его отдать. Пока смерть Драко помещалась на страницах предварительного отчёта, ей удавалось не видеть его мёртвым. Теперь у неё появилась причина спуститься, и вместе с этой мыслью Гермиона с удивлением поняла, что сегодня не боится его увидеть. До сих пор дорога вниз означала только одно: там лежит человек, которого она уже не сможет вернуть. Сейчас к этому добавилось другое. Возможно, на его теле осталось что-то, способное рассказать о Драко живом то, чего он сам ей никогда не рассказывал.

Впервые после смерти Драко Гермиона собиралась пойти к нему сама.

Получить разрешение оказалось проще, чем Гермиона ожидала. Возможно, потому, что командование ещё не успело решить, какие именно ограничения наложить на неё после вчерашнего происшествия. Дежурный колдомедик только дважды уточнил, понимает ли она, что посмертное исследование ещё не завершено и прикасаться к телу без его разрешения нельзя. Гермиона ответила, что понимает.

Отдел идентификации занимал несколько помещений в нижней части медицинского крыла. За первой дверью находилась небольшая приёмная, дальше начинался коридор, заканчивавшийся просторным залом без окон. Здесь держался стойкий запах дезинфицирующих настоев. Чары очистки воздуха работали постоянно, и никаких других запахов Гермиона не различала. Почему-то ей казалось, что в таких местах должно пахнуть иначе.

— После Монтегю сюда доставили девять погибших с вражеской стороны, — сказал сопровождавший её колдомедик. — Сначала устанавливаем личность, фиксируем причину смерти, остаточную магию и всё, что может понадобиться для расследования. После завершения исследования тела либо передают тем, кто имеет право их забрать, либо хоронят за счёт Ордена.

Гермиона ничего не ответила. В этом они хотя бы отличались от Пожирателей. Те нередко оставляли погибших там, где они умерли, если возвращаться за телами было неудобно или опасно. Орден забирал даже врагов.

Сопровождавшего её колдомедика звали Томас Рид. Его фамилия не раз попадалась Гермионе в медицинских заключениях, хотя лично они прежде не встречались. Риду было чуть за сорок. Он был невысок, с заметной сединой у висков.

Вдоль дальней стены тянулся ряд невысоких каменных платформ. На каждой лежало тело, накрытое до плеч серой тканью; у изголовья крепилась карточка с именем или номером, если личность ещё не успели установить. Гермиона невольно замедлилась. Она знала, что Драко где-то здесь, но до этой минуты представляла только его самого, будто остальные погибшие существовали исключительно в строке отчёта: девять тел с вражеской стороны.

Первые два лица были ей незнакомы. Третьего мужчину Гермиона, кажется, однажды видела в одном из списков подозреваемых, но фамилию вспомнить не смогла. Дальше лежала молодая женщина с короткими тёмными волосами. Всякий раз, понимая, что перед ней не Драко, Гермиона чувствовала себя немного легче — ровно до следующей платформы.

Не он.

Это было бессмысленно. Драко не мог исчезнуть из комнаты только потому, что Гермиона ещё не дошла до него. И всё же каждое чужое лицо ненадолго отодвигало встречу, к которой, как ей казалось, она была готова.

Рид остановился первым. Гермионе хватило светлых волос, чтобы понять, почему. Она подошла ближе и только тогда посмотрела на лицо.

— Драко Люциус Малфой. Личность подтверждена. Время смерти — два часа семнадцать минут. Причина смерти — Убивающее проклятие. След «Авады Кедавры» подтверждён при первичном исследовании. Полное заключение ещё не готово.

Ещё несколько лет назад последняя фраза потребовала бы отдельного расследования уже сама по себе. Первые пять лет войны Орден не использовал Непростительные даже против Пожирателей смерти. Это было одним из принципов, которыми они особенно любили отличать себя от противника. Потом война затянулась. Потери росли, людей становилось меньше, а правила, казавшиеся незыблемыми в первый год, постепенно обзавелись исключениями. Сначала Непростительные разрешили в отдельных операциях, затем — при непосредственной угрозе жизни. Теперь «Авада Кедавра» в боевом отчёте всё ещё требовала проверки, но уже не означала, что тот, кто её произнёс, понесёт наказание.

Если бы на этой платформе лежал кто-то другой, Гермиона сама сочла бы такой порядок разумным. Но лежал Драко. Два часа семнадцать минут она уже видела десятки раз. В отчёте эти цифры неизменно заставляли её остановиться. Только сейчас она впервые подумала о них не как о времени смерти. В два часа шестнадцать у Драко ещё была целая жизнь. Через минуту не осталось ничего.

Гермиона ожидала, что мёртвый Драко будет выглядеть иначе. За последние дни она успела придумать между ним и человеком из своих воспоминаний какую-то заметную границу, которую смерть непременно должна была провести. Но ничего подобного не произошло. Перед ней лежал Драко: неровно сросшийся когда-то нос, светлые ресницы, тонкий шрам у подбородка, заметный только вблизи. Даже волосы лежали почти так же, как в её памяти; только светлую прядь со лба теперь никто раздражённо не убирал.

Непривычнее всего были закрытые глаза. За сто восемьдесят три дня она успела выучить его глаза лучше, чем хотела бы признать: по ним прежде всего замечала раздражение, сомнение, насмешку. Сейчас веки оставались неподвижными, и Гермионе вдруг очень захотелось, чтобы Драко просто посмотрел на неё.

Она всё смотрела на него, пока не вспомнила, что они здесь не одни. Рид находился всего в паре шагов, и теперь Гермиона остро ощущала его рядом. Он не торопил её, не смотрел демонстративно в сторону и вообще не делал ничего, за что можно было бы на него злиться. Наверное, именно это и раздражало. Гермионе хотелось побыть с Драко одной хотя бы сейчас, а вместо этого рядом стоял человек, для которого он оставался телом с номером исследования и незавершённым заключением.

— Мне нужно немного времени, — сказала она.

Рид нахмурился. Просьба ему явно не понравилась.

— Поймите меня правильно, мисс Грейнджер, я не имею права оставлять здесь посетителей без сопровождения. Расследование ещё не завершено, и тело остаётся частью материалов дела. Единственное, что я могу сделать, — отойти к двери и не мешать вам.

Гермиона кивнула. Возражать Риду она не стала. Вообще-то она всегда относилась к правилам с уважением. Но за последние годы довольно часто оказывалось, что правила были разумными ровно до того момента, пока не начинали мешать сделать то, что Гермиона считала необходимым.

Рид отошёл к двери и повернулся к коридору, оставив ей столько уединения, сколько позволяли правила. Теперь никто не мешал, и от этого почему-то стало не легче. Она уже увидела то, чего боялась увидеть все эти дни. Оставалось вспомнить, зачем пришла.

Гермиона отвела взгляд от лица Драко. Через секунду снова обнаружила, что смотрит на его закрытые веки. Со второй попытки ей удалось задержать взгляд ниже — на серой ткани, закрывавшей его до плеч. Если на теле действительно остались следы последних месяцев его жизни, искать их следовало не на лице.

— Рид?

Колдомедик обернулся.

— Я могу приподнять ткань?

По его лицу было видно, что разрешение он даёт неохотно.

— Можете. Только не меняйте положение тела. Если захотите осмотреть спину или то, до чего нельзя добраться без перемещения, позовите меня.

Гермиона кивнула и взялась за край ткани. Рука не сразу послушалась. Пока ткань закрывала тело, оставалась возможность смотреть только на знакомое лицо и не видеть остального. Гермиона всё-таки отвела её в сторону. Первым открылось правое плечо, затем — грудь и руки. В области груди оставались следы диагностических чар — тонкие разноцветные линии, нанесённые прямо на кожу и уходившие к месту смертельного повреждения.

Драко был худее, чем она помнила. Через белые рубашки этого не было заметно, но теперь выступавшие ключицы и очертания рёбер делали перемену очевидной. Гермиона попыталась вспомнить их последнюю встречу: свободно ли сидела рубашка, насколько тонкими казались запястья, изменилось ли лицо за последние недели. В памяти нашлись десятки деталей, но ни одной, которой она могла бы доверять. Тогда она смотрела на него совсем по другим причинам.

На правом запястье Гермиона заметила бледную полосу. На мгновение взгляд сам связал её с серебряным браслетом, который Драко носил во время их игр, но след был шире и охватывал запястье целиком. Потом Гермиона посмотрела на левую руку. Там была такая же отметина. Драко всегда носил серебряный браслет только на правой руке.

Она оттянула манжет и посмотрела на собственную руку. Возле косточки всё ещё оставался бледный след от магических наручников, в которых она провела первые месяцы плена. Когда Драко впервые вошёл в её камеру, наручников на ней уже не было. Их место на правом запястье занял серебряный браслет с совсем другим назначением.

Гермиона снова посмотрела на руки Драко. Эту отметину она знала по собственной коже.

— Рид, — позвала она, не отводя взгляда от запястья. — Эти следы внесены в заключение?

Колдомедик подошёл ближе и остановился с другой стороны платформы.

— Да. На обеих руках. Остаточная магия тоже зафиксирована, — ответил он, наклонившись. — Предварительно это следы ограничивающего артефакта. Точный тип установят после полного анализа.

— Наручники?

— Возможно. Магические фиксаторы, подавители, тюремные браслеты — принцип у них похожий. По коже название артефакта не прочитаешь.

Гермиона подтянула рукав выше и протянула ему свою руку. Рид задержал взгляд на её запястье, потом снова посмотрел на Драко.

— У меня это осталось от наручников, — сказала она. — Первые месяцы плена я носила их постоянно.

— Характер повреждения похож, — признал Рид. Его голос стал суше; вероятно, таким же голосом он не раз останавливал родственников, уже нашедших в его словах тот ответ, который хотели услышать. — Но сходство ещё не означает идентичности.

— Вы можете определить, как долго он их носил?

Рид выпрямился.

— С точностью до дня я это не датирую. Такое не остаётся после перевозки или пары часов фиксации. Повреждена не только кожа: остаточная магия ушла глубже, а по краям видны следы повторного повреждения. Если проще: артефакт либо носили долго, либо надевали регулярно.

— Неделями?

— Не исключено, — ответил Рид после короткой паузы. — Насколько именно, скажет эксперт по артефактным повреждениям. Точнее сейчас я говорить не возьмусь.

Гермиона сжала губы. Ответ раздражал своей неопределённостью. Она снова осмотрела Драко, теперь внимательнее. На предплечьях оставались старые порезы, возле локтя темнел след крупного кровоподтёка. За восемь лет войны у неё самой хватало подобных отметин, чтобы не искать особого смысла в каждом шраме. Но худобу, следы наручников и плохо зажившие травмы уже становилось труднее отделять друг от друга.

— А это? — Она указала на неровность сбоку под рёбрами.

Рид наклонился.

— Старый перелом. Уже сросшийся. Ещё два ребра были повреждены позднее, левое плечо тоже когда-то травмировали. Часть лечили нормально, часть заживала сама.

— Можно понять, как он их получил?

— Нет. — Рид покачал головой. — Через столько времени боевую травму не всегда отличишь от последствий допроса, драки или обычного падения. По тому, как срослось ребро, я не скажу вам, как это произошло.

Гермиона вспомнила двери, которые ему всегда открывали другие. Отсутствие палочки. Охранников в коридоре. Тридцать четыре часа на задании, которого она так и не смогла найти. Его имя, исчезнувшее из донесений задолго до первой игры. И две бледные полосы на запястьях, которые она безошибочно узнала.

Что, если Гермиона всё это время ошибалась не в том, насколько большим влиянием обладал Драко, а в самом предположении, что оно у него было?

Ответа на теле Драко не было. Оно могло показать, что с ним делали, но не объяснить, зачем, по чьему приказу и что происходило после того, как он выходил из её камеры. Для этого Гермионе нужен был человек, который находился по другую сторону тех дверей и знал правила куда лучше неё.

Проблема заключалась лишь в том, что этого человека искала не она одна. Если Гермиона хотела задать свои вопросы, ей следовало добраться до него раньше Ордена.