Волкорам (джен)

Дождь не унимался весь день и не выказывал никаких признаков спада, когда на них опустилась вторая ночь похода.

Измотанная, унылая и промокшая до нитки масса созданий, что залегла на ещё одну холодную, сырую ночь в лесах Страны Цветущих Мхов. На сей раз Миколе не удалось отыскать ни одной ели, под которой можно было бы укрыться в относительной сухости, и он довольствовался ночлегом под менее укрывистой и вовсю капающей берёзой. Там, во взводе крыс Чермака, Волкорам обошёлся столь же негодным дубом. В тот день Миколе не довелось поговорить с Волкорамом — он был слишком занят тем, чтобы помогать удерживать войсковую колонну вместе во время бури. Сумрачная погода, ужасные условия марша и скудный сон вместе держали дух всякого зверя в упадке, невзирая на все старания командиров поддержать боевой настрой. Он мог лишь надеяться, что это настроение не слишком скажется на нраве крыса.

Рассвет третьего дня застал ливень всё таким же неистовым, как прежде. Многие командиры забеспокоились, надолго ли ещё хватит их войск; ещё день-другой такого — и дисциплина могла бы расшататься до опасной черты. Но спустя несколько часов после начала марша, как раз когда настроение было самым мрачным, а каждый шаг вперёд, казалось, требовал высшего напряжения воли, дождь ослаб, а затем и вовсе прекратился. Вскоре после этого среди туч показалось несколько благословенных клочков синего неба, и первые несмелые лучи солнца пробились сквозь лесной полог и вдоль открытой дороги, вновь заиграв бодрящим сиянием. Громовой ликующий крик почти шестисотенного отряда взметнулся из рядов и раскатился по лесу; хотя обыкновенно капитаны нахмурились бы на этакое неуставное проявление чувств, Махус и прочие командиры отделений на сей раз пропустили его без выговора, дружно вздохнув с облегчением оттого, что им не пришлось прибегать к каким-либо крутым мерам, чтобы держать войска в строю и в движении.

С деревьев вокруг них всё ещё щедро капало после этого многодневного вымокания, а дорога всё ещё пачкала лапы солдат грязью, но возвращение солнца тотчас же приподняло дух у всех и позволило каждому зверю шагать с обретённой заново бодростью. К началу второй половины дня земля просохла достаточно, чтобы позволить им первый настоящий привал за два дня. Гратч расставил свои горшки и котлы, чтобы состряпать что-нибудь повкуснее сухарей, которыми им приходилось перебиваться последние несколько дней, и несколько созданий (в том числе Волкорам, о чём Микола с удовольствием узнал) подсобили повару-крысу, отправившись добывать провизию в богатых окрестностях Леса Цветущих Мхов. Полтора часа спустя, с приятно наполненными животами, идущие вновь встрепенулись, чтобы продолжить путь. Махус рассудил, что они могут пройти ещё несколько часов, прежде чем расположиться на заслуженный ранний ночлег, и всё равно достигнуть Рэдволла послезавтра, даже если будут держаться неспешного шага. Уж на это-то войска, по меньшей мере, заслужили право.

Однако вышло так, что остаток их пути оказался каким угодно, только не лёгким, — хотя и завершился быстрее.

Когда солнце склонилось к западным горам, а капитаны принялись выискивать подходящее место для лагеря, коршун-капитан Уртблада Халприн ринулась вниз из вечернего неба и опустилась перед полком лисов. Пронзив Махуса пристальным взглядом, она объявила:

— Уртблад ждёт вас в Рэдволле.

«Ну, а где ещё ему нас ждать?» — с язвительной колкостью подумал лис-мечник, но оставил эту мысль при себе. — Тоже рад тебя видеть, Халприн, — сказал он вместо этого. — Если ты возвращаешься в Рэдволл, можешь передать ему, что мы будем там послезавтра утром. Думаю, моим зверям после этакой бури не грех дать немного отдохнуть.

— Не послезавтра. Завтра.

— Что? — Халприн произнесла это отрывистым тоном официального приказа, но до утомлённого лиса слова не сразу дошли в полной мере.

— Уртблад велит войску быть в Рэдволле завтра.

— Завтра? — переспросил Махус, не понимая, отчего от них могут потребовать этого в столь короткий срок. — Почему? Что-то стряслось?

— Ничего не стряслось, никакой опасности. Но Уртблад велит: важно войску быть в Рэдволле завтра.

— Что ж… полагаю, с этим мы справимся. Снимемся с лагеря до восхода, чтобы выйти пораньше, и весь день будем держать быстрый шаг. Так мы должны добраться туда к завтрашнему вечеру.

— Не к вечеру. Завтра утром.

— Завтра утром? Ты, верно, шутишь!

— Уртблад серьёзно, Халприн серьёзно, теперь и ты будь серьёзно.

— Мои войска не в состоянии для этакого форсированного марша. Они уже два дня надрывались сквозь эту бурю, почти без сна. Мне пришлось бы загнать их до изнеможения, лишь бы доставить их туда хотя бы к завтрашнему полудню!

— Тогда загони до изнеможения и доберись к полудню. Но не позже. Уртблад сказал очень ясно. Войско в Рэдволле в ранней части дня. Не после полудня, не вечером, не ночью. — Она метнула взгляд на грязную, взмокшую массу созданий, стоявшую позади лиса-мечника. Хотя птичьи лица прочесть было весьма непросто, Махус мог сказать, что увиденным она осталась далеко не довольна. — И ещё Уртблад велит: проследи, чтобы войска были в пристойном виде. Хочет доброго впечатления на рэдволльцев. Ручей в недолгой ходьбе к югу отсюда. Ступайте помойтесь.

И прежде чем Махус успел высказать дальнейшие возражения, Халприн развернулась и взмахнула могучими крыльями, чтобы вновь подняться в небо. В качестве последнего унизительного прощания ветер от её взлёта забрызгал ему лицо и мундир крапинками дорожной грязи, добавив ещё один повод привести всех в порядок.

— Благодарю тебя, Халприн… — с каменным лицом пробормотал капитан мечников, прежде чем повернуться обратно к своему полку.

Это поставило Махуса в весьма затруднительное положение: ему приходилось отступиться от собственного обещания дать войскам заслуженный полноценный ночной отдых после трудных минувших дней и вместо этого гнать их сквозь тьму, после того как они уже провели на ногах целый день. Рядовые будут недовольны, мягко говоря. Но прямому приказу багрового барсука нельзя было не подчиниться; Северные земли никогда не были бы укрощены, будь капитаны и войска вольны выбирать, каким приказам следовать, а какими пренебречь. Здешним солдатам просто придётся вытерпеть ещё одну скверную ночь — на сей раз форсированный марш под покровом тьмы вместо промокших шкур и неумолчного грохота грома. Если уж на то пошло, в Северных Землях им доводилось сталкиваться и с худшим. С другой стороны, в Северных Землях у Махуса хватало ума не сулить удобств, которых он не мог дать, и здесь ему следовало быть не глупее. Лис-мечник молча клял себя за то, что позволил радушным окрестностям Страны Цветущих Мхов и предвкушению рэдволльских удобств довести себя до такой беспечности.

Он обратился к своим собратьям-лисам, стирая крапинки грязи со лба.

— Ну, вы слышали, что она сказала. Соберите войска и ведите их к тому ручью. Помоемся так быстро, как только сможем, а затем… что ж, приготовимся к долгой ночи…

Микола не мог припомнить случая — даже в суровых северных землях, — когда войска выказывали бы большую неохоту исполнять приказ. То было не столько прямое неповиновение или деятельное сопротивление; эти звери попросту вымотались, а весть о том, что им откажут в обещанных отдыхе и сне, сбила их боевой дух так же низко, как истощились их запасы сил. Командиры, устав ничуть не меньше своих солдат, увещевали, улещали и сыпали угрозами, чтобы расшевелить нерасторопных подчинённых, — и даже в полках лесных жителей, что было постыдным зрелищем для войска, гордившегося своей верностью и преданностью. Наконец вновь построившись во сколько-нибудь стройные ряды, они за полчаса марша достигли ручья, о котором говорила Халприн.

«Ручей» оказался не чем иным, как самой рекой Мшистой, хотя никто из северян не догадывался, что это она и есть. Здесь Мшистая становилась мелким бродом, где путники могли перейти её вброд, хотя после недавних сильных дождей широкий поток тёк глубже и стремительнее обычного. Сейбрук возглавил дело, выслав своих выдр в сумеречные воды, чтобы те несли стражу против всякой щуки или иной опасной рыбы, что могла таиться в этих вздувшихся течениях, и были готовы выловить любого из собратьев-солдат, кого собьёт с лап во время мытья или последующей переправы.

Махус распорядился, чтобы каждый полк входил в ручей по очереди, в порядке марша… отчего его лисы оказались первыми. Пока выдры Сэйбрука сторожили подходы вверх и вниз по течению (и заодно сами мылись), лисы-мечники перебрели на другую сторону, смывая худшее из грязи. Благополучно взойдя на южный берег, каждый лис снял с себя мундир, чтобы как следует его вымочить и выжать, вернув ему чистый и пристойный вид, покуда ласки Маттуна занимали свой черёд в ручье. То не было каким-либо основательным мытьём — на него не было времени, — и всякий зверь, без сомнения, всё равно нёс на шерсти толику пота, а на одежде — несколько въевшихся пятен грязи. Но по крайней мере это делало их вид чуть менее измождённым, так что они походили на войско солдат, а не на сборище попрошаек. А если они и не были в безупречном парадном порядке, — что ж, лорду Уртбладу некого было винить, кроме самого себя — правда, вслух подобных мыслей Махус своему повелителю-барсуку ни за что не высказал бы.

Ополоснувшись как мог, Микола натянул мокрую форму обратно на столь же мокрую шерсть, радуясь, что липкая прохлада чудовищной бури уступила место более обычному сухому теплу разгара лета. Разглаживая и обдёргивая мундир, чтобы по возможности расправить складки, он направился в рощицу, где Махус и Мина стояли, давая своим шкурам и одежде немного просохнуть. Леди-белка предпочла встать чуть поодаль от моющихся ласок и прочих солдат, что шли следом за ними. Мине повезло: её одежда была достаточно чиста, чтобы не требовать ничего, кроме нескольких быстрых оттираний в нужных местах, а потому ей не пришлось снимать что-либо на глазах у прочих. Теперь она стояла, помахивая влажным хвостом взад-вперёд в довольно тщетной попытке его высушить, подле всё ещё промокшего капитана-лиса, которому потребовалось более основательно вымыть и шерсть, и мундир.

Миколе едва не захотелось рассмеяться при виде того довольно неприглядного состояния, в каком пребывали он и его начальники, но он передумал. Отдав столь безупречное приветствие, сколь мог, он обратился к ним.

— Похоже, эта ночь нам предстоит нелёгкая, командир.

— Да, Микола, предстоит, — со вздохом согласился Махус.

— Есть догадки, отчего этот пернатый мешок потребовал, чтобы мы прибыли завтра?

— Не пристало отзываться так о капитане Уртблада, — напомнил ему Махус, но выговор старшего лиса прозвучал в лучшем случае вполсилы. — Нет, известно лишь, что мы должны быть там где-то в первой половине завтрашнего дня. Халприн сказала, что в аббатстве ничего не стряслось, и надеюсь, коршун права, потому как боеспособны мы вряд ли будем после марша всю ночь напролёт. Право слово, ума не приложу, к чему всё это. Будем лишь уповать, что дело достаточно важное, чтобы оправдать все эти лишние хлопоты.

Вставила своё слово и Мина:

— Мне больно было видеть, как отреагировали войска. Всё это нытьё, ворчание да упрямство. Да что там, я проходила мимо ежового отряда и, клянусь, этот Тилламук едва ли не пинками и оплеухами гнал своих ежей вперёд! То есть, подобного поведения я ждала бы от крыс, или ласок, или горностаев, но не от настоящих добрых зверей! — Вспомнив, в чьём она обществе, Мина тут же приняла виноватый вид. — Это было бестактно. Прошу прощения.

— Ничего страшного, — ответил Махус. — Большинство хищников малость более неотёсанны, чем их собратья из лесных жителей, тут и спору нет. Только помни, что мы стараемся переменить свои повадки.

— Хищник или лесной житель, а всё же должен сказать, что это понятно, — произнёс Микола. — Мы посулили им передышку после недавних их злоключений, а теперь вынуждены пойти на попятную. Это не может пойти на пользу нраву ни одного зверя.

Ни Мина, ни Микола не заметили мимолётной гримасы, что скользнула по лицу Махуса, когда ему напомнили о его собственной оплошности на сей счёт. Мина покачала головой и бросила на Миколу неодобрительный взгляд, как уже делала во время их беседы два дня назад.

— Вот, опять ты за своё. Когда командирам, чтобы сдвинуть войска с места, приходится едва ли не прибегать к угрозам расправы, особенно среди лесных жителей, это позор, как бы они ни были утомлены. Их поведение нынче было постыдным. Ты чересчур мягок с ними.

Микола отмахнулся от её упрёка. Ничего нового от неё в этом не было, и он не видел причины спорить об этом прямо сейчас. Заговори Махус в том же духе, Миколе пришлось бы ответить, но Мина, строго говоря, не была его начальницей, и ни один лис не был обязан держать перед ней ответ. Никто из белок-лучников Гоо официально не влился в войско Уртблада.

Однако Махусу было что сказать.

— Кстати о непослушных войсках: ты ведь ещё не рассказал нам о своей беседе с Волкорамом. Откликнулся ли он на твою… доброту, как ты и полагал?

Коротконогий лис уловил недоверие в голосе капитана. Однако на сей раз он чувствовал, что и вправду добился со своим подопечным настоящего сдвига, и даже рад был поведать о своей долгой беседе с Волкорамом. Он рассказал Махусу и Мине о том, как врачевал раны крыса, старательно упирая на то, что они были следствием ничем не спровоцированного нападения его товарищей.

К его удивлению, и Махус, и Мина, похоже, были скорее поражены тем, что Волкорам едва не убил Гиршу, нежели возмущены тем, что он бросил Кефрина.

— Кто бы мог подумать, что тот крыс способен на такое геройство? — сказал капитан лисов-мечников. — Ты уверен, что он попросту не лжёт, чтобы произвести на нас впечатление?

— Уверен. Я говорил с Лиамом и ещё несколькими крысами Чермака, и все они подтверждают, что так всё и было.

Это, похоже, утолило любопытство капитана-лиса. Миколе хотелось возразить, воспротивиться этому, казалось бы, бездушному пренебрежению к гибели Кефрина; ведь именно это он и старался внушить Волкораму как главный проступок крыса и именно это сам считал величайшим изъяном Волкорама. Но он оставил это; ему не хотелось наживать никаких неприятностей для своего подопечного, и раз уж Махус решил закрыть на это глаза, то, пожалуй, оно было и к лучшему.

Далее Микола описал свои старания заставить крыса признать свою долю в гибели товарища. Младший лис старался не преувеличивать своего успеха, ибо хотел ясно дать понять, что Волкорам всё ещё нуждается в твёрдом наставлении и помощи, чтобы это самокопание сказалось на нём сколько-нибудь прочно. Но он надеялся, что Махус и Мина хотя бы осознают, каких сдвигов можно добиться, когда Микола применяет собственные приёмы, а не строгую дисциплину, какой обыкновенно отдают предпочтение большинство командиров.

Как он и обещал своему пациенту двумя ночами ранее, он и словом не обмолвился о том довольно щекотливом осмотре, что учинил Волкораму под конец. Хотя ни Махус, ни Мина вряд ли стали бы повторять подобные сведения или обращать их против крыса, лучше было просто оставить это между ними двумя. Да и Микола, в конце концов, дал слово.

— …И я думаю, что заставить Волкорама выказать сокрушение, когда это даётся ему так трудно, — это признак настоящего сдвига, — заключил Микола. — Ты не согласен?

Махус обдумал эту оценку.

— Что ж… Да, пожалуй. То есть, если он не просто ломает комедию, чтобы разжалобить тебя.

Как он ни старался, Микола не сумел вовсе изгнать из голоса нотку обиды.

— Командир, я знаю Волкорама! — он повернулся к Махусу и к Мине. — Вы оба правы: он безответственный, себялюбивый, злобный и всё прочее. Но он не лжец! Он не сумел бы никого одурачить, как вы намекаете — для этого он слишком уж никудышный лицедей. Когда я вижу в его глазах стыд, я знаю, что он искренен!

Он осознал, что заговорил с начальником неподобающим образом, и с досадой опустил взгляд. К счастью, Махус решил не пенять ему за это.

— Что ж, ты и вправду знаешь его лучше, чем любой из нас, так что, полагаю, нам просто придётся поверить тебе на слово. Да и Волкораму — через тебя.

Затем его глаза впились в Миколу.

— А теперь: ты уверен, что этот последний случай улажен и окончен? Будет ли он вести себя пристойно, когда мы доберёмся до Рэдволла?

Микола встретил взгляд начальника.

— Да. Волкорам не выйдет за рамки. Я буду держать его под неусыпным надзором и позабочусь, чтобы он вёл себя образцово. У Волкорама и вправду есть образцовое поведение, и оно на изрядную ступень выше его обычного нрава.

— Что ж, будем на это уповать. — Махус позволил себе мимолётную улыбку, затем снова посерьёзнел. — Микола, если твои беседы с ним — это то, что нужно, чтобы он вёл себя в аббатстве как добрый зверь, ты заслужишь мою глубочайшую благодарность, и я возьму назад всё дурное, что когда-либо говорил о твоём подходе к нему и к прочим смутьянам. Но помни также, что я возложу на тебя ответственность за его поведение, хорошее ли, дурное, и если он выйдет за рамки на глазах у рэдволльцев, я сочту виноватым в этом отчасти и тебя. Ясно ли нам это?

То, к чему клонили слова капитана лисов, заставило Миколу задуматься. Как он мог поручиться, что Волкорам не наделает в аббатстве бед? Да и как вообще можно быть в подобных вещах совершенно уверенным? Время и обстоятельства могли обрушить на любого зверя непредвиденные и злосчастные события. Но он посвятил себя этому делу и взял на себя труд наставить крыса и помочь ему поладить с собратьями и не осрамить войско перед рэдволльцами. И Волкорам, и Махус на него рассчитывали, и вряд ли теперь он мог пойти на попятную — только не после всего, что наговорил и сделал. Какими бы ни были опасности, что грозили ему на этом пути, ему просто придётся встретить это испытание лицом к лицу.

— Совершенно ясно, командир.

Махус кивнул в ответ.

— Хорошо. Больше я ни о чём и не прошу.

Микола был признателен капитану за доверие, но чувствовал, что должен сказать ещё кое-что.

— Махус, пойми, я делаю это не только затем, чтобы уберечь Волкорама от беды в Рэдволле. Это, разумеется, наша самая насущная забота, но не то, чего я в конечном счёте надеюсь достичь. Я хочу помочь ему стать настоящим добрым зверем, позаботиться о том, чтобы то доброе поведение, что он выкажет в Рэдволле, осталось при нём навсегда.

Махус несколько мгновений разглядывал своего подчинённого, и лицо его было непроницаемым.

— Да, я это знал, — мягко произнёс он. — Я не упомянул об этом лишь потому, что счёл, что привести его в надлежащий вид к Рэдволлу — вот на что у тебя есть настоящий шанс.

Мина, что всё это время тихо наблюдала, добавила:

— Микола, не изводи себя из-за этого. Мы вовсе не ждём от тебя чудес, и тебе самому было бы неразумно на них рассчитывать. Твоя главная задача сейчас — привести Волкорама в надлежащий вид к Рэдволлу. А если этому головорезу и суждено вправду перемениться в конце концов, ему придётся сделать это самому… хотя на твоём месте я бы не возлагала слишком уж больших надежд.

Микола знал, что слова белки должны были его успокоить, но отчего-то они лишь всё ухудшили. Всякий раз, когда он заговаривал об этих делах с ними двоими, они нередко превратно понимали, отчего он так печётся о зверях вроде Волкорама. Они попросту принимали как само собой разумеющееся, что главная его забота — само войско и то, каким оно предстаёт перед лесными жителями. И хотя Микола, разумеется, тревожился обо всём этом, для него на первом месте была отдельная личность, а не целое, — участь и душа этих «смутьянов», то, как они вредят себе и другим, как их сторонятся и презирают собратья, как нет никого, кто позаботился бы о них, и как мало у них шансов по-настоящему исправиться, если всё, на что они могут уповать, — это обычная войсковая дисциплина. Даже если войску и вправду было бы без них лучше… даже если бы их не было рядом, чтобы чинить беды порядочным созданиям… даже если бы сам он не понёс за это никаких последствий, — сама мысль о том, чтобы видеть, как этих неприкаянных зверей бросают в безымянные могилы, предав их прежде клинку палача, всё равно ранила Миколу до глубины души.

За все сезоны службы под знаменем багрового барсука эта сторона войсковой жизни донимала его больше всего: то, как зверей сводили к месту в отделении или взводе, к тому, чем они могут послужить войску в целом, как их ценность определялась единственно их боевыми способностями да тем, насколько ладно они сживались с товарищами, а не их положением как мыслящих, живых созданий, — и как тех, кто не мог вписаться, признавали докукой, которую надлежит либо вколотить в покорность, либо вышвырнуть вон. Быть может, в любой воинской силе это было неизбежно, но Микола твёрдо вознамерился противостоять этому как только мог.

Впрочем, сейчас он мог лишь слабо ответить:

— Мне и прежде удавалось заставить его вести себя пристойно, и я убеждён, что удалось и теперь…

— Ты не можешь всё время быть рядом, чтобы с ним нянчиться, — перебила белка. — До сих пор тебе выпадала удача — или неудача, смотря как посмотреть, — странствовать в тех же походах в одном отряде с Волкорамом, но это вскоре может перемениться. Одним судьбам ведомо, как он себя поведёт, если тебя не окажется рядом, чтобы держать его в узде. — Лицо её сделалось мрачным. — И взглянем правде в глаза: всякий зверь, которого приходится беспрестанно наставлять, как вести себя достойно, скорее всего, порочен в самой своей основе.

Микола не знал, что на это ответить. Он раздумывал, стоит ли ему воспротивиться суровым словам беличьей леди или же просто оставить эту тему. К счастью, Махус решил это за него.

— Прошу вас обоих, нет никакого смысла спорить об этом дальше. Микола, я и вправду надеюсь, что ты преуспеешь в своей цели, ради всех нас. Я тоже желал бы, чтобы Волкорам мог стать настоящим добрым зверем. Просто у нас разные взгляды на то, как достичь этой трудной задачи. А пока сосредоточься на том, чтобы держать этого пройдоху в узде, покуда мы наслаждаемся гостеприимством Рэдволла, и с меня этого будет довольно.

Вот эти слова Миколу и вправду утешили. Одарив капитана благодарной улыбкой, он присоединился к наблюдению за солдатами, что мылись в реке. К этому времени примерно половина войск уже отбыла свой черёд, приводя себя в порядок в прохладных стремительных водах, а сейчас настала очередь бригады Абеллона. Выдры Сэйбрука вышли вперёд, чтобы поддержать каждого мыша против сильного течения и помочь созданиям поменьше безопасно переправиться.

— Похоже, нашим выдрам придётся переправлять всех мышей и землероек, а может, и ежей заодно, — заметил Махус. — Пожалуй, даже крыс.

— Прошу, судьбы, храните нас, только не крыс, — сказала Мина. — У нас их целых два взвода, и если эти грызуны не сумеют переправиться своими силами, мы не доберёмся до Рэдволла до будущего сезона!

— Откровенно говоря, думаю, нам ещё повезёт, если доберёмся к завтрашнему полудню, — ответил Махус. — Лорду Уртбладу просто придётся смириться с тем, что мы будем в аббатстве, как только сможем, и точка. А если ему это не по нраву, он всегда может послать Халприн ещё немного на меня поклекотать.

— Будем надеяться, эта холодная вода встряхнёт их достаточно, чтобы расшевелить мышцы и не дать заснуть во время ночного марша, — указал Микола. — Эта нынешняя задержка может в целом улучшить наше время. — Говоря это, он разминал бедро левой ноги. Порой, в холодную погоду или после купания в студёной воде, в его более короткой ноге заводилась докучливая боль, и он молил все судьбы, что готовы были слушать, чтобы она не пришла сейчас; это сделало бы марш ещё более невыносимым. К счастью, на сей раз он не чувствовал, чтобы она к нему подкрадывалась.

— И то верно, Микола, — отозвался Махус. — И то верно. Но так или иначе, эта задержка неизбежна. Лорд Уртблад хотел чистых зверей — что ж, чистых зверей он и получит!

На это ушло больше часа, но наконец все звери были собраны в надлежащий строй на южном берегу реки, хотя мокрая шерсть и одежда придавали им вид чуть менее грозный, чем обычно. К этому времени долгие серебристые летние сумерки угасали, обращаясь в полную тьму, — правда, на сей раз, по счастью, без воющих ветров и хлещущего дождя. Махус и капитаны вновь двинули войсковую колонну по дороге, которая, к счастью, начала просыхать из своего грязного состояния. Солдаты старались изо всех сил не замечать ноющих мышц и тяжёлых век, заставляя усталые лапы нести их по последнему отрезку пути к Рэдволлу.

* * *

Если та ночь и не была самой тяжёлой из всех, что доводилось выносить северянам за все их сезоны под началом Уртблада, то уж наверняка стояла в самом ряду труднейших. По крайней мере, луна и звёзды сияли им с высоты, давая слабый свет, при котором можно было различить путь впереди, и избавляя от нужды зажигать факелы. В какой-то миг капитан Абеллон попытался поднять боевой дух, затянув одну из их старинных походных песен, но вялая попытка тех немногих мышей, что подхватили её, захлебнулась смущённым молчанием уже через несколько куплетов, когда стало ясно, что более ни у кого нет ни сил, ни охоты горланить мотив.

Волкорам, что и всегда-то был не мастак петь, безмолвно возблагодарил судьбу за то, что старания мыша-капитана обернулись неудачей. При его измождённости даже делать вид оказалось бы слишком большим напряжением. По крайней мере, его здоровье неуклонно шло на поправку с тех пор, как Микола врачевал его два дня назад. Опухоль вокруг глаза теперь была лишь лёгким синяком, а повязки на груди сотворили чудеса, помогая рёбрам срастаться, чему способствовало и болеутоляющее действие ивового снадобья; когда они доберутся до Рэдволла, он спросит лиса, безопасно ли их снимать, а потом отыщет какое-нибудь укромное местечко, чтобы это сделать. И хотя он всё ещё ходил малость чудно из-за болезненности в укромном месте, уколы боли к этому времени по большей части унялись.

Но не менее важным было и то, как подействовала на него беседа с коротконогим лисом. Помимо обещанной защиты от расправ, именно возможность иметь такого зверя, как Микола, с кем можно говорить свободно и без утайки, и была главной причиной, отчего он так дорожил обществом лиса. Но эта беседа оставила его и в смятении противоречивых чувств и мыслей; он всё ещё пытался разобраться в том, к чему всё это вело и что Миколе удалось из него вытянуть.

Волкорам никогда не был зверем, готовым брать ответственность за свои поступки или за их последствия. Даже после разговора с Миколой он по-прежнему не был убеждён, что на нём лежит тяжесть вины за то, что стряслось с Кефрином. Но оглядываясь на тот роковой день, когда он сцепился с Гиршей, он и вправду жалел Кефрина и чувствовал вину за то, что не пришёл ему на выручку. И хотя Волкорам по-прежнему считал нападение на себя совершенно несправедливым, он мог понять, отчего тем зверям захотелось поступить так, как они поступили. Сама мысль о том, чтобы и впрямь принять на себя некую долю ответственности за собственное злоключение, сбивала его с толку, и он, честно говоря, не знал, что с ней делать.

А ещё было его обещание лису исправиться. Волкорам иногда и вправду ощущал вину, было то, когда он подводил своего заступника — и самое близкое к другу, что у него было, — там, где дело касалось попыток совладать со своим норовом и уважать других зверей. Их недавний разговор был далеко не первым разом, когда он давал подобные обещания, но всякий раз выходило так, что обстоятельства вскоре вынуждали его снова скатиться к своему обычному, скверному «я».

Хотя Волкорам обыкновенно упорно оставался слеп к своим многочисленным изъянам, его прямодушные разговоры с Миколой временами давали ему ту ясность, чтобы увидеть их такими, каковы они есть. И в эти редкие мгновения Волкорам ненавидел себя сильнее, чем любого из своих мучителей, лисов-мечников или командиров.

Нет, это был не первый раз, когда он клялся исправиться, и послужной список его на этом поприще был не больно хорош. Но, чего бы это ни стоило, Волкорам поклялся себе, что на сей раз — на сей раз — он постарается заставить Миколу им гордиться.

Когда близилась полночь, иные из войск утомились так, что их приходилось едва ли не волочь на себе товарищам, чтобы поспевать за колонной. А когда полночь миновала, кое-кого из зверей помельче — мышей, кротов и землероек — и вовсе вскинули на спины выдрам, ласкам да некоторым из крыс покрупнее, позволив им урвать несколько минут сна. Ежам, впрочем, подобных удобств никто не предлагал.

Ко всеобщему удивлению, Волкорам вызвался нести одну из землероек из взвода капитана Бремо, что шагал прямо впереди крыс Чермака, и вскоре благодарная землеройка уже свисала у него с плеча, а её громкий храп не давал и самому Волкораму заснуть на ходу.

— Ого, Волкорам, вот уж не думал, что ты этакое сдюжишь! Ты силён, что твоя выдра!

Рядом с ним шагал Лиам, который тоже нёс на спине спящую землеройку. Как и всегда, крыс-сержант старался держать бодрое выражение на радость товарищам.

— Знаешь, — продолжал Лиам, — я до того устал, что вот-вот сам свалюсь. А то, что ты можешь этак маршировать после такого долгого, изматывающего дня, да ещё и другого зверя на себе тащишь, — по-моему, это очень, очень внушительно. Ты должен гордиться собой, Волча.

Волкорам знал, что не делает ничего такого, чего не делали бы многие из его собратьев-крыс, что тоже взвалили на себя подобную ношу, и что Лиам говорит это лишь затем, чтобы его приободрить, как приободрил бы всякого другого. Но слышать этакую похвалу и дружелюбие всё равно было отрадно, ведь доставались они ему нечасто.

— Спасибо, приятель…

Лиам поднял взгляд, чтобы окинуть мерцающее ночное небо, — видно, желая продолжить этот разговор, на радость товарищу ли, себе ли самому.

— По крайности, небо чистое от туч. Не думаю, что мы сумели бы этак идти в ночь такую же хмурую, как две прошлые. Да и красиво, коли уж на то пошло; серебристый свет полной луны да эти звёзды, что мерцают, будто малые самоцветы на покрывале чёрного атласа…

Волкораму было не больно-то до бесед, но раз уж сержанту хотелось порассуждать этак поэтически о ночном небе, отчего бы и не поддержать его каким-нибудь своим замечанием. Что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о том, до чего же он вымотался.

— Ага, особливо Ворон.

— Какой ворон? — спросил Лиам, быть может, встревожившись, что кто-то из уцелевших из шайки Гирши решил поквитаться.

— Вон там, аккурат справа от луны, — ответил Волкорам, на миг отняв правую лапу от ноги землеройки, чтобы указать на сверкающий свод над головой. — Видишь те пять ярких звёзд в ряд да ещё четыре поперёк? Вот это и зовётся Ворон.

Лиам проследил за когтем товарища и улыбнулся, разглядев созвездие, что описал Волкорам.

— А, ну да, я и прежде примечал эти звёзды, да только не знал, что у них есть имя. «Ворон», значит? Птица-то уж всяко покраше тех, с какими нам недавно пришлось драться. — Он повернулся к спутнику, явно искренне впечатлённый познаниями крыса. — Понятия не имел, что ты столько знаешь про ночное небо, старый ты плут!

— Ну, я нахватался тут да там понемногу от разных зверей, что повстречал за сезоны. Занятно мне это малость, что уж там…

Сержант добродушно усмехнулся.

— Хотел бы я знать про это столько, сколько ты. Не думаю, что у нас были этакие звёздные имена там, откуда я родом, — ни в моей старой орде, ни в деревне Конвин, где осел мой род, когда я подался к Уртбладу. Кстати сказать, что-то не припомню, чтоб ты когда рассказывал мне, как звалось место, где ты вырос?

— Я… думаю, у него и не было имени…

Второй крыс слегка удивился.

— У него не было имени?

— Не-а, не припомню, чтоб мы его звали как-нибудь, окромя как «деревня». Мы были единственным поселением на какую-то округу, так что мы никогда особо и не путались, о каком месте речь.

Лиам поразмыслил над этим какое-то время.

— Ну, а Конвин лежал совсем близко от парочки других поселений, так что нам поневоле пришлось звать его как-то, чтоб отличать от прочих.

— Оно и понятно, пожалуй…

— По-моему, у всякой деревни должно быть своё имя. Просто негоже это, чтоб зверь рос, не зная, как зовётся место, где он родился. Вот управится Уртблад укрощать земли, и я уверен, у всякого городка да хутора будет своё собственное имя. Может, назовём твой Воронов Оплот?

Волкорам и вправду при этом слегка улыбнулся.

— Пышно это чересчур для той развалюхи, где я вырос, но спасибо на добром слове.

Лиам рассмеялся, а затем его освещённое луной лицо сделалось серьёзнее.

— Извиняй, что болтаю попусту, Волча; я просто стараюсь как могу поддержать в нас бодрость духа. Знаю, ты меня терпишь лишь оттого, что хочешь показать, будто изо всех сил стараешься дать понять мне да Миколе, что и вправду принял всерьёз наш совет насчёт того, чтоб быть подружелюбнее.

Волкорам замялся, не зная, что ответить, ведь он и сам не был уверен, в том ли причина, но Лиам перебил его, прежде чем тот успел до конца собраться с мыслями.

— И знай, что я этому очень рад. Микки тоже будет рад. По-моему, это очень добрый знак!

Тёплая, дружеская улыбка и слова Лиама всколыхнули что-то в сердце Волкорама. И, в отличие от его разговора с Миколой, чувства, что вскипали в нём теперь, были однозначно светлыми.

Почти во всём крыс-сержант был полной ему противоположностью: добрый, приветливый, храбрый, отзывчивый и самоотверженный. Полная противоположность, по правде говоря, привычному представлению о крысах. Лиамом восхищались и его уважали и начальники, и подчинённые, и он был любим в прочих полках, что среди хищников, что среди лесных жителей. Волкорам, обыкновенно столь озлобленный на всякое создание, наделённое теми добрыми качествами, каких недоставало ему самому, нехотя восхищался Лиамом за то, что тот никогда не кичился перед кем-либо своими достоинствами и не смотрел свысока на тех, кто был на него не похож.

С такими заступниками, как он и Микола, на своей стороне Волкорам ощутил прилив уверенности, что ему наконец удастся всё переменить к лучшему. Хорошо бы пребывание в Рэдволле дало ему время отдохнуть и привести мысли в порядок. Может статься, ему наконец удастся стать таким зверем, каким они его побуждали быть.

Микола, что расхаживал вдоль шеренг, дабы убедиться, что всё ладно, был рад видеть Волкорама с храпящей землеройкой на плечах, притом выглядел тот ничуть не более озлобленным, чем любой другой крыс в отряде Чермака. Быть может, его разговор с неприкаянным солдатом и дружеская поддержка Лиама наконец произвели на Волкорама некое стойкое впечатление. Оставалось лишь уповать, что оно окажется прочным…

* * *

Микола так никогда и не понял, как им это удалось, но войско каким-то образом очутилось у Рэдволла ещё до полудня следующего дня.

Северяне пересилили своё изнеможение и промаршировали всю ночь напролёт и дальше, за восход. К середине утра жаркая летняя погода высушила дорогу под лапами, окутав войско густым облаком пыли, что поднималась от их усталых шагов. Всякий зверь, кроме, разве что, леди Мины и лисов-мечников, шагавших во главе колонны, был изрядно припудрен, покуда они вились к краснокирпичному строению, что вздымалось теперь прямо впереди. Когда они приблизились к передним воротам, обращённым к тропе, Махус выскочил вперёд колонны, поднял меч и выкрикнул команду остановиться, наконец завершив их трёхдневный путь от края Страны Цветущих Мхов.

Походы лорда Уртблада заносили Миколу во многие поселения и общины, даже иногда в крепости, но ничего подобного аббатству Рэдволл лис ещё не видывал. Зубчатые бойницы внешней стены, большие двустворчатые ворота, взмывающая ввысь колокольня и остроконечные гребни шиферной кровли, видневшиеся за валами, — всё было выложено из того же красного песчаника, что и дал этому месту имя. Оно и вправду производило впечатление и оплота силы, способного выстоять против любого врага, и отрадного приюта, где всякий зверь мог насладиться прославленным гостеприимством рэдволльцев.

Не то чтобы создания, что ныне выстроились по верху стены, взирая на шестисотенное войско, походили на привычных к какой-либо брани… да и выглядели они не очень-то приветливо. Микола различил мышей, ежей, белок, кротов, выдр и двух барсуков — одного в простой лесной рубахе, а другого, при виде которого сердце его подпрыгнуло, закованного в знакомые багровые доспехи; после более чем недельной разлуки они наконец воссоединялись с лордом Уртбладом. Ни единого лиса, ласки, горностая, крыса или хорька, впрочем, среди обитателей аббатства видно не было, и, судя по выражениям лиц, что Микола мог разглядеть отсюда, с дороги, для большинства из них это, пожалуй, был первый раз, когда они вообще видели вооружённых хищников — и радости им это доставляло мало.

Он видел, как Уртблад ведёт жаркий спор с мышью в зелёном рясе — по крайней мере, жаркий он был со стороны мыши. Громадный барсук, непреклонный, как всегда, вёл свою половину беседы с невозмутимой уверенностью и размеренными жестами, столь же хладнокровно владея обстановкой, как и всегда. Затем они и несколько других зверей отступили с валов, чтобы немного погодя вновь появиться, выходя через главные ворота. Уртблада и мышь в зелёном сопровождали двое самцов-мышей в коричневых одеяниях, две белки, две выдры и второй барсук, точнее, барсучиха. Лорд-барсук проводил рэдволльцев к передовому отряду бригады лисов-мечников; Махус и леди Мина выступили вперёд, чтобы он их представил, покуда остальные войска старались изо всех сил выглядеть как можно более пристойно — задача не из лёгких.

Хотя знакомство началось довольно приветливо, дело быстро пошло не на лад, когда встал вопрос о том, пригласить ли Махуса в аббатство. Один из мышей принялся возражать — как раз достаточно громко, чтобы Махус и его собратья-лисы услышали, — «не думаю, что этого зверя стоит впускать в наш дом» — и это подхватили несколько других лесных жителей. Спокойная, сдержанная реакция меченосца на их нескрываемую подозрительность напомнила Миколе, отчего он так восхищается Махусом, несмотря на их разногласия. Окажись подобная неучтивость направленной на него самого, Микола, скорее всего, резко огрызнулся бы, но Махус сумел остаться учтивым и обходительным.

Один из его товарищей, лис чуть пониже ростом по имени Кошут, наклонился и шепнул:

— Для места, знаменитого своим гостеприимством, они что-то не больно его выказывают капитану, а?

— Да уж, не больно, — отозвался он. — Странно, право слово. Уртблад должен был пробыть здесь с… примерно со времени битвы с воронами, сдаётся мне. У него было предостаточно времени, чтобы убедить этих обитателей аббатства, что мы не причиним им вреда и что они могут впустить лиса в Рэдволл.

— Ага, может, у них были какие-нибудь особо скверные дела с нашим братом. Печально, но иные звери… Клянусь шкурой!

Вновь обратив внимание вперёд, Микола увидел, что вызвало отклик товарища. Рэдволльцы, судя по всему, согласились впустить Махуса в свой дом при условии, что тот расстанется со своим оружием. Вынув меч из ножен и вручив его одной из их белок, лис-мечник был ошеломлён не меньше своих хозяев, когда те, в свою очередь, явили свой легендарный Меч Мартина, держа два клинка бок о бок.

Мечи были почти неотличимы!

— Вот те на! — выдохнул вполголоса Микола. — Ты ведь не думаешь, что лорд Уртблад выковал его с исходного образца?

— Не пойму, как бы он мог, — ответил Кошут. — Насколько я когда-либо слыхал, он прежде в Рэдволле не бывал, и вряд ли он сумел бы создать его настолько точь-в-точь по одному лишь описанию. Может статься, тут кроется больше, чем видно на первый взгляд…

Микола не мог не согласиться. Хотя все лисы получали особой выделки мечи как часть своего положения (он до сих пор помнил ту безмерную гордость, что испытал, когда Уртблад вручил ему его меч, после долгой, изнурительной поры обучения, в течение которой ему удалось одолеть своих неровные ноги), клинок, что носил их предводитель, был на голову выше прочих: выкованный их повелителем-барсуком из особого металла, на диво стойкого к износу, с прекрасным красным камнем в навершии, отлитый в форму более царственную и великолепную, чем внушительные, но более простые клинки, что носили остальные в бригаде. То было поистине великолепное оружие и свидетельство того доверия и восхищения, что Уртблад питал к своему самому доверенному капитану. Как его меч мог быть настолько схож с прославленным клинком рэдволльцев, Микола постичь не мог.

Прежде чем Микола успел поразмыслить над этим глубже, Уртблад велел Махусу отвести войска к южной стене, чтобы разбить лагерь и отдохнуть, — приказ, что не мог прийтись более по нраву измотанным, покрытым пылью созданиям. Пока Микола шёл вперёд вместе с остальной бригадой, стараясь, чтобы его хромота была не слишком заметна обитателям аббатства, он увидел, что один из войсковых выдр отделился от своего батальона, судя по всему, с дозволения Уртблада, и стоял, обмениваясь горячими приветствиями с младшим из выдр на стороне рэдволльцев.

— Кто этот выдра? — спросил он у товарищей. — Кажется, я его узнаю́…

— Это Варнокур, наш новейший новобранец, — ответил Шройер, ещё один из его собратьев-лисов-мечников. — Он раньше был рэдволльцем, а может, вернее сказать, рэдволльцем на неполный час, покуда не сбежал странствовать по Стране Цветущих Мхов в погоне за приключениями. Слыхал, он оставил в аббатстве жену и сына, так что тот, с кем он резвится, должно быть, его отпрыск.

Иные из проходивших мимо солдат бросали презрительные взгляды на своего сконфуженного собрата-выдру за его совершенно неуставное поведение. Но, видя отца и сына, обнявшихся с такой явной радостью и любовью друг к другу, Микола не мог не улыбнуться.

* * *

Даже при том, что впереди маячил заслуженный отдых (кроме кротов, которых тут же приставили к делу — рыть отхожие канавы вдоль опушки леса), измотанные ратники быстро обнаружили, что своим положением они не слишком-то довольны. Большинство полагало, что их впустят в Рэдволл сразу же по прибытии или хотя бы снабдят частью его прославленных яств и питья, — и старшие командиры мало что делали, чтобы поколебать эти надежды. Но вышло так, что Уртблад лишь этим самым утром поведал рэдволльцам о том, что у него на службе есть хищники. Об их скором прибытии никакого предупреждения дано не было — судя по всему, дабы показать беспечным обитателям аббатства, как войско такой величины может застигнуть Рэдволл врасплох.

Хотя лорд-барсук, безусловно, доказал свою правоту, Микола желал бы, чтобы это обошлось без ночного форсированного марша, последовавшего сразу за теми двумя ужасными днями в бурю, и лис знал, что большинство его товарищей чувствуют то же самое. То, что они присягнули Уртбладу на верность и почитали его спасителем здешних земель, вовсе не означало, что они обязаны были приветствовать всякое его решение.

А поскольку Рэдволлу не дали никакой возможности приготовить для них припасы или снаряжение, северянам поневоле пришлось ещё какое-то время полагаться на сухари да добытую снедь. Но пуще того, обитатели аббатства всё ещё таили недоверие ко крысам, лисам и ласкам, что так внезапно на них нагрянули, и не выказывали особого намерения впускать их внутрь. Хотя Микола и понимал, что вряд ли можно ожидать, чтобы они разместили больше полутысячи зверей в своих стенах, не говоря уж о том, чтобы сыскать пристанище для этакого числа, он всё же надеялся, что рэдволльцы охотно протянут дружескую лапу и одарят отрадной улыбкой всех этих усталых, изголодавшихся и измождённых дорогой созданий, что проделали путь к их аббатству. Найти же вместо этого ворота Рэдволла запертыми у себя перед носом, изгнанными из этого легендарного приюта гостеприимства и открытости… что ж, это могло омрачить дух не хуже всякой бури.

У них не было иного выхода, кроме как смириться со своим положением и уповать, что их доброе поведение в конце концов убедит обитателей аббатства переменить своё мнение. Расположившись лагерем за южной стеной, солдаты разомкнули строй, и всякий отдыхал как мог. Иные воспользовались случаем вздремнуть в тени деревьев на лесной опушке, но большинство предпочло пообщаться с товарищами.

Что беспокоило Миколу, так это то, что его собратья-лисы мало что делали, чтобы поддержать этот товарищеский дух, — ни на пользу войскам, ни на пользу рэдволльцам. Рыжешёрстые блюстители порядка держались особняком, по своему обыкновению, обходя дозором окраины беспорядочного сборища в поисках признаков смуты, но не присоединяясь к своим подчинённым ни для разговора, ни для шуток, ни для совместной трапезы.

— Я ценю твою заботу о нижних чинах, — сказал лис Толар, пока они с Миколой прогуливались вдоль края лагеря, — но сейчас наш долг — просто нести дозор и следить, чтобы нас не осрамили перед зверями, на которых мы пытаемся произвести впечатление. — Второй лис кивнул в сторону верха стены, где виднелись лица десятков рэдволльцев, что изучали войско за пределами своего дома со смесью любопытства и тревоги. Хорошо бы, если вид выдр и ласок, что обмениваются байками, да крыс и землероек, что смеются вместе, немало поспособствовал бы тому, чтобы убедить их в дружелюбном, надёжном нраве наших подчиненных.

Ещё одна возможность расположить к себе рэдволльцев представилась в тот день ближе к вечеру, когда несколько предводителей аббатства были выведены для осмотра войска. Войскам был отдан строжайший приказ вести себя образцово; всякий, кто нанесёт обиду лесным жителям во время их обхода, получит выговор, рядом с которым тяготы недавнего пути покажутся сущими пустяками. При таких условиях встреча рэдволльцев и солдат вышла учтивой, но не особо тёплой или дружеской, ведь обитатели аббатства всякий раз нервно озирались, проходя мимо любого скопления хищников.

Тем не менее дело шло достаточно ладно, так что к исходу дня всех капитанов Уртблада — и лесных жителей, и «хищников» — пригласили в аббатство на ужин и на ночлег. С наступлением вечера Махус, Чермак, Абеллон, Мина, Сэйбрук и прочие высшие командиры отряда оставили свои войска, чтобы насладиться доброй едой и мягкими постелями Рэдволла.

* * *

Когда тьма опустилась на прекрасные леса Страны Цветущих Мхов — первая за много ночей, когда зверям-воинам был обещан долгий, настоящий отдых, — Микола отправился в одинокую прогулку по лагерю. К этому времени большинство солдат уже вернулись к своим отрядам, чтобы улечься на заслуженный сон, но в двух шагах от стены он набрёл на костёр, вокруг которого небольшая пёстрая компания созданий решила скоротать последние часы бодрствования за беседой.

Остановившись и привалившись к ближайшему дереву чуть поодаль от света костра, он решил пренебречь приличиями и подслушать зверей, что сидели к нему спиной.

— Это ж попросту несправедливо, — сказал крыс из компании, бросив завистливый взгляд на тёплое жёлтое сияние, что струилось из окон аббатства, видневшихся поверх стены. — Им-то можно наслаждаться всей этой вкуснотищей да тёплым, мягким тюфяком, покуда нам приходится обходиться этими помоями, — он с угрюмым выражением глянул на сухарь у себя в лапе, — да голой травой заместо постели.

— Ой, да заткнись ты, Трев! — отозвался землеройка. — Вы, крысы, прирождённые нытики; порой я и не пойму, как я вообще терплю марш во главе колонны ворчливых, горластых голохвостов.

Трев фыркнул, зыркнув на двух землероек в их кружке.

— Ага, будто вы, длинноносые карлики-мыши, чем-то лучше! Отродясь не слыхал, чтоб какие звери грызлись да брюзжали, как ваш брат. Разве Бремо не пришлось грозить, что спустит шкуру с ваших паршивых хребтов, коли вы не двинетесь с места прошлой ночью?

Землеройки остались не больно довольны тем, что их уличили в лицемерии, но прежде чем они успели выпалить столь же ядовитый ответ, оставшиеся двое членов их костровой пятёрки — хорёк и ёж — подхватили разговор.

— А как насчёт вас, ежей? — осведомился хорёк. — Вы упирались выходить в путь не меньше всяких землероек, ваши командиры едва не за иголки на башке вас волокли, чтоб вывести на дорогу, покуда вы всю дорогу ныли да стонали. Я-то всегда думал, что вы вроде как из этих благонравных, простых, приземлённых, добропорядочных типчиков, вы да ваши кроты…

Ёж вскинул лапы и рассмеялся.

— Эй, мы можем быть столь же вредны да упрямы, как вы, хищники, коли уж захотим, а поскольку мы такие «приземлённые» типчики, нам туго приходится приспосабливаться к тиранам-командирам, что распоряжаются нашей жизнью да прерывают наш сладкий сон ради ночных маршей. А что до добропорядочности… ну, скажем так: от кротов я слыхал такие шуточки, что от них покраснели бы даже крысы Лорша!

Компания дружно, посмеялась над этими словами. Один из землероек полез в свой заплечный мешок и вытащил бурдюк с вином.

— Раз уж ты такой смельчак, Элби, не желаешь ли отведать вот этого?

— А что это? — спросил ёж.

— Да так, вино, что я выменял у семейки полёвок с неделю назад. Вправду недурственное.

Элби принял бурдюк и выжал себе в рот струю красной жидкости.

— М-м… объедение, — сказал он, облизнув губы. — Спасибо.

Ёж передал булькающий бурдюк обратно хозяину, и две землеройки какое-то время делили его между собой, покуда крыс Трев не спросил, достанется ли отведать и им с хорьком.

— Да немного уж и осталось, — таков был ответ. — Опять же, не больно-то умно, сдаётся мне, делиться этим с кем, кроме как с достойными добрыми зверями. Кто знает, что может стрястись, коли оно перейдёт за губы вашего брата? Помнишь, что сталось с тем горностаем, что теперь на цепи при своём дружке-мыше?

Лицо Трева помрачнело.

— У Броггена были нелады с этаким делом. А у нас с Улиамом нет, — сказал он, разумея своего товарища-хорька. — Но да, пожалуй, и впрямь чересчур ждать, чтоб вы поделились последними каплями вина с ворчливыми, горластыми голохвостами, которым прошлой ночью пришлось тащить на закорках ваши достойно-добропорядочные задницы…

— О-о-о! В точку, Трев! — хихикнул Улиам.

Землеройка рассудил, что тут не поспоришь, и одолжил крысу почти пустой бурдюк. Покуда Трев довольно глотал жидкость, Улиам бросил на него обеспокоенный взгляд.

— Что-то я не уверен насчёт этого, Трев. Ты ж знаешь, что иные из капитанов думают про выпивку на службе…

— Ну так капитанов-то тут нет, а? Они там, в аббатстве, столуются знаменитой рэдволльской снедью, небось наслаждаются лучшими напитками, какие только сыщутся в этом месте. Раз уж они рады бросить нас мёрзнуть на улице, — заключил он, предлагая последние остатки вина хорьку, — то, сдаётся мне, мы вправе устроить себе малость собственного веселья.

Улиам пожал плечами и принял предложение друга, осушив последние капли вина. Землеройка уныло наблюдал.

— Вот и не стало последнего из выдержанного винца Страдвика…

— И не могло оно достаться зверям достойнее! — весело сказал хорёк, возвращая теперь уже совершенно пустой бурдюк.

Второй землеройка, что до сих пор хранил молчание, наконец подал голос в общей беседе.

— Не уверен, что умно этак непочтительно отзываться о наших капитанах, Трев. Знаю, они бывают вроде как суровы и всё такое, но они всё ж таки наши командиры, что провели нас к победе через несчётные битвы. Как думаешь, что бы они сделали, услышь они, как ты этакое про них говоришь у них за спиной?

— Нынче ночью на то немного шансов, коли ты не приметил. — Крыс кивнул в сторону краснокирпичного аббатства.

— Капитаны — не единственные командиры в округе, и я уверен, что командиры чином пониже отнеслись бы к этаким речам ничуть не благосклоннее…

— Командиры-то нас, рядовых зверей, как только не обзывают, — вставил ёж Элби. — «Ленивые задницы», «паршивые бездельники», «трусливые слабаки»… Ясное дело, по большей части в шутку, но это не то чтоб та шуточка, что нам, простым зверям-солдатам, по нраву. Коли уж они сами не из крепкого теста, чтоб стерпеть пару-тройку колкостей в свой адрес, то и в командиры им идти не след.

Трев обратился к землеройке.

— И даже ты не можешь не признать, Фингалл, что эти начальники бывают порой сущими сухарями. Коли мы говорим о них этак, когда их нету рядом, то это вернее означает, что беда в них, а не в нас.

— Беда? Какая ещё беда? — Фингалл прозвучал так, будто счёл слова товарища граничащими с изменой. — Коли ты так презираешь своих начальников, чего ж ты вообще утруждаешься за ними идти?

— То, что они мне порой не по нутру, не значит, что я их не уважаю, — возразил крыс, — или что я не понимаю, что на поле боя они отменные вожаки. Это лишь значит, что я не вижу проку всё время быть перед ними этаким угодливым, особливо когда я наслаждаюсь приватными беседами с товарищами, в кои им нечего совать нос. Хотел бы я только, чтоб они оставляли нас в покое в делах, что их не касаются.

Элби усмехнулся.

— Особливо эти лисы-мечники. То есть, я восхищаюсь их умением махать мечом не меньше всякого, но, клянусь шкурой, до чего ж они бывают спесивы да высокомерны! Держатся особняком от нижних чинов, ведут себя, будто они лучше всех нас, остальных…

Трев рассмеялся и кивнул в знак согласия.

— В этом ты прав, колючий зад! Ага, немало наших командиров бывают такими, но эти лисы всех их за пояс заткнут по этой части. Да что там, услышь один из этих метёлкохвостых наши разговоры, бьюсь об заклад, они бы…

— Приказали тебе намотать двадцать кругов вокруг стен аббатства?

Звери вокруг костра едва не выскочили из собственных шкур при звуке голоса Миколы, не сообразив, что лис-мечник как-то ухитрился подкрасться к их сборищу, несмотря на свою хромоту. Переведя дух, звери-солдаты уставились на лиса, чьё суровое выражение ничуть их не успокоило. Трев поднялся, нервно пытаясь спасти положение.

— Я… прости, Микки! Мы просто шутили. Мы вовсе не хотели…

Микола улыбнулся оробевшим зверям.

— Всё в порядке; вам ничего не грозит. И вы, по правде, правы: командиры и вправду порой бывают чересчур властными. Сиди я тут с вами, я, верно, первым бы и согласился.

Он перевёл взгляд на землеройку, что предлагал товарищам бурдюк.

— Однако, хоть вы, безусловно, и вправе пропустить малость выпивки, чтоб расслабиться, помните о мере. Причина, по которой многие командиры не одобряют выпивки, в том, что у нас и прежде бывали беды с несколькими бойцами, что не умели с ней совладать, — не с одним только Броггеном. Уж мне ли не знать; иными из них мне самому доводилось заниматься. А теперь вам всем, пожалуй, стоит попробовать поспать. Вы заслужили долгий ночной отдых после трудного похода, и я советую вам им воспользоваться.

Он повернулся, чтобы вернуться к своим собратьям-лисам, бросив взгляд назад, на солдат, вздохнувших с облегчением оттого, что подслушать их разговор случилось именно этому командиру.

— И не тревожьтесь: я уверен, что рэдволльцы скоро одолеют свою настороженность, и вы будете наслаждаться их гостеприимством не меньше, чем капитаны, что сейчас там, с ними.

С этими словами Микола зашагал обратно, чтобы отойти ко сну, обращаясь в ковыляющую тень на фоне сгустившейся ночи, покуда не исчез совсем.

* * *

На это ушло несколько дней, но в конце концов предсказание Миколы сбылось.

В утро их прибытия Уртблад сообщил рэдволльцам, что его солдатам нужна баня, ведь их наспех устроенное омовение в реке Мшистой не смогло вполне выполоскать всю грязь из их шерсти. Предводители аббатства твёрдо стояли на своём отказе впустить всё войско в свой дом и вместо этого измыслили порядок, при котором вёдра, бочки и лохани воды из их пруда выносили к поджидавшим войскам, которые пользовались случаем смыть с себя всю дорожную пыль.

Вскоре после обеда, на лугу за южной стеной аббатства, северяне приступили к своим первым учениям с момента прибытия. Эти воинские упражнения, в которых участвовали и лесные жители, и хищники Уртблада наравне, были столь яростными и неистовыми, что наблюдавшие рэдволльцы поначалу приняли вспышку деятельности за мятеж внутри войска. Покуда их подчинённые ожесточённо упражнялись каждый в своём видовом полку, лисы-мечники держались особняком, как и во множестве иных дел, приберегши укромное местечко в ближнем лесу для собственных упражнений в тот вечер. Махус и его бригада ещё не были готовы позволить обитателям аббатства наблюдать за их собственными учениями.

На третий день рядовые войска Уртблада наконец впервые отведали прославленной рэдволльской снеди — повара аббатства всё утро трудились, чтобы снабдить каждого солдата половиной каравая хлеба вместе с изрядным количеством всевозможных джемов и фруктовых намазок. По рэдволльским меркам то была снедь простая, но восхищённые лица и глубокое излияние благодарности ясно давали понять, сколь роскошной казалась эта снедь зверям-солдатам на вкус. Позднее в тот день, покуда продолжались учения, двое воинов Рэдволла попробовали свои силы в поединке со скованной парой мыша и горностая — Янсом и Броггеном, — в напряжённой, драматичной схватке, о которой в обоих станах будут судачить ещё много дней после.

И наконец, когда над аббатством занялась заря четвёртого дня, предводители Рэдволла решили распространить своё гостеприимство на всех до единого созданий войска Уртблада. Солдаты будут входить в аббатство по очереди, группами примерно по сотне зараз, и каждой будет отведён один час, чтобы насладиться всем, что мог предложить Рэдволл. Им было велено оставлять оружие снаружи, ведь их хозяева всё ещё не желали видеть в своих стенах столько вооружённых хищников. Но кто мог бы посетовать на подобный уговор, когда взамен им дозволялось угощаться самой отменной едой и питьём, охлаждать лапы в пруду, отдыхать на роскошной, мягкой траве и попросту впитывать тёплую, дружелюбную атмосферу этого знаменитого приюта мира и уюта, настолько далёкого от суровой военной жизни Северных Земель, насколько только можно вообразить?

— Береги-ись!

Микола замер посреди двора аббатства, оторвав взгляд от своей полной тарелки — орехового хлеба с жёлтым сыром, салата, заправленного пряными сливками, и ломтя кротовьего фирменного пирога, — как раз вовремя, чтобы увидеть, как верхушка могучего вяза исчезает за юго-восточной стеной. Тот вяз и повергнутые в то утро его собратья простояли почти столько же, сколько и сам Рэдволл, — так, по крайней мере, слыхал Микола, — и в последних поколениях служили здешним белкам укромной тропкой через стены аббатства. Именно по настоянию Уртблада — той самой причине форсированного марша войска, чтобы нагрянуть на Рэдволл без предупреждения, — эти деревья теперь срубались, дабы лишить возможности воспользоваться ими всякого потенциального лазающего по деревьям врага, что мог бы застать аббатство врасплох. Даже Александр, предводитель беличьего патруля Рэдволла, не смог удержать своего сопротивления их вырубке. Разумеется, весьма тёплое знакомство, что Алекс свёл с леди Миной, вероятно, помогло ему увидеть ошибочность своих взглядов — да настолько, что теперь он и сам лично надзирал за устранением этих древних лесных великанов.

Взвесив тарелку в одной лапе и кружку клубничного эля в другой (рэдволльцы решили не подавать ничего покрепче при этаком количестве хищников среди них), он направился к восточным лужайкам, чтобы отыскать местечко, где можно было бы присесть и насладиться трапезой. Раз уж меча при нём не было, особого смысла делать вид, будто он на службе и начеку, не было, и он мог проникнуться общим духом не хуже любого простого зверя-солдата.

— Эй, не против, если я к тебе присоединюсь?

Лиам подошёл к нему, неся собственную нагруженную тарелку.

— Разумеется, — ответил лис-мечник. — Я всегда рад приятному обществу!

Проходя мимо последнего стола, уставленного фирменными яствами Рэдволла, они увидели Волкорама, что рьяно угощался всякой снедью, какая попадалась ему на пути. То была уже четвёртая смена северян, чей черёд настал побывать внутри аббатства. Махус и Цермак опасались впускать печально известного своей склонностью к неприятностям крыса в дом их хозяев, но об отказе одним солдатам во входе при допуске других не могло быть и речи, а потому они решили отправить Миколу и Лиама в той же самой группе. Как двое зверей, что имели на него наибольшее влияние, — так поступить казалось благоразумным.

— Может, тебе не стоит нагружаться этакой уймой лакомств…

Волкорам обернулся на слова лиса. Тарелка его была набита едой до того, что та едва не сыпалась через края, — зрелище, что снискало презрительные взгляды нескольких менее сдержанных обитателей аббатства.

— Эй, мы ж в этом аббатстве впервые, так что я попользуюсь их гостеприимством, покуда могу. А раз уж они этак долго держали нас снаружи своих стен, то оно и по справедливости, что нам можно угоститься приличной трапезой…

— И всё же не больно-то вежливо этак жадно себя выставлять. И помни: эти звери только что решили пригласить нас в свой дом, невзирая на свои подозрения, как раз затем, чтобы своими глазами увидеть, честные ли мы, надёжные да учтивые создания. Расхаживать этак, загребая их снедь, — пожалуй, не лучший способ их к себе расположить.

На миг показалось, будто Волкорам вот-вот вспыхнет гневом от этого упрёка. Но, к безмерному облегчению Миколы, крыс быстро вспомнил свои уроки минувшей недели и со стыдом опустил взгляд на свою переполненную тарелку.

— Может, мне стоит кое-что положить обратно…

— Класть обратно на их столы снедь, что ты облапал своими сальными лапами? Вот это было бы страсть как утончённо, — со смехом вставил Лиам. — Не-а, бери что взял и наслаждайся сытной трапезой теперь. Только помни, что впредь надо быть малость поменьше обжорой.

Приметив свободное местечко ближе к восточному двору, лис позвал двух крыс присоединиться к нему там, чтобы разделить трапезу вместе. Дойдя до места, Микола и Лиам собрались было усесться в тени плодовых деревьев на южном краю сада, но тут заметили, что Волкорам застыл на месте с нервным выражением на морде.

— Что стряслось, Волча? — спросил Лиам.

— Э-э… командир, а нельзя ли нам сесть где в другом месте? — спросил в ответ Волкорам, кивком указав на предмет своей тревоги.

Тут Микола и Лиам увидели, что вызвало у крыса этакое беспокойство. Близ сада, у стены, стоял ряд деревянных ульев, поставленных рэдволльцами, и их обитатели весело жужжали в воздухе вокруг построек.

Несколько сезонов назад в северных землях, когда они разбивали лагерь, Волкораму выпало несчастье усесться на сердитую осу и получить прескверный укус в зад. Зрелище того, как он скакал, взвизгивая от боли, вызвало громовой хохот у десятков солдат, что тому свидетельствовали, а это, в свой черёд, повело к новым дракам и перепалкам, а за ними, разумеется, и к новым наказаниям, наложенным на Волкорама. Весь этот случай был для него весьма обидным, и с того дня он таил затаённый страх перед осами, пчёлами и прочими жалящими насекомыми, предпочитая обходить их как можно дальше стороной.

— Разумеется, Волкорам, — сочувственно ответил лис. — Бьюсь об заклад, на северной стороне сада ничуть не менее славно.

Трое спутников перебрались на новое место, устроившись под яблоней. Там они принялись за рэдволльскую снедь, которая, пожалуй, была лучшей из всего, что кому-либо из них доводилось пробовать, и наблюдали за миром вокруг, глядя, как их товарищи снуют туда-сюда, отведывая всё, что Рэдволл мог предложить по части еды, питья, тепла и гостеприимства. Их хозяева из лесных жителей держались малость боязливо вблизи зверей-солдат, но порой превозмогали эту робость настолько, чтобы завязать с ними беседу (в частности, юный мыш в зелёном одеянии послушника, похоже, чудесно поладил со скованной парой, Янсом и Броггеном), а детвора бегала с хохотом и играла, пусть и под неусыпным оком здешней матушки-барсучихи, что заботилась, как бы они не подобрались слишком близко к кому-либо из гостей. То был день, что заставлял зверя радоваться, что он живёт на свете, и забыть, что за этими стенами существует мир посуровее, — забыть напрочь о форсированных маршах под дождём и по грязи, о гложущем голоде, что можно утолить лишь пресными сухарями, и о беспощадном, кровавом и хаотичном неистовстве битвы.

Волкорам первым нарушил молчание:

— Красивое зрелище, а?..

Двое его спутников воззрились на него, немало удивлённые тем, что услышали этакое нежное, светлое замечание от резкого, неотёсанного крыса.

— Ага, что верно, то верно, — согласился Лиам. — Такой разительный контраст с той жизнью, что мы, северяне да хищники, обыкновенно ведём, что почти и не верится. — Он малость тревожно огляделся и понизил голос, будто боясь, как бы кто не подслушал его слов. — Мне бы, право, не след об этом сплетничать, но я тут давеча слыхал, как иные из моих приятелей, в том числе кое-кто из начальства, обмозговывали мыслишку бросить войско лорда Уртблада и осесть тут насовсем.

Микола выглядел изрядно ошеломлённым тем, что кто-то этак открыто высказывает подобные, почти изменнические, мысли.

— Быть не может, чтоб они всерьёз? — ответил лис, стараясь быть как можно более сдержанным. — Оставить дело лорда Уртблада в этакий решающий час? Им и в шутку-то не следует говорить про такое!

Лиама, похоже, немного озадачило отношение Миколы, но он всё же решился нажать на эту тему.

— Должен признаться честно, Микки, но я могу понять их мысли. Я говорю потише, чтоб не навлечь на них беды, а не оттого, что нахожу их идеи изменническими или вроде того. То есть, они привыкли к суровости да постоянной опасности солдатской жизни. Прийти сюда, в место, где всё так мирно, снеди вдоволь, а жизнь кажется такой лёгкой да приятной… Не говори мне, что ты сам не чуял этакого соблазна. Или хотя бы не задумывался, каково бы тебе жилось тут.

Микола начал было отвечать, но Волкорам его опередил.

— Я-то уж точно чуял… — Теперь, когда настал его черёд ловить на себе ошеломлённые взгляды, он добавил: — Знаю, знаю… Это просто моя мечта такая. К тому ж, я знаю, что этакого скверного зверя, как я, они бы нипочём не приняли в свой дом.

Поразмыслив несколько мгновений над словами товарищей и осознав, что нет нужды так тревожиться из-за праздных грёз, Микола добродушно усмехнулся, чтобы разрядить обстановку.

— Клянусь шкурой, я в окружении изменников! — Заметив, что крысы по обе стороны от него, похоже, не уверены, шутит он или нет, он положил лапу на плечо каждому из них. — Вы оба правы; всякий зверь, будь у него выбор, предпочёл бы жизнь в этаком месте военной службе. — Он снова посерьёзнел. — Но мы должны помнить, что хотя пребывание в Рэдволле и вправду может заставить забыть все тревоги внешнего мира, оно не заставляет их исчезнуть. Это аббатство, быть может, и малый островок мира и изобилия, но оно именно таково — малый островок, — а бо́льшая часть земель, от Северных земель до Страны Цветущих Мхов и до Южного королевства, по-прежнему погружена в войну и нищету. И такими они и останутся, если мы бросим свой долг, чтобы осесть и зажить лёгкой жизнью, в какой отказано большинству созданий. Наш долг — сражаться и бороться, проливать кровь, пот и слёзы, чтобы однажды все земли стали такими же мирными и процветающими, как это прекрасное аббатство. Предстваьте себе! Мир, где всякий зверь может лечь спать сытым и довольным, в спокойной уверенности, что ему ничто не грозит со стороны разбойников, работорговцев и грабителей-орд, где эти бывшие разбойники и работорговцы вместо этого трудятся бок о бок со своими прежними жертвами на благо всех, где всякий зверь обходится с другим с уважением, невзирая на племя. Именно такой мир мы и пытаемся построить. Разве не стоит он того, чтобы за него сражаться и страдать? Разве не стоит он того, чтобы за него умереть?

Крысы какое-то время молча смотрели на него после того, как он закончил, поражённые его красноречием и той картиной, о которой он говорил. Затем Волкорам ухмыльнулся.

— Ты это загодя отрепетировал или и вправду способен выдавать этакие напыщенные речи в единый миг?

— Ага, — добавил Лиам, — на мгновение почудилось, будто я слушаю Махуса! А то, может, и самого лорда Уртблада!

Компания разразилась хохотом над подтруниванием крыс, и Микола вместе с ними — он умел принять добродушную шутку в свой адрес. Когда их гогот стих, он ответил:

— По правде, я и вправду упражнялся прежде в этаких высокопарных речах, в некотором роде. Вы удивились бы, до чего часто мне приходится воодушевлять войска размашистыми картинами всего, чего мы надеемся достичь. Со временем это сложилось в речь, которую я подгоняю под случай.

— И всё же это правда, — сказал Лиам. — Это и впрямь мечта, за которую стоит сражаться. Молю все судьбы, чтоб мне довелось дожить до того дня, когда она исполнится. Хотя в этом никогда нельзя быть уверенным, особливо коли ты боец…

— Это, к несчастью, тоже правда, — согласился лис. — Но по крайней мере мы оставим после себя мир получше. И когда мы окажемся в Тёмном Лесу, если такое место существует, мы сможем присматривать за живыми, что вкушают плоды наших трудов, и чувствовать их благодарность. Тоже неплохо, чего ждать впереди.

Почувствовав, что беседа, пожалуй, повернула чересчур в отвлечённые материи для отрады его спутников, он повернулся к падкому на неприятности грызуну слева от себя.

— А что до того, что ты скверный зверь, Волча… Что ж, полагаю, это в известной мере правда, отрицать нет смысла. Но за эти прошедшие дни я видел, сколько сил ты вложил в то, чтобы это переменить, и я знаю, что Лиам тоже это видел. Я знаю, как ты вызвался нести на спине ту землеройку всю ночь напролёт во время марша, как ты уходил прочь, когда над тобой глумились и тебя задирали, вместо того чтобы отвечать в гневе, как ты сумел признать свои изъяны и взять на себя ответственность.

Волкорам не мог не залиться краской от этих слов.

— Да это… это, право, пустяки…

— Нет, не пустяки! Я уж говорил тебе прежде, до чего иные из других командиров сомневаются, что ты когда-либо исправишься. Так вот, по-моему, ты на верном пути к тому, чтобы раз и навсегда доказать им обратное!

Волкорам взглянул на него, и лицо его сияло надеждой и чистейшей, беспримесной гордостью.

— Ты… ты и вправду так думаешь?

— Я не был бы достоин носить чин лиса-мечника, да и что бы то ни было ещё, если б не думал. Я горжусь тобой, Волкорам, и говорю это искренне. Никогда этого не забывай и пусть это вдохновляет тебя не бросать тех добрых стараний, что ты явил с самого нашего разговора под той елью неделю назад.

Откинувшись на яблоню, чтобы насладиться остатками пирога, он добавил ещё несколько слов для пущего впечатления.

— А теперь давайте наслаждаться этой чудесной едой и питьём и всем гостеприимством Рэдволла, покуда можем. Мы это заслужили. А когда придёт пора снова выступать, мы сможем сохранить память об этом как идеал, какого желаем для всех земель. Величайшее, что дал нам этот визит, — это надежда, а надежда и есть самое важное, что нам нужно хранить в сердцах на протяжении всех наших совместных странствий и тягот.

На сей раз его слова не встретили никаких колких замечаний, ибо двух крыс они тронули так искренне, что не было нужды разряжать обстановку. Они просто последовали совету друга — ибо теперь Микола был уверен, что Волкорам и вправду видит в нём именно друга, — и принялись за снедь, после чего были рады отдохнуть и понаблюдать, как мир течёт мимо, дожидаясь призыва покинуть Рэдволл, чтобы уступить место следующей группе.

Хоть раз жизнь, казалось, шла ровно в верном направлении…